Текст книги "Лето, когда мы пропали"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Я пишу Хейли, что все-таки не смогу поехать в Лос-Анджелес, а она спрашивает, не шутка ли это. Когда я говорю ей, что нет, она просто пишет: «Пошла ты к черту, Джулиет» – и больше ничего не спрашивает.

Что ж… это вписывается в общую картину.

Я только что потеряла единственную подругу. Я остаюсь в Родосе. Я пойду на эту чертову стажировку.

Я была права, когда сделала ставку на Люка, а не на себя. С момента появления на свет я постоянно слышу, что лучше бы я вообще не появлялась.

Сегодня я с этим согласна. Я никогда отсюда не уеду.

* * *

Донна летит в Сан-Диего, тратя на это деньги, которых у них почти нет. Из-за расходов на операцию, которую не покрывает страховка, и на поездку деньги у них на пределе.

Я остаюсь дома присматривать за пастором. До возвращения Донны я каждый день езжу на велосипеде в продуктовый магазин и пытаюсь уравновешивать пакеты на руле, чтобы довезти их до дома. Все было бы проще, если бы у меня были водительские права. Я убираюсь и готовлю ужин, а пастор рассматривает наши совместные приемы пищи как прекрасную возможность напомнить мне о важности благотворительности и благодарности, отдачи и служения.

Впрочем, я не сержусь из-за этого. Я ничего не чувствую, когда он говорит. Я ничего не чувствую, когда вообще кто-либо говорит. Сердце словно заковано в лед.

Дэнни несчастен, хотя операция прошла просто отлично.

– Я просто не пойму, почему это случилось, – с грустью произносит он.

– Что ты имеешь в виду? – Почему мне, черт возьми, ответ совершенно очевиден: он получил сильный удар в бок, а колени у него были слишком слабые. Такое в футболе не редкость.

– Я сделал все, что должен был. – Его голос становится тише. – Знаешь, я постоянно наблюдаю, как друзья годами занимаются тем, чем им хочется, и я представил, что наконец наступит мой час. Я представил, что буду вознагражден. Что я наконец-то выйду на поле в этом сезоне и сыграю действительно хорошо, и все изменится.

Это кажется невероятно наивным, и все же… я понимаю. В фильмах те, кто поступает правильно или проявляет больше всех усердия, в конце концов побеждают. Однако в реальной жизни, когда ты поступаешь правильно, никто даже не замечает.

– Твой отец сказал бы, что доброта – сама по себе награда. – В моем голосе не хватает убежденности.

– О да.

В его скупом ответе я слышу другое: «Этой награды недостаточно. Есть награды получше, но они достаются тем, кто не старался так же усердно, как я».

– Знаешь, я думаю, ты могла бы проявить больше сочувствия, – добавляет он.

– Дэнни, я не хотела быть…

– Мне надо идти. Мама только что приготовила ужин. Она хочет, чтобы ты позвонила ей позже и рассказала, как там отец.

Он нажимает отбой, и я молча глазею на пустые стены своей комнаты. Внутри царит такая же абсолютная пустота.

Любопытно, каково было бы, если бы хоть один человек на свете беспокоился обо мне так, как Аллены беспокоятся друг о друге и о самих себе. Каково бы было, если бы кто-то сказал: «Джулиет, ты не выглядишь счастливой. Ты устала? Ты еще чего-то хочешь от жизни?»

Такой человек, которому не все равно, есть. Единственный, кто ставил меня выше всех остальных. Но он просто не мог показать это людям.

Может быть, во мне все-таки что-то есть. Просто то, что я хотела бы повесить на стены и о чем хотела бы спеть в песнях, я тоже не могу показать людям.

Дэнни молод и здоров. В течение недели он встает на ноги, так что Донна возвращается, но жизнь не сильно налаживается.

У меня начинается стажировка, и она оказывается своего рода адом. Учитель музыки, мисс Джонсон, из тех людей, кто заставит вас возненавидеть все, чему они учат. В мои обязанности входит: сделать копии, навести порядок в классе и сопроводить непослушных детей к директору, но она все равно ведет себя так, словно я ей в тягость. Мне все равно… пусть будет так.

Я уже выплеснула наружу то немногое, что могла предложить людям, но все пропало даром.

Дома пастору не становится лучше. Он хрипит всякий раз, когда поднимается по лестнице, и все чаще сидит в любимом кресле, а мы с Донной подносим все, что ему нужно. Грейди часто бывает у нас, он затаился, как витающая над домом смерть, и пускает слюни при мысли о том, что сможет прийти на смену пастору, как только закончится его наставничество.

– Займись миссионерской работой, – советует ему пастор в один из вечеров, когда Грейди слишком разоткровенничался о своих намерениях.

– Я даже мог бы провести службу в воскресенье, если захотите, – говорит Грейди.

– Наберись немного опыта. А когда мы с миссис Аллен снова вернемся в Никарагуа через пять лет, ты сможешь занять мое место. Женись на Либби. Никому не нужен неженатый пастор.

Донна похлопывает его по руке.

– Не лезь к нему, дорогой. Либби того же возраста, что и Дэнни. Но я подозреваю, что через два лета, когда все выпустятся, мы сыграем не одну свадьбу.

Она улыбается мне, а я застываю, вцепившись в кухонную столешницу. Да, я знала, что все идет именно к этому. Просто это всегда казалось очень отдаленным.

Вот только два лета – это чертовски, чертовски мало.

* * *

В конце октября Дэнни снова получает разрешение вернуться к тренировкам с командой, но дела продвигаются не так, как он надеялся.

– Этот новый первокурсник, которого они привезли из Техаса, выходит в стартовом составе, – говорит он. – Я здесь уже два года и ни разу не выходил в стартовом составе. А летом этого парня арестовали за какую-то дурь, и это было не впервые. Разве это справедливо?

– Не справедливо. – Жизнь не справедлива. Большую часть своего детства он жил в семьях, где много грязи и мало еды. Я не уверена, что даже сейчас он что-нибудь поймет.

Ему разрешили поехать с командой на игру против «Фресно Стейт» в трех часах езды. Пастор и Донна решают не ехать, якобы из-за долгой дороги, хотя я подозреваю, что пастор просто не сможет забраться на трибуны.

Думаю, мне тоже лучше было бы не ехать. Может быть, если я притворюсь, что Люка не существует, и буду притворяться довольно долго, я наконец перестану скучать по нему. Но когда Дэнни умоляет меня приехать, я не могу отказать.

Чтобы добраться до отеля во Фресно, я еду на трех автобусах и такси, поэтому оказываюсь на месте только в девять вечера. Команда как раз возвращается с ужина, когда я вхожу, но я сразу пониманию, что что-то не так. Дэнни не улыбается, когда замечает меня, а Люк просто резко разворачивается и уходит, сжав кулаки.

– Пойдем, – говорит Дэнни, хватая мою сумку. Я не понимаю, в чем причина его мрачного настроения. Он уже зарегистрировал меня, так как из-за возраста я не могла снять себе номер. В животе все скручивается от напряжения при мысли о том, что Люк мог рассказать ему о визитах в закусочную этим летом или упомянуть последний вечер на пляже, когда мы почти поцеловались. Ничего такого не было, но выглядит, конечно, не очень здорово, что мы это от всех утаили.

Он открывает дверь карточкой-ключом и садится на край кровати, обхватив голову руками.

– Я попросил Скотта, координатора нападающих, ввести меня в игру, потому что ты приезжаешь. Он отказал. Они не будут продлевать мне стипендию.

Я сажусь рядом с ним и сжимаю его руку.

– Мне жаль. – Про себя я благодарю бога, что не уехала в Лос-Анджелес, как планировала. Думаю, нет худа без добра: мне не удалось уехать в Лос-Анджелес, и теперь я должна быть здесь с Дэнни в трудную минуту – возможно, так я верну ему хоть какую-то часть долга.

– Я не понимаю. – Его голос срывается, когда он крепче сжимает голову. – Что я сделал не так? За что меня наказывают?

На ум приходят только банальности, которые бы сейчас сказали пастор и Донна: «Пути господни неисповедимы; когда Господь закрывает дверь, Он открывает окно».

Мне всегда противно их слушать, они воспринимаются не как попытка утешить, а как предупреждение, что я достаточно нажаловалась и пора прекратить.

Я могла бы попробовать сказать, что его не наказывают, что трудности случаются в жизни и его трудности не такие уж и серьезные – Люк пережил гораздо больше, чем Дэнни, – но для этого сейчас тоже не время.

– Мне так жаль, Дэнни. Я даже не знаю, что сказать. – Я кладу голову ему на плечо.

– Иногда кажется, что ты – единственная часть моей жизни, которая сложилась правильно, – говорит он, поднимаясь. Он подходит к мини-холодильнику и достает маленькие бутылочки с водкой, открывает одну и выпивает, не говоря ни слова, морщась от жжения.

Потом открывает следующую.

– Что… ты делаешь? – шепчу я. – Ты же не пьешь.

Он опрокидывает вторую и снова тянется к холодильнику.

– Хочешь одну? Тебе же всегда хотелось со всеми выпить. Вот он, твой шанс.

Я хмуро на него смотрю, сбрасывая туфли и подгибая под себя ноги.

– Может, я и хотела выпить пива на вечеринке, Дэнни, но это должно быть весело. Не пить чистую водку со злости.

– У нас закончилась водка. – Он достает еще бутылочки. – Теперь я пью чистый джин.

В животе снова все сжимается от напряжения. Я рада сидеть с ним здесь; рада, что пытаюсь подбодрить его в трудную минуту, но мне совершенно не нравится то, что он делает.

– Остановись, пожалуйста. Это не ты.

Он ставит нераспечатанную бутылочку джина на стойку.

– Меня достало все время поступать правильно. От этого все равно нет никакого толку.

Он проглатывает джин, затем поворачивается, подходит ко мне и поднимает на ноги, а потом целует до боли крепко. Рот у него открыт, язык ищет мой. Мне неприятно, я чувствую неловкость и принуждение. Это то, чего я не хочу, и то, чего даже он на самом деле не хочет. Он слишком крепко меня сжимает, лязгает зубами о мои.

Я отталкиваю его.

– Дэнни, мне больно.

– Прости-прости, – говорит он, притягивая меня обратно к себе.

Он снова меня целует, на этот раз нежнее. Это все равно не то, чего я хочу, но я не могу признаться в этом.

Он тянется рукой, чтобы обхватить грудь, затем скользит ниже, к пуговице моих джинсов.

Я хватаю его за запястье.

– Что ты делаешь?

– Я хочу этого, – говорит он, расстегнув пуговицу. Он тянет бегунок молнии вниз. – Меня достало все время поступать правильно.

– Я… – Я запинаюсь и чувствую подступающую панику. – Я не уверена, что это хорошая идея. Ты сейчас сильно злишься, но, когда успокоишься, можешь пожалеть об этом.

– Мне просто не приходило это в голову. – Он стягивает мои джинсы до середины бедра. – Я думал об этом много месяцев. Когда родители сказали, что не приедут, я понял – это знак.

Похоже, он замечает только выгодные для себя знаки.

Его пальцы скользят по моим трусикам.

– Я говорю правду, – добавляет он. – Это не спонтанное решение.

Мне все равно так не кажется, и я… этого не хочу. Каждой клеточкой тела я чувствую, что не хочу этого, но что я могу сказать? Мы вместе уже три года. Именно я говорила, что хочу этого, и я уже не девственница – мне не нужно что-то оберегать.

Поэтому, когда он тянет меня к постели, я поддаюсь. Когда он снимает джинсы, я делаю то же самое. Я всегда представляла, что, когда наконец-то предстану обнаженной перед Дэнни, это будет чувственно. Соблазнительно. Что он сойдет с ума, просто взглянув на меня. Но все происходит неуклюже и методично, словно мы раздеваемся для осмотра. Когда он забирается на постель в одних боксерах, я до сих пор в толстовке.

– У нас ничего нет, – говорю я, оттягивая время и надеясь на пощаду в последнюю ми– нуту.

Он тянется к джинсам.

– Я взял презервативы у Люка.

Это объясняет поведение Люка, когда я приехала. Его гнев. Черт тебя подери, Люк, за то, что у тебя вообще с собой есть презервативы. За то, что осуждаешь меня, хотя сам годами занимаешься этим без перебоя.

Дэнни забирается на меня, и я прижимаю липкие ладони к кровати, стараясь не обращать внимания на то, как все скручивается внутри. Это из-за Джастина? Я не могу знать наверняка, но думаю, что не поэтому. У нас с Дэнни были моменты, когда я была более чем готова – как в женском клубе в прошлом году, – но сейчас? Такое чувство, что этого просто не должно происходить.

Он стягивает с меня трусики, прежде чем снять с себя боксеры. Я думаю, что будет дальше, – предполагаю, что он полезет мне между ног или под лифчик, ведь даже Джастин так делал, но он просто тянется за презервативом, а затем, спустя секунду нерешительности, подает его мне. Словно мне известно, что с ним делать. Словно мне когда-то случалось быть охотным участником этого процесса.

Я подавляю вспышку негодования и отдаю презерватив обратно. Он колеблется, затем разрывает упаковку и неумело надевает его.

Я до сих пор в одежде выше пояса, в комнате горят все лампы, когда его вес полностью опускается на меня. Мне слишком жарко в толстовке, а из-за веса Дэнни я начинаю покрываться потом. У меня так скрутило живот, что я не могу вдохнуть полной грудью.

После недолгой возни он толкается внутрь меня. Я не готова, мне больно, но что я могу сказать? Как ему не винить меня в том, что произошло, если именно я рассказала ему, что обычно делал Джастин, чтобы было получше?

Мысли витают где-то далеко, позволяя представить, что меня здесь нет. Я выработала такой навык – мысленно где-то блуждать, пока все не закончится. Дэнни внезапно стонет и останавливается – прошло меньше минуты.

До меня медленно начинает доходить, что… что это все. Чувствую себя использованной и в то же время испытываю облегчение. Я выдыхаю, когда узел в животе наконец-то начинает развязываться.

Он скатывается с меня, крайне спокойный. Может быть, ему неловко? Я хочу заверить его, что все в порядке, все прошло хорошо и мы можем еще попробовать через некоторое время, если он хочет, но нет. Мне отвратительно предлагать заняться этим снова. Пока нет.

Он опускает взгляд.

– Думаю, мне лучше его снять.

Я киваю и закрываю глаза, когда он заходит в ванную. Когда-то я думала, что секс поможет преодолеть барьер между нами, но сейчас он даже шире, чем когда-либо.

Когда Дэнни возвращается в комнату, он выключает свет и забирается рядом со мной на кровать, накрывая нас одеялом.

– Ты… – начинает он и умолкает.

Мне требуется секунда, чтобы понять, о чем он. Он действительно думает, что я кончила от такого?

– Знаешь… – начинаю я, но затем передумываю язвить. – Думаю, девочкам нужно больше времени.

Я вижу, как крепко он сжимает челюсть, когда переворачивается на спину и смотрит в потолок.

– С ним ты кончала?

И снова я не понимаю, о чем он говорит.

– Что?

– С Джастином ты кончала?

Слова звучат как пощечина.

– Боже, Дэнни. Не могу поверить, что ты заговорил об этом сейчас. – Не знаю, от чего я больше в бешенстве – от его вопроса или от того, что должна солгать. Ему никогда в жизни этого не понять – я даже не уверена, что сама понимаю. – Конечно же, нет.

Он просовывает руку мне под голову.

– Извини. Ты права. Я не должен был спрашивать.

А потом воцаряется тишина. Я не хочу, чтобы он снова попытался, – от одной только мысли у меня сжимается грудь, – но, возможно, так нужно, чтобы спасти нас. Думаю, так нужно, потому что я несчастна – и уже давно, – и я не знаю, как долго еще смогу притворяться, что все в порядке.

Через некоторое время я засыпаю, продолжая размышлять, как все исправить. Когда я просыпаюсь посреди ночи, Дэнни сидит в темноте, закрыв лицо руками.

– Эй. – Я сажусь рядом с ним. – Что происходит?

Он даже не открывает глаза.

– Я чувствую, что принял неверное решение. Мы должны были подождать до свадьбы. Мой отец болен. Самое малое, что я мог сделать – чтить его ценности.

Кажется, словно весь воздух разом покинул легкие. Я переспала с ним против своей воли, потому что хотела исправить непростую ситуацию. Но от этого все стало еще хуже.

– Ладно. – Я бесшумно выдыхаю, собираясь с мыслями. Как мне теперь это исправить? Как мне перечеркнуть этот момент? Как наладить наши отношения?

Он сглатывает.

– Ты не виновата.

Я поворачиваюсь к нему, потрясенная. Если он почувствовал необходимость произнести это вслух, значит, он на самом деле думает, что в этом может быть моя вина. После того как я, черт возьми, возражала так сильно, как только могла.

– С чего бы мне думать, что я виновата?

Он пожимает плечами.

– Это ведь ты говорила, что не хочешь ждать.

– И каким образом мое нежелание ждать делает меня виноватой за твой выбор? – огрызаюсь я.

– Я ведь сказал, что это не так! – взрывается он. – Но я пытался сделать тебя счастливой.

Тридцать секунд полового акта, никакой прелюдии, и ты говоришь, что сделал это для меня? Господи.

Я виновата в том, что не отказала ему, – вот что он думает. Я виновата в том, что в принципе этого хотела. Он вытащил меня из сточной канавы и отряхнул, но я все равно оказалась недостаточно чиста для него.

Я выбираюсь из кровати и ищу на полу свою одежду.

– Джулиет, что ты делаешь?

Я натягиваю трусики. Он даже не снял с меня толстовку прошлым вечером, а я в итоге виновата?

– Ты пытался сделать меня счастливой? Что конкретно должно было сделать меня счастливой, Дэн?

– Милая, прекрати. – Он скидывает одеяло. – Середина ночи. Куда ты собираешься идти?

Я поворачиваюсь к нему.

– Не знаю. Туда, где люди не будут винить меня за свои дурацкие решения. Ты начал это все сегодня вечером, и я сказала тебе, что это не очень хорошая идея, но ты все равно настоял. А сейчас тебе не нравится то, что ты сделал; тебе, черт возьми, чересчур неловко, поэтому ты ищешь способ обвинить меня.

Он морщится. Мне бы хотелось верить, что это из-за чувства вины, но, вероятно, он просто терпеть не может, когда другие выражаются.

– Детка, подожди. – Он слишком быстро вскакивает с кровати и вздрагивает от боли. Если он снова повредит колено, думаю, в этом тоже я буду виновата. – Милая, прости, ладно? Ты права. Ты совершенно права. Пожалуйста, просто вернись в постель. Последние месяцы были невероятно тяжелыми – болезнь отца, колено, теперь еще проблемы со стипендией. Я просто не могу ясно мыслить.

– Для меня последние месяцы тоже были тяжелыми, – отвечаю я. – Ты не единственный, кто несчастлив. – Я говорю тише, чем до этого, запал проходит, но я все еще стою одной ногой в джинсах, готовая одеться полностью и уйти. Я пристально смотрю на него, желая, чтобы до него дошел смысл моих слов. Чтобы он увидел, что нас здесь двое и мы оба имеем значение.

Он опускает плечи и начинает плакать. На мгновение я застываю, разрываясь между обидой и жалостью. Он закрывает лицо руками, пытаясь скрыть слезы, но его тело содрогается. Он никогда не плакал у меня на глазах, и я понимаю, что моя злость полностью исчезла.

У его отца проблемы с сердцем, он только что лишился стипендии и места в команде, а теперь отказался от того, чем сильно дорожил. Это чересчур.

У меня не хватает духу продолжать злиться. Вздохнув, я забираюсь в кровать и обнимаю его. Именно так поступают, когда страдает человек, с которым вы провели вместе одну шестую часть жизни.

Но я просто хочу уйти. А когда я проведу с ним одну пятую часть жизни, четверть жизни… станет ли легче?

Глава 25

Сейчас

– Так, я ухожу, – говорит Донна.

Журналистка из «Нью-Йорк Таймс» вернулась и решила развить историю. В принципе, хорошо, что она хочет встретиться с Донной. Она больше, чем прежде, хочет сосредоточиться на Доме Дэнни, а это именно то, что нам нужно. Вот только я не доверяю этой журналистке. Это одна из причин, по которой я изначально пыталась с ней договориться в надежде, что сенсационной новости о моем прошлом будет достаточно, чтобы заставить ее замолчать. А у Донны нет опыта общения со СМИ. Она не представляет, что один необдуманный комментарий может распутать весь тот клубок лжи, который я сплела за последние семь лет.

– Будь осторожна, – предупреждаю я. – Она будет вести себя как твоя лучшая подруга, и ты поймаешь себя на том, что тебе захочется все ей рассказать. Просто держи в голове, что каждое слово, слетающее с твоих уст, появится в печати.

Секунду она меня изучает.

– Не думаю, что у меня на уме есть что-то, что я была бы против увидеть в печати, – мягко произносит она.

Думаю, это правда, но это не значит, что ее комментарии не могут вызвать проблем. При неправильном изложении смерть Дэнни может показаться закономерным итогом предшествующих событий, а не несчастным совпадением.

При неправильном изложении это может выглядеть так, будто мы хотели, чтобы его не стало.

– С Донной все будет в порядке, Джулиет, – говорит Люк, захлопывая дверцу холодильника.

Ты не имеешь ни малейшего представления об этом, Люк.

– Чем вы будете заниматься сегодня вечером? – спрашивает Донна, роясь в сумочке.

Избегать друг друга. Я делаю это последние два дня, с тех пор как встретила Грейди в магазине. Люк, вероятно, думает, что я ветреная, раз пришла к нему в комнату, просто чтобы переспать. Пусть так и думает. Это лучше, чем позволить ему дальше ворошить прошлое. Я собираюсь закрыться в комнате, как только уйдет Донна, и не выходить оттуда до завтра.

– Собираемся посмотреть фильм, – говорит Люк. Он смотрит с вызовом.

Я киваю, но совершенно точно не собираюсь смотреть с ним фильм, и, как только Донна уезжает, я хватаю свои вещи, чтобы уйти.

– Куда ты собираешься? – спрашивает он. – Мы будем смотреть фильм, забыла?

– Можешь смотреть. Я собираюсь пойти почитать.

Он скрещивает руки на груди.

– Эта ложь на меня не действует, помнишь? Ну же, Джулс. Передышка. Я даже разрешу тебе выбрать.

Что-то смягчается внутри, хотя я этого не хочу. Как он может быть так добр ко мне? Лучше бы он прекратил.

Он видит, что я поддаюсь, и улыбается.

– Можешь выбрать что-нибудь без единого взрыва, если хочешь меня наказать. Какой-нибудь фильм, по описанию которого сразу будет понятно, что в нем, черт возьми, не произойдет абсолютно ничего.

Улыбаюсь против воли и с напускной неохотой направляюсь в гостиную.

Я выбираю фильм о Второй мировой войне, полагая, что там не будет любовной линии, но через несколько минут осознаю свою ошибку: главный герой и его невеста тоскуют друг по другу, и это ничуть не лучше, чем постельные сцены, которых я надеялась избежать.

Потому что я и Люк… Именно это происходило с нами, не так ли? Мы тосковали друг по другу годами. А я так и вовсе до сих пор продолжаю.

Я неподвижно сижу на одном краю дивана, а он – на другом. Я периодически чувствую его пристальный взгляд на себе и не обращаю на это внимания. Просто продержись до конца этого гребаного фильма, Джулиет. Продержись до конца фильма, затем иди сразу в кровать и проведи последнюю неделю, делая вид, что его близость не разрывает твое сердце на части.

А потом солдат получает отпуск и встречается с невестой в отеле. К тому моменту, когда он следует за ней в душ, мои щеки начинают гореть. Я учащенно дышу, и Люк это видит. Я знаю, он вспоминает то же самое, что и я: нас в том душе средь бела дня. Как мы целовались, как его руки скользили по моей мокрой коже, как он оказался внутри меня. Я понимала, что изменяю, но не могла это остановить. Мы были похожи на поезд без тормозов. У меня не было ни слов, ни возможности, ни какого-либо желания это контролировать, и спустя столько лет ничего не изменилось. Как же такое возможно, что ничего не изменилось, не умерло даже сейчас?

Как же такое возможно, что все, чего я хочу, – это обнаженного и мокрого Люка, прижимающегося ко мне, обещающего весь мир?

Я вскакиваю на ноги, сердце бешено колотится в груди.

– Не хочу это смотреть.

Мне нужно уйти. Я выхожу на улицу через заднюю дверь, во двор, и через несколько секунд он оказывается за моей спиной, кладет ладони на плечи.

Он разворачивает меня к себе, его лицо не дальше миллиметра от моего.

– Ты когда-нибудь перестанешь чувствовать себя виноватой из-за этого?

– Нет. – Слезы текут по моим щекам. – Никогда. Никогда не смогу смотреть на тебя, не вспоминая, что сделала с ним.

Он приближается.

– Так же, как не сможешь смотреть на меня, не захотев получить это снова, не так ли?

– Пошел к черту, – говорю я, толкая его.

Он прижимает меня к гаражной стене и целует, обхватив рукой подбородок.

Он давит на меня всем весом, щетина царапает кожу, и я хочу большего.

Я хватаюсь за пояс его шорт и стягиваю их с его бедер. Он уже возбужден и шипит, когда я обхватываю член рукой, слишком нетерпеливая.

Он поднимает меня, чтобы я обхватила его талию ногами, затем сдвигает в сторону трусики и толкается внутрь.

Я выгибаю спину и откидываю голову на стену. Он следует за мной, ищет мои губы. Я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, желая поглотить его, съесть целиком. Хочу впитывать его запах, его вкус до тех пор, пока это не станет единственным, что я знаю и помню.

– Разве было у тебя такое с кем-нибудь еще? – рычит он в ухо и полностью погружается в меня.

Нет, такого не бывает никогда. Даже близко.

– Заткнись, – шиплю я.

Его руки сжимают мне бедра, поднимая выше и позволяя ему войти еще глубже. Я ахаю, когда он попадает точно в нужное место.

– Отвечай. – Он перестает двигаться, пригвоздив меня и все еще находясь внутри. Я так близко. – Ответь мне, или я не дам тебе кончить.

Жаль, что мне недостает гордости, но сейчас я в слишком отчаянном положении.

– Нет, – признаю я, вздрагивая.

Он двигает бедрами взад и вперед так сильно, что я слышу, как отдается эхо в гараже.

– О. – Я закрываю глаза. – Господи.

Кэш думает, что мне трудно доставить удовольствие. Не трудно. Просто с ним я чувствую себя в коконе. Ему нужно искать и искать, чтобы нащупать ту часть меня, которая еще что-то чувствует. Люк – единственный, кому удается получить ко мне полный доступ. Причем без труда.

Вдалеке слышится гул автомобильного двигателя. Я так близко к вершине, что едва его замечаю. Только когда стена гаража начинает вибрировать, до меня доходит, что происходит.

Я ахаю.

– Черт. Это Донна. Ты должен остановиться.

В тусклом свете его глаза кажутся практически черными.

– Нет. – Он врезается в меня снова и снова. Я точно знаю, что это отчетливо слышно по ту сторону стены.

– Она услышит, – умоляю я. – Ты должен остановиться.

– Тогда поторопись и кончи, – насмехается он, снова врезаясь в меня, когда ее машина заезжает в гараж.

Он накрывает мой рот рукой, когда я вскрикиваю. Толкается еще раз и замирает, кусая плечо, пока его бедра беззвучно двигаются, сжимая меня так крепко, что наутро я точно буду вся в синяках. Он дышит мне в шею, пока мы стоим замерев, ожидая звука открывающейся и закрывающейся боковой двери.

– Черт, – выдыхает он, когда это наконец происходит. Он отпускает меня.

– Это было неправильно, – говорю я, одергивая платье. Я ухожу, и на этот раз он не идет за мной. И снова какая-то часть меня хотела бы, чтобы он пошел.

Глава 26

Тогда

ДЕКАБРЬ 2014

Незадолго до приезда Дэнни домой на зимние каникулы Донна отводит меня в сторонку и говорит, что пастору в январе предстоит операция по шунтированию. Она не хочет, чтобы Дэнни знал, потому что у него и так много переживаний, хотя ее наверняка больше всего беспокоит, что он бросит школу. Он не раз об этом заикался нам обеим – детскую истерику по поводу того, что его исключили из команды, он пытается представить как акт альтруизма.

Донна собирается взять на себя больше обязанностей пастора в церкви – практически всю работу, кроме воскресной проповеди, – и я нужна ей дома, чтобы присматривать за ним. Она прослезилась, пока объясняла ситуацию, в которой они оказались. «Этот дом нам не принадлежит. У нас нет никаких сбережений. Если все пойдет под откос и они сместят пастора с его должности, я не знаю, что с нами будет».

Ее беспокоит Грейди. Чертов Грейди постоянно предлагает свои услуги, словно его на самом деле волнует выздоровление пастора, и даже не пытается найти гребаную работу к концу года.

В этом году я могла работать в закусочной только по вечерам и выходным, поэтому мои накопления не особо выросли, а сейчас, возможно, мне придется совсем отказаться от работы.

Самое ужасное во всем этом – осознание, что я никуда не уеду.

А у меня давным-давно пропало желание остаться.

* * *

Когда Дэнни приезжает домой, мы встречаемся с ребятами в баре, которым владеет мама Бэка, в тридцати минутах езды к югу. Сёрфинг уравнивал их, но вдалеке от пляжа сходство исчезает. Калеб подкатывает на отцовском «Рендж Ровере». У Харрисона часы «Ролекс». Ему, черт возьми, двадцать один год – и у него «Ролекс».

Но я думаю, что он бы отказался от всего этого – держу пари, они бы все отказались, – чтобы стать Люком.

– Не могу поверить, что он действительно собирается покорять Маверикс, – говорит Калеб, качая головой.

– Что? – шепчу я. Голос сухой и скрипучий от шока. Маверикс – самые смертельно опасные волны в мире.

Калеб переводит взгляд с меня на Дэнни.

– Ты ей не сказал?

Дэнни мотает головой.

– Нет, ведь это глупо. Я надеялся, что он передумает.

– Все уже готово, – возражает Калеб. – Он отправляется после Нового года, и мы обязательно поедем посмотреть. Думаю, у него все получится.

Дэнни закатывает глаза.

– Он только два года назад начал кататься.

Я тоже об этом подумала. Только разница в том, что я до жути волнуюсь за Люка, а Дэнни просто бесит излишнее внимание к нему.

* * *

На следующий день после Нового года Дэнни и я едем на фургоне пастора в зону кемпинга, примыкающую к пляжу в нескольких километрах от Маверикс. В салоне только мы вдвоем – и оглушающая тишина. Я жутко нервничаю и из-за того, что увижу Люка, и из-за того, что он может завтра пострадать. К тому же говорить нам с Дэнни особо не о чем. Он не хочет слушать о моей невыносимой стажировке или о моих песнях.

Через некоторое время он нарушает тишину, чтобы снова озвучить свою идею – остаться в Родосе и не возвращаться в Калифорнийский университет Сан-Диего.

– Мне тошно оставлять отца в таком состоянии. Это неправильно.

– Он не прилагает особых усилий, чтобы поправиться, – прямо отвечаю я.

Он кивает.

– Да, наверное… – Дэнни замолкает, и у меня внутри все скручивается от дурного предчувствия. Я уже знаю, что за этим последует. – Такое ощущение, что меня наказывают за то, что я сбился со своего пути.

Он извинялся не меньше тысячи раз за то, что сказал во Фресно, но до сих пор винит меня, и меня это достало. Меня достало, что он ведет себя, будто я представляю опасность; как он напрягается, даже когда обнимает меня; и как верит в кару Господа, который наказывает его за малейшие проступки и должен вознаградить за хорошее поведение, превратив в звезду футбольной команды.

Но в целом я просто устала от нас и не знаю, как с этим покончить.

Когда мы приезжаем в лагерь и я вылезаю из машины, мой взгляд сразу цепляется за Люка. Он загорелый, хотя на дворе январь, как обычно, небрит, а глаза ярко светятся в тусклом зимнем свете. Мы встречаемся взглядами, и я понимаю, что он не злится на меня из-за Фресно. Вероятно, он и не злился – просто был расстроен из-за того, из-за чего не имел права расстраиваться, и не знал, как на это реагировать, что я прекрасно понимаю.