Текст книги "Лето, когда мы пропали"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Хейли еще большая шлюха, чем ты. – Он пытается засмеяться, но закашливается. – Ей тоже никто не поверит.

Я пожимаю плечами.

– Может, и нет. – Я поднимаю телефон. – Но держу пари, они поверят вот этому.

Он мрачно смотрит, но перестает болтать. Он знает, что с таким доказательством ему крышка.

– Чего ты хочешь? – наконец спрашивает он.

Я киваю на его смартфон, лежащий на тумбочке.

– Звони полицейским. Скажи им, что ты облажался. Скажи им, что у тебя случилось помутнение рассудка. Скажи им, что это никак не могли быть Дэнни с соседом по комнате, потому что они находятся в восьми часах езды к югу отсюда. Скажи им, что ты задолжал каким-то парням, и это, скорее всего, были они.

Он отмахивается.

– Я позвоню позже.

– Ты действительно думаешь, что я поверю тебе после всего? Звони им сейчас.

Я не ухожу из его палаты, пока не слышу, как он полностью отказывается от своих показаний, а затем спешно покидаю больницу, надеясь, что, если успею в школу к полудню, они не расскажут пастору. Я в трехстах метрах от велосипеда, когда замечаю мать с молодой женщиной лет под тридцать – наверное, девушкой Джастина.

Я – ее единственный оставшийся ребенок и не видела ее целый год, но уверена, что разговор пройдет плохо. Я была для нее бельмом на глазу с самого детства – обузой, от которой сбежал ее первый муж, а затем подростком, на которого часто засматривался второй. «Скатертью дорога» – единственные слова, которые она сказала, когда я объявила, что съезжаю.

Я оглядываюсь по сторонам, надеясь убежать, но ее взгляд задерживается на мне, и она ускоряет шаг.

Ну вот, начинается.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спрашивает она. – Ты уже убила моего сына, и теперь у тебя хватает наглости заявляться сюда после того, как ты чуть не убила моего приемного сына?

– Я не виновата в том, что с ними случилось.

Вот только в моем голосе не слышно убежденности, потому что я с ней отчасти согласна. Из-за меня Джастин в больнице, и, вероятно, из-за меня умер брат.

– Ты токсичная, – шипит она. – Ты была токсичной, как только появилась из моей утробы. Лучше не попадайся мне на глаза.

Женщина рядом с ней – которая никогда прежде меня не видела – энергично кивает.

– И держи своего парня подальше от Джастина.

– А ты, должно быть, его девушка? – ехидно спрашиваю я. – Удивительно. Ты где-то на пятнадцать лет старше, чем ему нравятся.

Мать бьет меня так быстро, что я не успеваю подготовиться.

В левом ухе звенит, щека горит, и мгновение я просто стою, ошарашенная. Пощечины на протяжении всей жизни должны были приучить меня быть всегда настороже, но за два года с Алленами я расслабилась. Я почти забыла, что есть люди, как мать, которые думают, что, дав тебе жизнь, они автоматически получают право бить тебя, когда и где им вздумается.

Рука так и чешется залепить ей в ответ, дать ей попробовать собственное лекарство, но она все еще мой законный опекун, и осталось еще несколько месяцев до моего совершеннолетия, которые она может сильно усложнить, если захочет.

Поэтому я сдерживаюсь, но делаю один большой шаг, пока не оказываюсь с ней лицом к лицу.

– Я веду счет, Эми. – Я никогда больше не назову ее мамой. – Я запомню каждый твой удар. А когда придет время, я, черт возьми, отплачу тебе за каждую пощечину.

Я прохожу мимо нее, врезаясь в ее плечо с такой силой, что она натыкается на девушку Джастина.

– Ты гребаная стерва! – кричит она у меня за спиной, и прохожие поворачиваются, чтобы поглазеть. – Мне следовало сделать аборт!

Я иду, не останавливаясь, к велосипеду, будто не слышу ее. Отстегиваю замок, выезжаю с парковки и только когда оказываюсь за углом, слезаю с него и валюсь на землю.

Эта поговорка про палки и камни^[8]просто чушь собачья. Слова причиняют самую жуткую боль, потому что они никогда, черт возьми, не исчезают. Не важно, что я заявляю миру: то, что сказала мать, или то, что сказал Джастин, – я хожу с этим, как с пятном, и знаю наверняка, что оно никогда не смоется.

Я киплю от злости – на всех них и на все то, что произошло, – но, когда слезы наконец высыхают, я чувствую начало чего-то другого, чего-то спокойного и обнадеживающего. Потому что, как бы это все ужасно ни было, в этом есть нечто прекрасное.

Наконец-то кто-то встал на мою сторону. Кто-то, кто знает, что произошло, и все равно встал на мою сторону.

Это позволяет мне надеяться на то, что, даже будучи запятнанной и токсичной, я смогу когда-нибудь стать любимой. Такое чувство, будто я уже любима.

Глава 15

Сейчас

Когда гипсокартон прибит, Люк начинает помогать мне с грунтовкой.

Мы работаем в разных комнатах и едва видим друг друга, но, когда встречаемся, я чувствую, что он пытается меня понять. У него тысяча уважительных причин ненавидеть меня, но сейчас появился один небольшой повод не делать этого, и у него не получается сопоставить эти противоречивые факты. Жаль, что он так просто не перестанет пытаться.

Когда заканчивается грунтовка, Донна просит нас съездить за ней вместе. Она весь день сидит в гостиной, перебирая фотографии. Я открываю рот, чтобы сказать, что нет никакой необходимости ехать вместе, или она могла бы поехать, а я осталась бы разбирать фотографии… но ее взгляд меня останавливает. Она до сих пор верит, что мы можем исцелить друг друга, даже несмотря на то, что мы с Люком едва разговариваем. Вряд ли я смогу убедить ее в обратном.

Мы едем в хозяйственный магазин, не говоря друг другу ни слова большую часть поездки, но как только паркуем машину, Люк поворачивается ко мне.

– Сколько из заработанного тобой в закусочной пошло мне на еду?

Я сдавленно смеюсь, открывая дверь ма– шины.

– Поверь, я больше не испытываю нужды в деньгах, если ты вдруг чувствуешь необходимость вернуть их мне.

Он кладет руку мне на предплечье.

– Почему ты не рассказала мне?

Я смахиваю его ладонь и вылезаю из машины.

– Ты делаешь из мухи слона. Ты выглядел так, словно умирал с голоду. Какой бы злодейкой ты меня ни считал, я не большой любитель наблюдать, как у кого-то наступает голодная смерть.

– Тогда взгляни в зеркало, – бормочет он.

Ха, черт возьми, ха, Люк.

Я вздыхаю с облегчением, когда мы оказываемся в тишине хозяйственного магазина, осматривая пустые проходы. Кроме парня на кассе, больше, кажется, никто меня даже не узнаёт. Люк берет грунтовку, а я хватаю хозяйственные салфетки. Он настаивает на том, чтобы оплатить, хотя я, вероятно, зарабатываю больше него.

Мы перекладываем покупки в багажник, когда я улавливаю звук щелчка камеры. Какой-то тупой мальчишка стоит с поднятым айфоном и даже не успевает опустить руку, как Люк сокращает расстояние и уже возвышается над ним.

– Удаляй, – рявкает он.

– Вы не можете заставить меня удалить снимок, – отвечает мальчишка. – Мы в общественном месте. Это законно.

Стоит отдать ему должное… нужно иметь огромное мужество или богатенького папочку, чтобы стоять и разглагольствовать о своих правах, когда над тобой нависает парень размером с Люка.

– Меня не волнует, законно или нет. Я не дам тебе сделать фото без ее разрешения. Удаляй.

Пацан собирается убрать телефон в карман, но Люк оказывается быстрее. Он выхватывает айфон и выходит на улицу, швыряя его в ливневую канализацию.

– Проблема решена.

Мальчишка что-то бормочет себе под нос, а Люк возвращается к машине.

– Не нужно было этого делать, – тихо говорю я.

Он опускает плечи, словно разочаровался сам в себе. Он не перестает защищать меня даже сейчас.

Хотя ради всеобщего блага я бы хотела, чтобы он перестал.

* * *

В тот вечер после обеда Донна усаживает нас за стол в гостиной.

– Посмотрите на фотографии, которые я нашла. Думаю, вы даже не помните, но в местной газете писали о сёрферах в Лонг-Пойнте и поделились со мной снимками.

На первой фотографии – единственной, которую они в итоге напечатали, – я стою между Дэнни и Люком, мы одеты в купальные костюмы, ветер развевает наши волосы. Дэнни улыбается в камеру, а я смотрю на Люка. Я совершенно точно помню, что чувствовала в тот момент: я не могла не смотреть на него и не подойти на шаг ближе. Я по полной использовала моменты, когда никто не смотрел, а потом долго и отчаянно по нему вздыхала.

Я до сих пор так себя чувствую. Когда вижу, что он тянется к чему-то рукой, с трудом сдерживаюсь, чтобы не провести пальцами по его венам. Когда он садится, с трудом сдерживаюсь, чтобы не прильнуть губами к его макушке и не проверить, до сих пор ли его волосы пахнут солью и тем шампунем, которым он раньше пользовался. Когда он входит в комнату, из последних сил борюсь с желанием подойти к нему и положить голову ему на грудь.

Я борюсь изо всех сил, как и раньше, чтобы скрыть свои чувства. До этого момента я просто не осознавала, что у меня это так… плохо получалось. Интересно, сейчас все так же?

Люк достает следующую фотографию, и по моим рукам бегут мурашки. Мы с Дэнни улыбаемся в камеру, а Люк смотрит на меня – точно так же, как я смотрела на него на предыдущем снимке.

Господи, неужели Донна правда этого не видит? Неужели Дэнни этого не видел? Так, черт возьми, очевидно, что между нами было. Если бы они догадались об этом, всей беды можно было избежать. Я бы просто была девушкой Дэнни подросткового возраста, которая больше никому не интересна и от которой он спокойно избавился.

А Люк и я… Я не знаю. Не знаю, кем бы мы могли стать. Все эти сослагательные бы – для Дэнни, для меня, для Люка – грозятся раздавить меня.

– Пойду-ка я спать, – шепчу я, а Донна похлопывает меня по руке, отдавая должное не за ту печаль, о которой она думает.

Мне удается почистить зубы и раздеться до того, как начинают литься слезы. Я плачу в темноте и спрашиваю себя, как вообще возможно, что спустя все это время ничего не изменилось. Я до сих пор плачу не из-за того парня. Я до сих пор чувствую, что умру без него.

Меня будит звук открывающейся двери. Пол громко скрипит под ногами Люка, когда он приближается в одних пижамных штанах. Я втягиваю воздух при виде него – накачанных мышц, широких плеч и того, как его штаны свисают с узких бедер.

Мы встречаемся взглядами, сердце бешено колотится, но я не могу отвести взгляд.

Я никогда не ощущала такого жжения при виде Дэнни. Чувствую себя на пределе, а жжение продолжается, нарастает, вызывая лихорадку, ослепляя. К тому моменту, как он доходит до кровати, я до такой степени взвинчена, что уже не могу сказать нет. Неспособна на это.

Пока он разглядывает меня, у него раздуваются ноздри, будто он ненавидит меня или себя за то, что вот-вот произойдет.

Мне все равно, ненавидишь ли ты меня, Люк. Просто не останавливайся. Не уходи.

Он забирается на кровать, заключая меня в плен – упирается руками по обе стороны от моей головы. Потом он плотно прижимает губы к моим, словно не было всех этих лет. Его поцелуй полон жара, язык жаждущий, рука зарывается в мои волосы.

От него пахнет так же, как всегда, – сочетание запахов кожи, мыла и песка, которое всегда его отличало. Я дышу глубоко, желая сохранить этот аромат навсегда, желая, чтобы все замедлилось и в то же время ускорилось, пока у одного из нас не проснулась совесть.

Люк приподнимается только для того, чтобы откинуть разделяющее нас одеяло. Его возбужденный член упирается мне в живот, твердая грудь давит вниз. Он скользит рукой мне под бра, обхватывает одну грудь, сжимая и пощипывая сосок, заставляя меня тихонько вскрикнуть.

Затем он стягивает бра и припадает ртом к груди, посасывает ее, пока я выгибаюсь навстречу ему, молча умоляя о большем, но не желая попросить вслух.

Мне и не нужно – он знает меня лучше, чем я себя.

Он тянется вниз и стягивает с меня шортики, ведет одним пальцем между ног и просовывает его внутрь. Резкий выдох вырывается у него изо рта, когда я обхватываю его влажным и тугим влагалищем.

Я спускаю его шорты ровно на столько, чтобы дать члену высвободиться, и он тут же упирается в меня, трется там, где уже влажно и тепло. Я ничего не говорю, только встречаюсь с ним взглядом, и этого достаточно. Он знал, что моим ответом будет да. Да было с того момента, как он вошел в закусочную десять лет назад, задолго до того, как я осознала это, и ничего с тех пор не изменилось.

Он толкается в меня и рычит: «Джулс».

Я так давно не слышала этого прозвища.

Он выходит из меня и снова толкается внутрь, с каждым разом все грубее и жестче. Он обхватывает ладонями мои ягодицы, широко их раздвигая, чтобы я приняла его как можно глубже.

Боже, как я скучала по этому. По его весу, его запаху, по тому, как он наполняет меня внутри – до такой степени, что это почти чересчур. Я веду руками по его волосам, потом ногтями впиваюсь в спину. Я вцепляюсь в него, выгибаюсь, чтобы стать еще ближе, призывая его двигаться быстрее. Нет никого, кто бы нас остановил, но мы можем сделать это сами. Мы должны себя остановить.

Он подчиняется, отдавая мне все, приглушенно ворча в мою шею, наши тела скользкие от пота. Я с трудом делаю вдох, когда внутри словно что-то щелкает, мышцы сжимаются вокруг члена, и волна тепла накрывает меня.

– Я… – успеваю произнести, перед тем как кончить так сильно и неожиданно, что все остальное в мире замолкает. Я слепа, глуха и нема и лишь смутно осознаю, что Люк делает еще несколько резких толчков и кончает вслед за мной, яростно кусая меня в плечо.

Его тело расслабляется, и он падает, сминая меня под собой, а я этим наслаждаюсь. Я этого хочу, хочу, еле дыша, ощущать его всего целиком. Хочу остаться так навсегда.

Люк перекатывается на бок и притягивает меня к себе, прижимая лицом к груди и крепко обнимая руками. Это все, чего я хотела долгие, долгие годы, и это могло быть частью нашей обыденной жизни, если бы я все к черту не испортила. Но я испортила, и сейчас ничего нельзя исправить. Я собираюсь попрощаться с ним снова через несколько недель.

Тогда я думала, что это меня убьет. Сейчас я не понимаю, как это вообще могло меня не убить.

Слезы текут по лицу, а плечи трясутся.

– Думаю, тебе сейчас лучше уйти, – шепчу я.

Он замирает, на лице мелькает боль – которую я видела раньше, – прежде чем его выражение снова становится абсолютно непроницаемым.

Поднявшись с кровати, он уходит, не сказав ни слова. Я причинила ему боль. Пожалуй, это к лучшему.

Глава 16

Тогда

МАЙ 2014

Последние месяцы учебы в школе окончательно развеивают мои иллюзии. Хейли тоже не собирается учиться в колледже – она подала документы в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к своему парню, но не поступила, – а все остальные собираются. Они приходят на занятия в студенческих толстовках. Девчонки сравнивают покрывала, которые выбрали для кроватей в общежитии, и делятся слухами о том, что их ждет. Такое ощущение, что у всех вокруг заведен какой-то мотор внутри, но когда я поворачиваю ключ, чтобы завести свой, он только один раз щелкает и тут же глохнет.

Я же даже не могу выбрать учебную программу. Восемнадцать – вроде слишком юный возраст, чтобы считаться неудачницей, но никто даже не спрашивает, что я запланировала. Впрочем, они, наверное, ничего от меня и не ожидали.

Я прошла тесты по профориентации онлайн, и каждый последующий звучит для меня более уныло, чем предыдущий. Я люблю музыку, но я не хочу быть учителем музыки. Сбор средств в симфоническом оркестре – еще один предложенный вариант, но я не могу представить, чтобы сбор средств или симфония доставляли мне удовольствие. Даже сами тесты в отчаянии пытаются мне сказать: «Ты ни на что не годишься… просто придумай какую-нибудь ерунду». Надеюсь, у меня получится достаточно накопить к августу, чтобы снять где-нибудь комнату, но на этом мои планы заканчиваются.

– Не все поступают в колледж, – успокаивает Дэнни во время нашего телефонного разговора. – Может быть, ты создана, чтобы стать женой и мамой.

Низкий раскатистый голос Люка ласкает слух.

– Не создана.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть женой и мамой, – возражает Дэнни.

– Нет, но это не то, чего, черт возьми, она хочет от жизни. Это то, чего ты от нее хочешь.

– Это неправда, – отвечает Дэнни, прежде чем закрыть за собой дверь.

Я неизбежно задаюсь вопросом, был ли это последний раз, когда я услышала голос Люка до следующей осени. Однако всего несколько дней спустя, войдя в дом, я первым делом вижу улыбающуюся Донну.

– У меня новости, – говорит она. – Люк снова приедет к нам на лето.

Пастор хмурится и тычет языком в щеку. Значит, новость хорошая только для одного из них.

– Здорово, – отвечаю я. Мой голос звучит приглушенно, улыбка вымученная, но не из-за того, что я, как и пастор, не испытываю энтузиазма. Это из-за того, что искра внутри меня моментально разгорелась в дикий пожар. Я в экстазе, во мне все кипит от радости, сердце бешено колотится, но я не могу позволить себе показать даже намека на это.

Любопытно, что заставило Люка передумать?

* * *

Я пропускаю выпускной. Во-первых, у меня не было ощущения праздника, а во‐вторых – и это было основной причиной, – я боялась, что заявятся мои сводные братья и устроят заварушку.

В вечер, когда ребята должны приехать домой, я возвращаюсь на велосипеде из закусочной. Они катались на сёрфах по пути сюда, где-то к югу от дома, и поэтому только сейчас вытаскивают вещи из джипа Люка. Я заезжаю внутрь, промокшая до нитки под дождем, начавшимся на полпути домой. Прислоняю велосипед к гаражной стене – наверняка я выгляжу как утопленная крыса, – и мой взгляд направляется мимо Дэнни, прямиком на Люка. Требуется огромное усилие, чтобы не таращиться на него во все глаза – мокрые темные волосы откинуты с лица, кроме единственной выбившейся пряди, глаза блестят в вечернем свете.

Дэнни осторожно меня обнимает, видимо, чтобы не запачкаться.

– Я бы заехал за тобой, если бы ты мне написала.

– Все в порядке, – отвечаю я, вытирая руки бумажным полотенцем. – Мне в любом случае нужно было привезти велосипед домой.

Люк хмурится. Год назад я бы подумала, что его бесит забота Дэнни или сама идея поехать и забрать меня. Сейчас же я в этом не уверена.

За ужином парни говорят об учебе – Дэнни рассказывает гораздо больше. Единственный раз, когда Люк действительно оживает, – это когда разговор заходит о сёрфинге. Весенние каникулы он провел где-то недалеко от Кабо в Нижней Калифорнии в погоне за очередной большой волной. Весной он также участвовал в нескольких соревнованиях и победил в каждом из них. Очевидно, что учеба для него имеет второстепенное значение.

– Тебе надо поступать в Санта-Круз этим летом, – говорит Дэнни.

– Ни за что, – отвечает Люк и втыкает вилку в свиную отбивную. – У меня доска отстойная, а там гораздо более конкурентная среда.

– Люк, надеюсь, ты уделяешь хотя бы малую толику внимания истинной причине, по которой находишься в Сан-Диего, – нараспев произносит пастор. – Невозможно заработать на жизнь, плескаясь в воде.

– Келли Слейтер^[9] зарабатывает по три миллиона в год, – говорю я, прежде чем успеваю себя одернуть.

Все смотрят на меня с удивлением. Даже я удивлена. Я вообще никогда не участвую в спорах в этом доме.

Пастор плотно сжимает губы.

– Полагаю, это сёрфер, Джулиет, но ты только сильнее убедила меня в мысли, что он является исключением, а не правилом, ведь я даже никогда не слышал о нем.

На долю секунды мы с Люком встречаемся взглядами. Между нами происходит немой разговор, в котором Люк говорит, что не надо утруждать себя спорами, защищая его, а я отвечаю, что не могу позволить пастору втаптывать в грязь его мечты. Мы снова молча препираемся, как прошлым летом, только в этот раз мы друг друга опекаем. Мы друг друга от них защищаем.

Будет гораздо лучше, если все вернется на круги своя.

В тот вечер мы идем на пляж и встречаемся с той же компанией, с которой тусовались в прошлом году, – Харрисоном, Калебом, Бэком, их подружками и парой новых парней, Лиамом и Райаном.

Либби с Грейди тоже приходят. Здорово, что мы можем встречаться с Либби даже после школы, но я не могу сказать то же самое о Грей– ди – теперь, когда он выпустился и скоро начнет подготовку у пастора, он стал еще более надменным и чопорным, чем был. Я до сих пор не понимаю, зачем он вообще ходит на эти вечеринки и слушает, как парни обсуждают сёрфинг.

Дэнни говорит всем, что рассчитывает начать играть в этом году, так как квотербек^[10]первого состава только что выпустился. Они в ответ подбадривают его со сдержанным во– одушевлением, но поговорить хотят о Люке.

– Забудь ты о футболе, – говорит Харрисон. – И о колледже тоже забудь. Тебе нужно начать участвовать в более крупных турнирах. Вроде тех, что проводит Всемирная лига сёрфинга. Так ты найдешь спонсоров.

Люк пожимает плечами.

– Это слишком дорого. У парней, которые участвуют в лучших турнирах лиги, по четыре классных доски, и каждый тратит порядка пятидесяти тысяч в год на поездки. У меня нет пятидесяти тысяч, чтобы потратить их на что-то, что только может выстрелить. У меня нет пятидесяти тысяч даже на то, что точно выстрелит.

Вот только… больше всего на свете ему бы хотелось стать профессиональным сёрфером. А что может быть лучше, чем строить карьеру в том деле, которое ты так сильно любишь, что готов заниматься им бесплатно?

– Может, попробуешь через приложение по сбору средств GoFundMe? – тихо предлагаю я.

– Не уверен, что желание Люка заниматься сёрфингом считается благотворительным пожертвованием, – говорит Грейди с издевательским смешком, но никто не смеется вместе с ним.

– Там полно желающих, которые просят не на благотворительность, – возражает Калеб.

Грейди закатывает глаза.

– Таким способом ему не собрать пятьдесят тысяч.

Я зло сверлю его глазами.

– Он мог бы собрать достаточно, чтобы купить новые доски для сёрфинга и оплатить вступительные взносы. Это стало бы отличным началом. А ты, я так думаю, предлагаешь, чтобы он просто помолился на деньги?

– Джулиет! – тихо ворчит Дэнни.

Люк неотрывно смотрит на меня, в его глазах отражаются языки пламени. Он приподнимает бровь. «За себя ты постоять не можешь, но будешь драться за меня», – говорит его взгляд.

«Да, – молча отвечаю я. – Привыкай».

* * *

В воскресенье утром я пою, но как только служба заканчивается, мы с Донной мчимся обратно домой, чтобы приготовиться к визиту Аарона Томлинсона – главы церковного совета штата. Она говорит парням, чтобы те шли заниматься сёрфингом и не мешали нам, а я борюсь с раздражением от того, что должна помогать одна.

Мистер Томлинсон приезжает ранним вечером, чуть позже вернувшихся домой ребят, – бледный мужчина с пухлыми руками и фальшивой улыбкой, за рулем потрепанного «Форда Таурус». При этом он кажется настолько же довольным собой, насколько Донна и пастор довольны им.

За ужином он расспрашивает пастора о планах относительно церкви и услуг, которые он предлагает общине. Расспрашивает Донну о том, как она проводит свои дни, и размышляет, получилось бы у нее уделять больше времени управлению церковным женским клубом, если бы она меньше времени тратила на сад.

У меня возникает нестерпимое желание придушить этого дяденьку голыми руками задолго до того, как он поворачивается ко мне.

– А как насчет тебя, Джулиет? Аллены предоставили тебе потрясающую возможность, забрав тебя к себе. Ты, конечно же, не собираешься потратить ее впустую.

Я чувствую, как начинают гореть щеки. До этого момента я не осознавала, что мистер Томлинсон знает о моем прошлом. Я думала, что нахожусь здесь в качестве девушки Дэнни, а не в качестве плохой девочки, которой позволили стать хорошей. Донна морщится, уставившись в тарелку, но больше всего мое внимание приковано к Люку. Он сощуривает глаза и так крепко сжимает вилку, что рискует ее сломать.

– Этой осенью я буду ходить на занятия в местном колледже, – наконец отвечаю я.

– Да, дорогая, – говорит он, – но какие у тебя планы? Ты ведь не собираешься всю жизнь зависеть от милосердия пастора?

Люк с такой силой кладет руку на стол, что мы все подпрыгиваем. Все воспринимают это как случайность, но я подозреваю – судя по его плотно сжатой челюсти, – что это не так.

– Нам очень нравится, что Джулиет здесь, – говорит Донна искренним голосом. – Я буду рада, если она останется здесь навсегда.

– А что насчет миссии в Центральной Америке, о которой вы говорили? – спрашивает он. – Вы планировали ее на протяжении десятка лет.

Я поднимаю взгляд от тарелки. Я знала, что Донна обсуждала возможность когда-нибудь открыть представительство, но не думала, что уже обдумывались детали.

Донна дипломатично ему улыбается, слегка пожимая плечами.

– Мы еще молоды. У нас будет время для этого позже. К тому же нам бы не хотелось уезжать до тех пор, пока Дэнни не закончит с учебой. Нам всем придется приложить немало усилий, чтобы все получилось.

У меня непроизвольно открывается рот, когда я перевожу взгляд с нее на Дэнни. Она думает, что он поедет с ними? А что он думает по этому поводу?

Это очень странно, но мысль об их переезде не пугает меня – наоборот, она наполняет меня светом. Если Аллены собираются уехать, значит, и я могла бы уехать… от них. Замысел, который на протяжении месяцев периодически проникал в мою голову, неожиданно становится возможным. Я даже не уверена, осознавала ли это до настоящего момента.

Всем, кто спрашивал, я заявляла, что не имею ни малейшего понятия, чем хочу заниматься. Может, у меня и было представление… Я просто не могла понять, с чего начать.

Мистер Томлинсон возвращается ко мне, не подозревая или, возможно, неоднозначно воспринимая тот хаос, который вызвал за столом.

– Поэтому, моя дорогая, тебе нужен своего рода долгосрочный план. Нужно поставить себе цель, выходящую за рамки местного колледжа.

Невозможно не заметить нотки легкого презрения в его голосе, словно он уже знает, что из меня ничего не выйдет; словно он уже знает, что я никогда не получу диплом – который он считает бесполезным.

– Я подумываю переехать в Лос-Анджелес, – отвечаю я. Это похоже на ложь – не то чтобы я всерьез думала об этом. Это мечта, не сильно отличающаяся от моей мечты учиться в Хогвартсе, когда я была маленькой. Но, возможно, разница между мечтой и замыслом заключается в том, насколько ты полон решимости осуществить задуманное. – Я имею в виду, как только накоплю достаточно денег. Чем я действительно хотела бы заниматься, так это петь.

Мы встречаемся с Люком взглядами. Его глаза горят… Это надежда?

– Но, Джулиет, тебе необязательно для этого уезжать в Лос-Анджелес, – говорит Донна с ноткой отчаяния в голосе. – Ты можешь остаться здесь. Получить музыкальное образование и преподавать в старших классах.

Я представляю себе это: я в бежевой юбке и дешевых балетках обучаю группу вялых подростков гаммам и сдержанным акапельным версиям популярных песен.

– Какая прекрасная идея! – восклицает мистер Томлинсон.

Они уверены, что Лос-Анджелес – это детская мечта, с которой я останусь без дома и буду играть на гитаре на улице, выпрашивая мелочь.

– Она не хочет преподавать, – цедит сквозь зубы Люк. – Она хочет петь.

Он таращится в тарелку, но ощущение, будто его гнев направлен на Донну – которая этого явно не заслуживает.

– Они правы, – тихо произношу я, потому что мне невыносимо терпеть, когда Донну критикуют, даже если вскользь. – Лос-Анджелес, вероятно, несбыточная мечта. Мне нужен запасной план.

Донна улыбается и накрывает мою руку своей, как бы вознаграждая. Легкое поглаживание по головке – и вот я уже радуюсь, как ребенок.

Только вот… Люк прав. И если бы я была посмелее, как он, я бы сказала им всю правду.

Позднее тем вечером, после ухода Томлинсона, когда на кухне уже убрано, мы с Дэнни сидим на крыльце, одни впервые за весь день.

– Ты знал, что твоя мама думает, будто ты переедешь с ними в Центральную Америку? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами. Полагаю, что от– вет да.

– Знаешь, я не уверен, что стану профессиональным футболистом. Все может случиться, понимаешь? Мама хочет открыть там школу. На это уйдет какое-то время, но в конечном итоге… Я мог бы стать там преподавателем по бизнесу, а ты – по музыке. У нас не будет много денег, но не думаю, что мы будем сильно нуждаться. Там все дешево, и мы, вероятно, могли бы выращивать многое сами.

Я ошарашенно смотрю на него. Жизнь, которую он описывает, взята прямиком из детского мультика, где кокосы и бананы падают с неба, когда ты голоден. Детишки в какой-нибудь захудалой деревне наверняка не горят желанием изучать гребаный бизнес или оттачивать на гитаре Jingle Bells.

– Дэнни… Я не уверена, что хочу преподавать. Думаю, я хочу выступать. Сочинять собственную музыку.

– Ты знаешь, сколько людей хотят заниматься тем же, но терпят неудачу? – спрашивает он. – Существует куча способов выступать, не переезжая в Лос-Анджелес. Шанс на то, что ты туда поедешь и все получится, пожалуй, даже меньше, чем выиграть в лотерею.

Я не спорю с ним, ведь его слова совершенно логичны. Но я также знаю, что если хочу выиграть в лотерею, то должна, черт возьми, по крайней мере принять в ней участие, потому что это моя жизнь, а не Дэнни.

* * *

– У тебя новый клиент, – говорит Стейси. – Он просил место именно в твоем сек– торе.

Я резко поворачиваю голову к своим столикам в углу. Там сидит один Люк, у него все еще мокрые волосы после утренних занятий сёрфингом.

Он изучает меню, такой взрослый и одинокий, и от его вида у меня как-то странно екает сердце. Это крохотный намек на пустоту, но я чувствую бездну где-то за ней, куда не хочу заглядывать.

Я бы подумала, что он случайно оказался в моем секторе, если бы Стейси не сказала об обратном.

Когда я приближаюсь к столику, он напряженно смотрит на меня, словно я являюсь чем-то смертельно опасным, что ему нельзя упустить из виду. Ни один мускул не дергается на его лице. Ни улыбки, ничего. Только взгляд напряжен.

– Привет, – говорю я, сглатывая от волнения. Прислоняюсь бедром к столу – единственный намек на то, что он не обычный посетитель. Хочу поблагодарить его за то, что он постоял за меня прошлым вечером, и извиниться за то, что не поддержала его. Но слова застревают в горле.

Он снова смотрит в меню.

– Что посоветуешь?

Это так странно. Зачем ты здесь, Люк? Почему ты садишься за мой столик, если стараешься избегать меня? Я не озвучиваю свои вопросы в основном потому, что какая-то странная часть меня не хочет, чтобы он уходил. Та часть, которая хочет в ближайшие двадцать или тридцать минут просто смотреть на него, на его широкие сгорбленные плечи, пока он в одиночестве поглощает еду.

– Любое из блюд, если любишь мясо и картошку, – отвечаю я. – Ничего из этого, если рассчитываешь дожить до пятидесяти. – Я нервно улыбаюсь.

Он не улыбается в ответ, а вместо этого продолжает пялиться в меню.

– Четвертое, пожалуйста.

– Кофе?

Он качает головой.