Текст книги "Развод. Мои любой ценой (СИ)"

Автор книги: Элина Витина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 36.2

Глава 36.2

Глава 36.2

Кирилл

– Между нами действительно ничего не было, – замечаю, прочистив горло.

Слова даются нелегко. У меня и дышать сейчас, если честно, получается с трудом. Но я должен это сказать. Не оправдаться, нет… Скорее объясниться. Объяснить ей, что произошло. Боюсь, КАК это произошло, я никогда не узнаю. Это так и останется для меня загадкой. Как идеальная жизнь могла за один вечер превратиться в ад?

– Вы приложили немало усилий для того, чтобы я поверила в обратное.

Ее голос меня наживую вскрывает. Слишком тихий. Словно шелест. Слишком мертвый. Будто я ее окончательно сломал. Выпил все соки. Высосал всю жизненную энергию.

Не этого ли я добивался два года назад? Когда Ольга сказала, что Таисия скоро появится в моем офисе, я думал только о том, как мне смотреть ей в глаза. Как делать вид, что ничего не произошло. Как не придушить ее к чертовой матери!

Потому что внутри все кипело и детонировало. Взрывы оглушали и контузили. Лишали рассудка. И Ольга, словно тот самый змей на яблоне, нашептывала мне в самое ухо о том, что развод убьет мою карьеру и что ее сестра это прекрасно знала.

Мне всегда казалось, что идея с тем, чтобы сделать жене так же больно, как было мне, пришла именно в мою светлую голову. Сейчас, зная все подробности, я понимаю, что это было лишь очередной стадией хорошо срежиссированного плана. Плана, в котором мы оба были пешками. Жертвами.

Как легко я повелся на эту ложь. Как последний кретин…

Не зря Таисия сравнила их план с историей Ромео и Джульетты. И пусть наши “поспешные решения” не стоили нам жизни в прямом смысле, навредили они не меньше.

Два года! Два года мы жили в аду. Я пропустил ее беременность, рождение сына… сколько моментов прошло мимо меня? И как Таисия сама справлялась со всем этим? Одна. В чужом городе. С чужим именем.

Сейчас, зная правду о Нечаеве, я понимаю, что никакой посильной помощи он ей и не оказывал. Помог сбежать, а дальше отправил в свободное плавание. Беременную. Моим ребенком. Они все, черт возьми, с самого начала знали, что Таисия ждала ребенка от меня! Представляю, как они потешались.

Теперь наказание для Нечаева кажется мне непомерно маленьким. Сколько ему дадут за экономическое преступление? Лет семь? Десять? Он заслуживает гораздо большего. За то, что он сделал, он должен страдать.

– Я поверил этим снимкам, – выдыхаю безжизненно. Из меня будто тоже выкачали все силы. Сейчас мы оба барахтаемся в этом болоте. Вязнем по горло. – Ты же сама их видела, они… весьма правдоподобные.

Меня натурально передергивает от воспоминаний и внутри снова образуется болезненный ком. Сглатываю его, понимая, что заслужил эту боль.

– Проблема не в том, что ты поверил, Кирилл, – впервые за этот вечер ее голубые глаза находят мои. В них – идентичное отражение всех моих чувств. Безысходность. Отчаяние. Мрак. – Проблема в том, как ты поступил. Сколько времени ты дал себе на раздумья? Сколько времени прошло до того, как ты расстегнул ширинку?

– Ничего не было. Я не смог, Таисия.

– Но ты хотел! – кричит она.

Болезненно. Словно загнанный зверь. Боль в ее голосе транслируется прямиком в мое сознание. Впрыскивается под кожу, заставляя кровь воспламеняться и бурлить. Это адское пламя охватывает меня с головой, сжигает дотла, оставляя после себя лишь едкий пепел.

– Я злился, Таисия! Я был безумно зол, понимаешь?

– Миша, когда злится, ломает игрушки, – тихо замечает. – Ты же решил сломать меня, Кирилл. И у тебя получилось. У вас получилось. Вы оба знали куда бить… Я честно пытаюсь понять. Прокручиваю в голове все, что тогда произошло. Снова и снова. По сути, мы с тобой были в одинаковом положении. Ты поверил снимкам. Я поверила своим глазам. Но знаешь, что самое главное? У меня и в мыслях не было бросаться в объятия другого мужчины. У меня весь мир рухнул перед ногами. Вся моя жизнь, все мечты! Но когда Нечаев “случайно” встретился мне практически на пороге твоего офисного здания, мне и в голову не пришло мстить тебе с ним. Господи, да мне тошно было от одной мысли, что в моей жизни мог появиться другой мужчина! Хотя, возможно, тошнило меня от токсикоза! Именно по этой причине я не пришла тогда на это чертово мероприятие! Только к вечеру догадалась сделать тест и спешила поздравить тебя… Лучше бы я осталась дома. Лучше бы я никогда не входила в тот кабинет.

На несколько секунд Таисия замолкает, а затем снова встречается со мной взглядом и беспощадно выдает: – Лучше бы я никогда тебя не встречала, Воеводин.

Глава 37

Глава 37

Глава 37

Я не знаю зачем Кирилл продолжает оправдываться. Он умный мужчина. Не может не понимать, что слова здесь не помогут. Ничего нем уже не поможет.

Он будто пытается склеить разбитую вдребезги вазу. Куда там… на ней не просто пару трещин, она – в крошку.

– Между нами ничего не было, Таисия. Я клянусь!

– Между тобой и Ольгой – возможно, – массирую виски, пытаясь унять пульсирующую боль. – Но ты очень четко дал понять свое отношение к изменам. Все так живут, верно?

Интересно, настанет когда-нибудь время, когда эти слова перестанут обжигать горло? Слова и то, с каким равнодушием они их произносят. Все они. Словно это само собой разумеющееся, а я лишь слишком остро реагирую.

– Это были твои слова, Тая, – ощетинивается он и тут же уже более спокойно добавляет: – По крайней мере, я думал, что это твои слова. Не знаю, как она подделала твой голос, но…

– Что именно было на той записи? – перебиваю его на полуслове.

– Ваш разговор с Ольгой. Вы обсуждали твои отношения с Нечаевым. Ты оправдывалась, а сестра тебя осуждала. Нда…, – протягивает он, будто только сейчас понимает насколько странно это выглядит, – думаю, это сразу должно было меня насторожить.

– Это было видео?

– Нет, просто звук. Кажется, с диктофона. Она сказала, что тайком включила его на телефоне, чтобы принести мне доказательства. Дескать, будь это любой другой мужчина, она бы не стала сдавать родную сестру, но узнав, что это Нечаев она опасалась, что тот использует тебя, чтобы навредить моей карьере.

– Какая удивительная забота, – выдавливаю из себя, пытаясь подавить рвотный рефлекс.

Мне кажется, я даже моргать перестаю. Понимаю, что стоит хоть на секунду прикрыть глаза, перед ними тут же материализуется четкая картинка того, как проходил их разговор. Я слишком часто видела свою сестру “в деле”. Поэтому отчетливо представляю, как ее пальцы заботливо ложатся на руку моего мужа, а искренние глаза заглядывают прямиком в душу. Уверена, она мягко поглаживала ткань его пиджака, рассказывая как сочувствует ему. Что он заслуживает большего. Верности. Любви. Восхищения.

От последнего слова меня пробирает настоящим мороком и я в отчаянии трясу головой, чтобы прогнать от себя все видения. Кристаллы, вплетенные в прическу, не выдерживают такого жестокого отношения и с глухим стуком разлетаются по ламинату. Я бы многое отдала, чтобы и от воспоминаний можно было избавиться так же легко. Но как ни тряси головой, это никуда не исчезнет. Их предательство, моя боль, эта беспощадная ложь… навсегда с нами.

– Что конкретно было на той записи? – выдавливаю сухо.

Понятия не имею откуда взялась уверенность, что Кирилл дословно помнит тот разговор. Он был пьян. Это было два года назад… Но когда он выдает мне точную цитату, я не удивляюсь. Видимо, не зря он столько лет тренировал память на огромных предвыборных речах. Впрочем, я эти слова тоже вряд ли забуду и после смерти. По крайней мере, уже больше десяти лет они преследуют меня в кошмарах и наяву.

– Это не фальшивка, – голос дрожит от осознания, что прошлое снова настигло меня. – Оля не подделывала голос.

Воеводин хмурится, силясь понять с чего я вдруг созрела на чистосердечное признание и я поспешно добавляю:

– Там наверняка была нарезка. Нечаева мы точно не обсуждали с ней, как и мои измены. Хотя бы потому что их не было…

– Я знаю. Теперь я знаю, Таисия, – мрачнеет муж, стискивая зубы.

– Мы обсуждали нашего отца. По крайней мои реплики были о нем.

Я никогда не рассказывала Кириллу о своей семье. Точнее, о причинах, по которым мы практически не общались. Они были на нашей свадьбе, иногда мы созванивались по праздникам. Тысячи семей по всей стране живут точно так же. Правда, не у каждой из них в анамнезе есть маленькая трагедия…

Сколько себя помню, у мамы всегда были проблемы с доверием. Она буквально “вынюхивала” папину одежду, не стеснялась звонить моим подругам, чтобы уточнить точно ли я была с ними и практиковала “неожиданные визиты” к отцу на работу. Сначала папа посмеивался над ее попытками постоянно уличить его в многочисленных изменах, но ее мания лишь усугублялась и он настоял на том, чтобы она пошла к врачу.

В то время психологи были не так популярны, по крайней мере в нашем маленьком городке. А вот психиатр в местной поликлинике имелся. Ей поставили какой-то заумный диагноз, прописали довольно сильные препараты и дали настоятельные рекомендации всячески беречь ее психику, чтобы болезнь не прогрессировала.

После школы нам с Олей было велено сразу бежать домой, чтобы не провоцировать маму на срывы. Мы бросили все секции, практически перестали видеться с друзьями. Отец работал дальнобойщиком и был главным кормильцем семьи, поэтому оставить работу и сопутствующие командировки не мог, но обещал начать подыскивать работу в нашем городе.

Два года мы жили в таком аду. Подростковый возраст – самое время наслаждаться жизнью и веселиться с друзьями, но мы почти не выходили из дома, не считая школы.

Я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями и Кирилл, будто чувствуя, что кульминация моего путанного рассказа вот-вот случится – замирает. До этого он теребил рукав своего пиджака, а сейчас даже дышать, кажется, перестает.

– А потом я нашла его вторую семью. Случайно. Из-за отсутствия общения со сверстниками, я проводила много времени в соцсетях и одним, отнюдь не прекрасным вечером, наткнулась на профиль молодой женщины. Сначала я, признаться, подумала, что мужчина, присутствующий на многих ее фото – брат близнец моего отца. Но потом поняла, что брат как раз есть у меня, хоть и не близнец. Мальчику тогда было лет пять и он был безумно похож на папу. Но будучи наивной девочкой, я до последнего надеялась на то, что у всего этого будет какое-то логическое объяснение. Не знаю как я дожила два дня до его возвращения и не взорвалась от переполняющих меня чувств. Все это время я надеялась, что папа вернется и мы вместе посмеемся над ситуацией.

– Но вы не посмеялись, – мрачно отзывается Кирилл.

– Нет, – мотаю головой и чувствую, как снова проваливаюсь в этот кошмар. Если я думала, что наша жизнь до этого была адом, то после того, как правда всплыла, все стало еще хуже. И виноватой в этом, естественно, была я…

Глава 37.2

Глава 37.2

Глава 37.2

– Первым делом отец, естественно, поинтересовался не успела ли я ляпнуть что-то маме. Оправдываться он даже не пытался. Наоборот, считал, что заслуживал похвалы и почета за то, что не шляется каждый раз по новым бабам, а все эти годы изменял с одной. Даже не изменял, нет. Просто был. Жил. Любил. Потому что, – делаю театральную паузу, – все так живут. Моногамия сама по себе противоестественна. И да… именно тогда он попросил меня не делать из этого драму.

Кирилл со свистом выдыхает и воздух между нами буквально на глазах пропитывается горьким осознанием. Мы оба покорно сыграли свои роли. Могла ли я заподозрить что-то неладное, когда Оля решила поговорить об отце? Возможно.

Она знала, что эта тема – мой главный триггер и мы старались ее не касаться. В прошлом это часто приводило к жарким спорам и взаимным обвинениям. Но тем не менее, я все равно попалась не ее удочку и процитировала ту фразу отца. Помню, меня еще удивило, что она могла ее забыть. Как так? Как это, вообще, возможно? Мне кажется, это жалкое оправдание в мою кровь впиталось и словно неизлечимый вирус, будет преследовать до конца жизни. Но я была настолько рада, что не уловила обвинительные нотки в ее голосе, что без задней мысли поддержала разговор.

– Ты рассказала маме? – тихо интересуется Кирилл.

– Естественно, – прикрываю глаза. – Я была уверена, что это принесет ей облегчение. Она столько лет чувствовала, что что-то не так. Всегда подозревала. Не знаю, что это было – интуиция, или папа все-таки был не так аккуратен. Но я думала, что узнав правду, она перестанет принимать таблетки и сможет вести нормальный образ жизни. Мы все сможем…

Но все пошло не так. Абсолютно все. Таблетки она пить не перестала, а наоборот… выпила слишком много.

В тот день я первой вернулась из школы и нашла маму без сознания. Рядом валялись пустые пузырьки с ее лекарствами и еще несколько блистеров. Она тогда всю домашнюю аптечку опустошила. Благо у нас никто не страдал серьезными заболеваниями и каких-то опасных лекарств не было. Доктор впоследствии сказал, что такие действия приведут скорее к тому, что откажет печень, чем к летальному исходу. Ей промыли желудок, подержали в больнице несколько дней и отпустили домой… к семье. Я была уверена, что мама потребует развод, но она не смогла. Или скорее не захотела.

Так наша жизнь перешла на новый круг ада. И винили все почему-то меня. Не отца, который несколько лет обманывал жену, а меня, которая решила рассказать правду. Даже мама… Она часто говорила мне, что лучше бы я ей ничего не говорила.

Один раз я даже нашла в ванной нож. К счастью, она так и не решилась им воспользоваться. Испугалась тогда жутко. Причем, мама расстроилась, что обнаружила его я, а не папа. Я так понимаю, это было очередной попыткой показать ему, как ей плохо. Она хотела, чтобы он испугался, чтобы выбрал, наконец, нашу семью… Но я вновь испортила ее планы. Плохая, плохая дочь!

Родители постоянно ссорились, мама начала пить, скатилась в депрессию. Отец несколько раз пытался уйти из той семьи, но через какое-то время все равно возвращался. У него случился инсульт на этой почве. И снова виновата была я. Потому что из-за меня ему пришлось метаться между двумя семьями. Из-за моей правды.

Нет, вслух меня никто не обвинял. Разве что мама, когда выпьет… Но даже Оля, кажется, меня осуждала. Особенно когда я решила переехать в другой город. Она настаивала на том, что мы не можем бросить родителей одних, что без нас они не справятся и это теперь наша ответственность… Немного двулично, да? Особенно если учесть, что сама она выбрала столичный вуз. Родителям было не по карману учить нас обеих. Еще бы – папе же надо было как-то и о второй семье заботиться! Поэтому дедушка продал дачу и часть денег потратил, чтобы оплатить Ольге первый курс. Отец обещал подсобирать немного за этот год, да и она планировала взяться за ум и перевестись на бюджет. Но в летнюю сессию ее отчислили.

Она хотела кому-то заплатить за перевод на бюджет, но своих накоплений ей не хватало. Сестра снова пришла к дедушке, зная что деньги с продажи дачи у него еще остались. Но он ей отказал, сказав, что это уже моя часть. Там было совсем немного, но так как я выбрала университет попроще и смогла пройти на бюджет, их как раз хватило на первое время. Потому что мне, в отличие от Ольги, никто не собирался оплачивать даже проезд туда. Я уже молчу о том, что мне нужны были хоть какие-то средства на ту же еду и учебники. Оле пришлось вернуться домой. Какое-то время она пыталась уговорить меня поступить в нашем городе, но я была непреклонна.

Не могла. Не могла смотреть на это каждый день. Я даже предложила маме уехать со мной, снимали бы вместе квартиру. Я бы нашла подработку, да и она бы могла выйти хотя бы продавцом. Мы бы справились. Было бы сложно, но мы бы справились. И тем не менее, она отказалась. Она не могла без отца… Она его любила. До безумия.

Я ловлю на себе сочувствующий взгляд Кирилла и задыхаюсь:

– Это больная любовь. Неправильная. Любовь должна приносить счастье. Быть твоей опорой. Чем-то светлым. А когда она сжигает… Когда из-за нее тебя выворачивает и пропадает всякое желание жить… К черту такую любовь!

Последние слова я буквально выплевываю и морщусь. Кажется, я и сама не знаю о ком сейчас говорю – о своих родителях, или все-таки о нас?

Впрочем, какая разница? Вывод-то все равно один… к черту такую любовь!!!

Земля под ногами покачивается, будто мы неожиданно оказались в эпицентре землетрясения. Не сильного. Так… в масштабах одной маленькой семьи. В глазах темнеет от ощущения безысходности и я прикрываю их, пытаясь урвать хотя бы пару секунд передышки.

Делаю несколько глубоких вдохов, которые, естественно никак не помогают. Внутри все по-прежнему кровоточит и гноится. Это слишком больно. Воспоминания о родителях, наложенные на свои собственные полосуют меня наживо.

Чувствую, как в уголках глаз собирается предательская влага, а в следующее мгновение щеки обжигает от его прикосновения. Пальцы Воеводина жалят мою кожу, будто он не слезы растирает, а кислоту. Прикосновение длится меньше секунды. Клянусь, я отпрыгиваю от него мгновенно, но даже за эти жалкие мгновения та хрупкая стена внутри меня, что хоть как-то отделяла от безумия, успевает разлететься в щепки. Распахиваю глаза и проваливаюсь в ледяные озера, до краев наполненные болью и безысходностью. Кажется, именно в этот момент Кирилл, наконец, понимает, что прошлое уже не вернуть.

– Черт возьми, Таисия… Мне жаль, – произносит сочувственно. – Но ты не виновата. Ты же понимаешь, что ты ни в чем не виновата?

– Скажи это моей семье, – горько усмехаюсь. – Всем им. Даже брату… Видимо, решив, что испытала мало хейта от родственников, я решила его найти. Тогда я только закончила учебу и устроилась на первую нормальную работу. Я знала, что мне особо нечего ему предложить, но хотела хоть как-то поддержать его. Все эти годы я переживала, что испортила ему детство. Впрочем, судя по его реакции, переживала не зря. Он даже слушать меня не захотел. Послал куда подальше. Юношеский максимализм во всей красе…

Кирилл открывает рот, чтобы что-то еще сказать, но я лишь мотаю головой. Хватит. Самое главное мы выяснили, а все остальное уже не имеет значение. Перехожу из состояния отчаяния в состояние апатии. Я рада, что мы поговорили. Рада, что наконец, спустя столько времени у меня появились ответы на мои многочисленные вопросы. Но почему-то легче от этого не стало. Абсолютно. Наивно было думать, что правда избавит меня от боли.

– Ты поэтому сбежала? – интересуется Кирилл.

– Я сбежала, потому что заставил меня поверить, что ты мне изменил, Кирилл! Думаешь, если бы не история моих родителей, то я бы сделала вид, что ничего не произошло?

Из горла вырывается горький колючий смех и Воеводин морщится, будто этот звук дырявит его барабанные перепонки.

На самом деле, Кирилл отчасти прав. Не в том плане, конечно, что я бы простила его, если бы перед глазами не стоял печальный образ родителей, но… Я до ужаса боялась повторить судьбу своей матери. Когда любовь пересиливает все. Сжигает изнутри. Она так сильно любила отца. До такой степени боялась его потерять, что пытаясь всеми силами сохранить брак, разрушила себя.

Да, папа стал первопричиной ее саморазрушения, но она навредила себе не меньше. В тот момент, когда решила, что ни семья, ни собственное достоинство, ни гордость… ничто не перевешивает ее безумную любовь на чаше весов.

Глава 38

Глава 38

Глава 38

Эту ночь я сплю беспокойно. И утром чувствую себя под стать. Мишаня совсем не слезает с рук, будто на подсознательном уровне чувствует как важно мне сейчас ощутить, что есть и нормальная любовь, правильная. Что не вся любовь причиняет боль. Не вся заставляет страдать.

Я тискаю его до беспамятства, валяюсь с ним на ковре и читаю книжки, зацеловываю и тысячу раз повторяю, как я его люблю.

Няня несколько раз порывается его забрать, но вместо этого я придумываю ей какие-то нелепые задания, лишь бы нас оставили в покое. В итоге на обед у Миши три вида супа на выбор, а его игрушки рассортированы по коробкам едва ли не алфавитном порядке. А все потому что Екатерина Васильевна человек старой закалки и ни в какую не соглашается просто попить чай на кухне и отдохнуть.

Кирилл, к моему облегчению, целый день пропадает на работе. Не знаю, действительно ли у него такие важные дела, что он даже на обед не заезжает, или же ему тоже нужно время, чтобы осмыслить все произошедшее. Что-то мне подсказывает, что вчера мир в очередной раз разрушился не только у меня.

Но даже несмотря на его отсутствие, я все равно постоянно мысленно возвращаюсь к нашему разговору. Снова и снова воскрешаю в памяти события того дня, пытаясь “закрасить” их новыми красками. Но к сожалению, это ни черта не работает. Как я ни пытаюсь себя убедить, что все это была дешевая постановка и что на самом деле между ними ничего не было, легче мне не становится. Раз за разом, этот образ врезается в мое сердце, оставляя там все больше зияющих дыр.

Вечером заваливаюсь спать вместе с Мишей. Обычно я еще какое-то время читаю, складываю игрушки и занимаюсь собой, но сегодня на это просто нет сил. Многочасовая прогулка и активные игры с малышом отзываются в теле приятной усталостью. А если добавить туда моральное истощение после вчерашнего разговора с Кириллом, то сразу становится понятно почему я отключаюсь, едва голова касается подушки.

Кошмары, как и всегда, не заставляют себя ждать и уже через какое-то время я просыпаюсь от собственного немого крика. Хотя нет… кажется, совсем не немого.

Я дезориентирована и не сразу понимаю, что звук идет не из моего горла. Лихорадочно верчу головой по комнате и наткнувшись взглядом на пустую кроватку сына, покрываюсь испариной.

– Таисия, Таисия, проснись, – доносится до меня голос мужа. Издалека. Словно моя голова лежит не на подушке, а под ней.

– Что… что происходит?

В горле настолько сухо, что я с трудом ворочаю языком. В глаза словно песок насыпали и я только чудом различаю силуэт Кирилла со свертком в руках. И лишь когда этот сверток снова начинает хныкать, до меня доходит, что у него на руках Миша.

– Что ты здесь делаешь?

Паника простреливает в сердце и я одним рывком поднимаюсь на кровати. Голова кружится от такого резкого движения и я снова заваливаюсь назад. Господи, да что со мной происходит? Воеводин пытается украсть моего сына, а я даже встать с кровати не могу!

– Миша плакал, – тихо произносит Кирилл. – Ты, видимо, слишком крепко спала и…

– Он, наверное, голодный, – моргаю сонно.

– Я тоже так подумал. Поэтому и разбудил тебя. Боюсь, сам я с этим не справлюсь.

Я все еще не вижу его лица, но почему-то мне кажется, что он улыбается. Держит на руках орущего сына, но продолжает улыбаться. Будто это самая обычная ночь. И мы самая обычная семья.

– Дай его мне, – требую, подкладывая под спину подушку.

Кирилл аккуратно укладывает Михаила на мои вытянутые руки и зачем-то касается щеки. Кажется, он хочет убрать от лица волосы, но тут же одергивает пальцы, а затем прикладывает всю ладонь к моему лбу.

– Господи, Таисия, у тебя жар, – выдыхает испуганно.

Я открываю рот, чтобы возразить, но наконец прислушиваюсь к своим ощущениям и понимаю, что он прав. Тонкая ткань ночной рубашки прилипла к телу, голова, действительно, ватная и несмотря на приоткрытое на проветривание окно, мне безумно жарко.

– Принеси мне, пожалуйста, воды, – прошу. – Или нет, лучше чай. С лимоном.

Думаю, справиться с пересохшим горлом помогла бы и простая вода, но мне нужно покормить Мишу, а делать это в присутствии Воеводина нет ни малейшего желания.

Правда, с поставленной задачей он справляется гораздо быстрее и определив чашку с чаем на тумбочку, вперивается в нас цепким взглядом.

В комнате все еще темно и я уверена, что он не может разглядеть какие-либо детали, но кожей чувствую, что его внимание приковано не только к процессу кормления. Дело даже не в его взгляде, который я не вижу, а в атмосфере. Воздух между нами трещит от напряжения, покалывает не только грудь, но и шея, лицо, все мое тело вплоть до пальцев ног.

– Не смотри, – выдавливаю из себя. Хрипло. Беззащитно.

– Почему? – он громко сглатывает, но взгляд не отводит. – Это мой сын, Таисия. А ты моя жена. Вы моя семья.

– Нет, – мотаю головой. Мне кажется, что если я еще хоть раз услышу это слово… Если он хоть раз назовет нас семьей, то я взвою от отчаяния. Оно не просто душу мне разрывает. Оно доставляет физическую боль. Я словно чертова собака Павлова. Вот только вместо слюны у меня выделяется кортизол и это незамедлительно приводит к паническим атакам.

– Вы моя семья, Таисия, – беспощадно чеканит он. – Я налажал. Мы оба наломали дров, но не произошло ничего, что бы нельзя было исправить. Это будет непросто, но мы справимся. Ты и я. Мы все починим.

От шока я даже не сразу понимаю, что Миша закончил есть и не успеваю прикрыть грудь. Он сонно улюлюкает, а я же покрываюсь мурашками от будоражащего взгляда Кирилла.

– Ему нужно поменять подгузник, – шепчу в надежде, что это поможет сместить фокус с моей обнаженной груди. Но Кирилл никак не реагирует и продолжает бесстыдно пялиться.

Я пытаюсь приподняться, но привычный вес сына кажется сейчас неподъемной ношей. Вновь заваливаюсь на подушку, собираясь с силами и в этот момент Кирилл аккуратно забирает у меня малыша и укладывает его на пеленальный столик. Ловко расстегивает кнопки бодика и достав с полки подгузник, мастерски меняет его.

– Где ты научился? – выдавливаю из себя. В голове тут же вихрем проносится с десяток вариантов, главный из которых – у него тоже есть вторая семья. Это не единственный его ребенок.

– Посмотрел несколько обучающих видео в сети, – пожимает он плечами. – А еще Екатерина Васильевна пару раз наглядно продемонстрировала мне процесс.

– Это впечатляет, – произношу и тут же прикусываю язык.

Реально, Тая? То есть, он разок сделал то, что ты миллион раз проделывала в течение года и все, ты растаяла?

Но эта мысль, как и все остальные, растворяется где-то на задворках подсознания. Голова по-прежнему отказывается четко соображать.

– Пей чай, – командует он и я сама не замечаю как в моих руках оказывается горячая кружка. А уже в следующий момент я едва не проливаю напиток, рискуя заработать ожоги, потому что его пальцы касаются моей груди и аккуратно поправляют лиф ночной рубашки.

Думаю, если бы не уже присутствующий жар, я бы обязательно покраснела. Но организм заявляет об окончательной перегрузке и отказывается возмущаться. Впрочем, повиноваться он тоже не спешит.

Я будто со стороны за нами наблюдаю. Словно все это не сейчас происходит, а является лишь фрагментом из прошлого. Мы в нашей спальне. Вдвоем. Все естественно и правильно.

Когда Миша только родился, я залпом проглатывала книги по детской психологии. Во многих из них немало внимания уделялось и персоне матери. Так вот, в одной из статей я увидела смешной термин “затроганность”. Автор пояснял, что многие молодые мамы это испытывают. Когда в течение дня маленькие ручки постоянно их трогают, нуждаются, зовут и всячески эксплуатируют, женщина перестает чувствовать связь со своим телом. И часто когда муж в конце дня настаивает на близости, молодые мамы просто не могут справиться с тактильной усталостью и просят супруга оставить их в покое. Что, естественно, во многих случаях приводит к обидам и непонимания.

Тогда я лишь мельком взглянула на этот термин, решив что подобный феномен мне точно не грозит. Но сейчас я почему-то вспоминаю именно его. Правда, совсем не в том смысле. Мне, наоборот, на ум приходит совершенно другое значение – недотроганность. Сколько меня никто не касался? У меня ведь все это время не только мужчины не было, но и подруг… Никто меня не обнимал, не поглаживал руку при разговоре. Мое тело не просто изголодалось по тактильности, оно словно из полноводного озера превратилось в жалкую лужицу.

И сейчас эти мимолетные прикосновения не только доставляют удовольствие, они мне жизненно необходимы.

Кирилл ведет пальцами по линии декольте, касается ключицы и медленно стягивает бретельку. В любой другой ситуации я бы посмеялась над иронией: какой смысл было прикрывать мою грудь, чтобы спустя пару секунд ее тут же оголить? Но сейчас мне совсем не до смеха. Наоборот, мне страшно.

Страшно, что я его не останавливаю. Страшно, что даже не хочу…

Его ладонь поглаживает груди, пуская ток под кожу. Плечи густо покрываются мурашками, а зубы начинают постукивать, будто жар резко сменился ознобом.

Я трусливо прикрываю веки и шепчу:

– Пожалуйста, прекрати.

Сама себе в этот момент не верю, но видимо, даже в режиме автопилота мозг продолжает протестовать против того, чтобы балом правило тело.

Его рука моментально застывает. Даже несмотря на закрытые глаза я чувствую его взгляд на себе. Каждой клеточкой. Каждым атомом.

– Ты очень красивая, Таисия, – болезненно сипит он.

– Уходи, Кирилл.

– Я не могу оставить тебя одну. У тебя жар. Тебе может стать хуже.

– Не надо… Больше никогда… никогда не заходи в мою спальню.

– Я просто хочу помочь.

– Если ты действительно хочешь помочь, то найти того, кто угрожает нашей семье.

– Я же говорил, я не позволю никому причинить вам вред.

– Ты не всегда будешь рядом, Кирилл.

– Чушь, – начинает он и тут же запинается, впиваясь в меня подозрительным взглядом. Будто только сейчас вспоминает о нашем договоре. Или он успел решить, что в свете последних событий сделка отменяется?

– Я вас не отпущу, Тая, – голос пропитан одержимостью. Совсем не оставляет маневров для обсуждения.

– У тебя нет выбора, – отзываюсь безжизненно.

– Вы моя семья. Мои. Любой ценой!

От последних слов внутри все холодеет и сердце пропускает несколько жизненно важных ударов. Он похож на безумца. То ли мои глаза, наконец, привыкли к темноте, то ли в дело вступило воображение, но в данный момент я отчетливо вижу его лицо. Лихорадочный блеск глаз, напряженные скулы и решимость… Вот она-то и вселяет в меня больше всего страха. Липкого. Обволакивающего.

Кирилл умеет добиваться цели. Всегда идет до конца. И если он поставил себе задачу удержать нас любой ценой, то ни перед чем не остановится.

– Хватит меня ломать, – умоляю. – Пожалей сына, Кирилл. Он не заслуживает видеть такие отношения. У него будут оба родителя, мы не уедем, но… мы просто будем не вместе. У него будет мама и папа, но “нас” не будет. Больше никогда.

– Я не могу, – выдыхает он. – Как я, черт возьми, могу вас отпустить? Как ты себе это представляешь!?

– Мы позже обговорим детали. Придумаем что-то для прессы. Твои избиратели ничего не заподозрят, не переживай.

– К черту избирателей! – выплевывает он. – Ты всерьез думаешь, что сейчас меня хоть сколько-то это беспокоит?

– А разве нет? – сил на ухмылку нет, поэтому наверняка у меня получается лишь болезненный оскал. – Разве не это тебя всегда заботило? Не ради этого ты, в принципе, хотел ребенка?