Текст книги "Солнце ближе"
Автор книги: Елена Лагутина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
ЧАСТЬ 2
УЛИТКА
– Девушка, – услышала Вика наконец-то, что и ожидала услышать, – у вас свободно?
Викино лицо было опущено вниз, глаза настойчиво изучали изящный изгиб тонкого каблука на новых демисезонных ботинках. Досчитав до десяти, она все-таки заставила себя взглянуть на него.
«Обыкновенный», – приговор был вынесен сразу же, едва она столкнулась взглядом с его светлыми, чуть навыкате, широко поставленными глазами. Эти большие глаза – пожалуй, самое необычное, что в нем было. Они придавали лицу выражение какой-то внутренней напряженности. Полные, даже слишком полные, неровно очерченные, как у самой Вики, губы, темные густые брови. Дорогой одеколон, дорогой костюм, дорогие ботинки. Наверное, в кармане ключ от дорогой машины. Ничего примечательного. Наверное, ей на самом деле показалось – едва ли они встречались с ним раньше. «Я бы запомнила, – подумала она, совсем не замечая того, что противоречит самой себе, – такие глаза невозможно не запомнить».
– Кажется, вы потеряли дар речи. Такое обычно случается с женщинами, когда они видят меня впервые. Я настолько неотразим?
– Что?
– Ничего, это была просто шутка. Так мне можно здесь присесть?
Так и не дождавшись ее ответа, он сел рядом с ней за столик. Вика никак не могла отделаться от своих навязчивых мыслей, и это мешало ей вступить в разговор.
– Правда, хорошая музыка?
Музыка была хорошей. Парень, судя по всему, пытался стандартным способом завязать стандартное знакомство на один вечер. Максимум на два. Уютный вечер с продолжением, плавно перетекающий в ночь сладострастия. Потом, возможно, еще один вечер – и история закончилась, так и не начавшись. Все то, что было уже давно пройдено. Вике уже двадцать восемь.
Она еще не решила, нужно ли ей это. Несмотря на немного комичный характер ее взаимоотношений с Павликом и полное отсутствие нежных чувств с ее стороны, она все же была ему верна в течение двух лет, пока длился этот вялотекущий роман. Примерно шесть месяцев назад Вика решила, что так дальше не может продолжаться и она должна с Павликом порвать. Но в тот день что-то помешало, потом она заболела и чувствовала себя слишком слабой и беспомощной для того, чтобы вот так, сразу, остаться одной, потом были какие-то другие причины, реальные и надуманные. Иногда Вика начинала просто выть от тоски и все же боялась решиться на глобальные перемены. Она так привыкла чувствовать себя защищенной. Праздность – великая вещь, чудесный дар, который дается далеко не каждому. Вика не любила Павлика, но любила праздность, а потому никак не решалась бросить своего занудного пожилого любовника. Но может быть, пора?
Безусловно, ничего серьезного из этого знакомства получиться не может – слишком откровенные взгляды этот парень бросает, чтобы их не понять. Но ничего серьезного Вике и не было нужно – ей был нужен, катастрофически нужен, просто повод для того, чтобы изменить свою жизнь. Чтобы внезапно все повернулось вспять и однажды, проснувшись рано утром, она подумала о том, что не знает, что ждет ее сегодня. Не знает, что ждет ее завтра, послезавтра… Она так мечтала об этом.
Она наконец кивнула головой, согласившись с тем, что музыка и в самом деле хорошая, и продолжая смотреть на него сквозь полуопущенные ресницы, думать о своем. Он истолковал ее взгляд по-своему:
– Что-нибудь заказать? Может, еще коктейль? Коньяк? Или, может, просто водки…
– Я не пью водку.
– Что, совсем не пьешь? – удивился он.
– А почему ты удивляешься? Попробовала один раз… Мне не понравилось.
– Тогда коктейль.
У него был глубокий, мягкий и низкий голос. Он обернулся, и почти в ту же секунду к столику подлетел официант. Вика улыбнулась: похоже, у этого человека был редкий дар привлекать к себе людей. Ему даже пальцами щелкать не приходится. Некоторое время они сидели молча, слушая музыку. Потом принесли коктейль. Он поднял свой бокал:
– За знакомство.
«Набор банальностей», – подумала скептически настроенная Вика и все же заставила себя улыбнуться. Он тоже улыбнулся, улыбка ему была к лицу, и Вика подумала, что, наверное, он моложе ее – года на два или на три.
– Меня зовут Вика.
– Очень приятно. А меня зовут Александр.
Имя Вике не понравилось. Ей почему-то с детства не нравилось имя Александр. В сознании отпечатался очередной негатив: «Сейчас он спросит, какие у меня планы на вечер». Сделав еще один глоток, она поставила бокал на стол.
– Послушай, ты всегда такая колючая?
– Нет, только по четвергам после шести часов вечера.
– Надо же, какое неудачное время для знакомства я выбрал. Вечно мне не везет…
– По тебе не скажешь, что ты невезучий. Не производишь впечатление человека, обиженного судьбой.
– Это все маскировка, – высоко подняв брови, убежденно произнес он.
«Ах, какой загадочный. Человек в маске. Наверное, все же не стоило мне испытывать судьбу. Если это произойдет, то по крайней мере не с ним и не сейчас. Напрасно…»
– Знаешь, – Александр, не придумав ничего лучшего, решил развить уже затронутую тему, – невезучий человек иногда производит совершенно противоположное впечатление. Это своеобразный комплекс неполноценности. Он ни за что в жизни не покажет, что у него не все в порядке. Какая-то мания…
– Некоторые люди просто любят казаться загадочными, – немного раздраженно ответила Вика, – хотя в них и разгадывать-то нечего.
И все же глаза у него были красивые. Необычные. Может быть, поэтому Вика все еще продолжала сидеть напротив и слушать его – сначала равнодушно, с легким налетом раздражения, потом все более внимательно, улыбаясь все чаще и искреннее. Он оказался интересным рассказчиком. Случаи из жизни его приятелей превращались в череду забавных и необычных комиксов. Легко и ненавязчиво он все же сумел ее заинтересовать – через час после знакомства Вика была уже настроена категорически «за». Ей уже почти что нравились не только его глаза, но и его улыбка, и его голос, а образ Павлика, изредка всплывающий в сознании немым укором, казался все более далеким, нелепым и бесплотным. «Или сегодня, или никогда», – решительно подумала Вика и посмотрела на часы. Что ж, чему быть, того не миновать – значит, это судьба.
– Торопишься? – Он заметил ее жест и вопросительно поднял брови.
– Да нет, не слишком, – откровенно ответила она и снова улыбнулась.
– Ты немного странная. Молчаливая и очень красивая.
– Что же здесь странного? – Вика искренне удивилась.
– Красивые женщины обычно бывают болтливыми. Ты не такая, как все.
Вика промолчала, согласившись таким образом принять комплимент. Некоторое время они снова сидели молча, слушали музыку – все тот же старый джаз, только теперь в другом исполнении, а потом он отодвинулся от стола и подозвал к себе официанта.
– Ты правда необычная. Спасибо тебе за приятный вечер. Извини, но мне пора идти.
Вика опешила. Вот уж чего-чего, но этого она никак не ожидала. Вся ее боевая готовность полетела к черту. В это было невозможно поверить: такое откровенное, традиционное начало и такой странный, нелепый конец. Этого просто не может быть!
Она смотрела на него, широко открыв глаза. Ее замешательство, видимо, в полной мере отражалось на ее лице, потому что он снова улыбнулся и накрыл своей ладонью ее тонкую руку.
– У тебя есть телефон?
– Есть, – ответила она, несмотря на то что мысленно уже приготовилась сказать «нет».
– Скажи мне номер. Я запомню.
Вика усмехнулась – даже записывать не собирается! Она почувствовала злость, поднимающуюся в глубине души, – черт знает что такое! Попытавшись взять себя в руки, она тихо проговорила номер. Александр повторил его и кивнул.
– Я тебе позвоню. Завтра, – пообещал он и, наградив ее на прощание немного грустной улыбкой, поднялся со своего места. Вика послала ему вслед тысячу проклятий и дала себе слово, что никогда в жизни не станет его вспоминать.
Привычное, ласковое, немного шершавое тепло старого пледа. Вика так любила его и всегда воспринимала как символ покоя и дома. Нырнув под плед, она обвела глазами комнату и снова столкнулась взглядом с пластмассовыми глазами длинной плюшевой пантеры, развалившейся в кресле.
– Ну, иди сюда, – она протянула руку, – иди. Что ты все время так смотришь? Как будто я тебя обидела…
Она обняла одной рукой мягкую плюшевую талию и закрыла глаза. Сон долго не приходил. Снова и снова она перебирала в памяти подробности странного знакомства, снова вспоминала чудесный старый джаз и думала о себе, о своей жизни и о Павлике, с которым так безуспешно решила порвать накануне. Конечно, не все было потеряно, и Вика, собственно, могла решиться на этот разрыв, не имея тыла. И все же что-то мешало…
Телефон звонил не смолкая. Шесть или семь звонков. Сонная, размякшая от тепла, Вика с раздражением пыталась для чего-то их сосчитать. И вдруг она подскочила, как будто оборвалась невидимая пружина, приковывающая ее к кровати. Через пару секунд телефонная трубка была у нее в руках – но на том конце уже пошли короткие отрывистые гудки…
Она с шумом выдохнула воздух и, прищурившись от яркого света, бившего в окно, посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Интересно, кто бы это мог быть? В принципе это мог быть кто угодно. Это могла быть мама, она вчера не звонила. С тех пор как Вика начала жить отдельно от родителей – в квартире, которую они купили для нее, вернувшись из-за границы, – мама звонила почти каждый день. Это могла быть Ленка, которой снова понадобилась Вика для того, чтобы излить нахлынувшие чувства. Это мог быть Павлик… Вика поморщилась. Скорее всего это он и был.
Снова положив трубку на аппарат, она еще некоторое время стояла возле телефона в ожидании. Но он больше не собирался звонить. Выругавшись про себя, Вика лениво поплелась в ванную.
В зеркале отражалась привычная картина: заспанная физиономия, слегка припухшие веки, взъерошенные волосы. Вика приблизила лицо вплотную и, нахмурившись, придирчиво оглядела мелкую сеточку вокруг глаз и две достаточно глубоких бороздки на лбу. Ох уж эта сеточка морщин! А что же с ней будет в тридцать пять лет, если в двадцать восемь ей уже страшно на себя смотреть? Вот она, старость, и ничего с этим не поделаешь, никуда не денешься. Только цвет лица по утрам просто замечательный. Кожа ровная, матовая, словно фарфор. И все равно надо бросать курить.
Каждое утро начиналось одинаково – с привычных рассуждений о том, что молодость уходит и нужно бросать курить. Кофе и утренняя сигарета – только после этого Вика начинала свой день и только после этого чувствовала себя человеком. Пантера снова вальяжно развалилась в кресле, Вика уселась напротив с книжкой в руках.
Через некоторое время она поймала себя на мысли, что читает по диагонали. Такое случалось с Викой очень редко – нахмурив брови, она с пристрастием попыталась выяснить у себя, в чем, собственно, дело. Неужели снова – прошлое?
Но прошлое было здесь ни при чем. Прошлое давило вчера, позавчера, но не сегодня. Сегодня – она наконец это поняла – внутри ее свербело чувство досады. Она как будто нашла на дороге крупную денежную купюру и через некоторое время ее потеряла. Все-таки странный, непонятный человек встретился ей вчера. Возможно, она ему сначала понравилась, а потом разонравилась – какая-то фраза, или взгляд, или что-то еще было тому виной. А телефон спросил просто из вежливости… Да какая, в конце концов, разница!
Вика решила больше об этом не думать, и у нее это прекрасно получилось. До обеда она читала, потом лениво собралась, прошлась по парку, заглянула в маленький магазинчик, купила шелковые чулки, носовой платок, отделанный тонкими кремовыми кружевами, и журнал по интерьеру. В обнимку с пантерой она снова валялась на диване до пяти часов, прочла журнал от корки до корки и сделала вывод, что он совсем неинтересный и абсолютно для нее бесполезный. Потом разогрела в микроволновке пиццу и съела большой кусок, запивая пивом. Пиво всегда было в холодильнике – Павлик очень любил расслабиться после напряженного трудового дня, и Вика сама незаметно для себя пристрастилась к этому напитку, хотя раньше испытывала к нему полнейшее равнодушие.
В половине шестого снова зазвонил телефон – мама традиционно интересовалась, все ли у Вики в порядке, и уговаривала зайти на пирожки. Только Вика повесила трубку, как телефон снова ожил, будто воспротивившись покою. На этот раз звонила Ленка. После сводки новостей на ее личном фронте – там, кстати, было без перемен – Вика включила телевизор, собираясь посмотреть очередную серию отечественного сериала, который ненавидела всей душой. Актеры играли безобразно, махали руками и кричали абсолютно не по делу, а там, где надо, никаких эмоций не обнаруживали. Но Вика все же смотрела этот сериал. Для того чтобы узнать, чем он закончится. И еще потому, что ей больше нечем было заняться.
Ничего нового в жизни героев не произошло. Вика с раздражением выключила телевизор, выкурила сигарету, снова налила себе пива и развернула газету с объявлениями о работе.
Это была патология – она с таким пристрастием каждую неделю просматривала эту газету, словно и правда собиралась подыскать себе работу. Требовались все те же энергичные и коммуникабельные люди, к числу которых Вика не могла отнести себя даже с большой натяжкой. Она считала себя скорее ленивой и необщительной. Она жила словно под панцирем – как улитка, лишь изредка и робко выглядывая на свет. Только в те моменты, когда вставало солнце.
Привычка встречать рассвет – наверное, единственное из того, что осталось от той Вики, которая была раньше. Хотя теперь она редко вставала с постели раньше десяти, а то и одиннадцати часов утра. Но иногда скрытая сила какого-то внутреннего толчка, словно разряд электрического тока, пущенного по телу, заставляла ее открывать глаза и подниматься с постели рано утром. Подниматься и, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу, зачарованно следить, как розовеет небо.
«Ну же, солнце-солнышко, – шептала она, совершенно серьезно обращаясь к небесному светилу, – иди сюда. Иди – ближе». В такие моменты она была полностью неподвижна, она почти не дышала, всецело сосредоточившись на ускользающем видении, думая только об одном – такого рассвета не было никогда и никогда не будет… Вика очень любила солнце, испытывая к нему странное, древнее, какое-то языческое чувство преклонения. В те минуты, когда ей было очень плохо, она, как и все люди на земле, молилась Богу – но в его образе невольно представляла себе сверкающий оранжевый шар.
В положенное время телефон снова зазвонил, и на этот раз Вике не пришлось долго раздумывать над тем, чей же голос она услышит.
– Викуля?
Через полчаса Павлик возвестил ей о своем прибытии требовательным звонком в дверь. Вика, подставив щеку для поцелуя и отступив на шаг, слегка прищурилась, рассматривая своего любовника.
В принципе Павлик весьма отдаленно напоминал тот привычный, сложившийся в сознании большинства карикатурный образ престарелого, но богатого похотливого самца. В его отношении к Вике, кроме плотского влечения, порой чувствовалась какая-то отеческая забота, глубокая привязанность человека к человеку, восторг, трепет и преклонение зрелости перед юностью. Одновременно она была для него и дочерью, и любовницей – пожалуй, две самые завидные роли, которые может играть женщина в жизни мужчины. Жена – роль противоречивая и слишком неоднозначная. Вика никогда – или почти никогда – не завидовала женам своих любовников. Ей почему-то везло на женатых мужчин – два или три серьезных романа, случившихся в ее жизни за прошедшие девять лет, были именно с женатыми мужчинами. И Вика ни разу за все это время не позавидовала их женам. Быть любовницей было гораздо приятнее, но самое важное заключалось в том, что все они были с ней честны. Если они уходили домой, к жене, они никогда не скрывали этого. Если они проводили выходные в кругу семьи – Вика знала об этом. Знала и о том, какими тоскливыми и унылыми кажутся эти выходные в кругу семьи… А потому никогда не роптала на судьбу, которая до сих пор не соизволила послать ей хоть одного кандидата в мужья. Вика совсем не хотела становиться женой…
У Павлика были жесткие черные волосы с легкой, едва заметной проседью на висках и наметившейся плешью на макушке. Он зачесывал длинные пряди назад, для того чтобы скрыть эту плешь, и забрызгивал лаком для волос. Очень часто, когда Павлик вставал с постели после бурно проведенных с Викой минут, эти лакированные пряди смешно топорщились, как будто были сделаны из проволоки. Растопырив пальцы, как зубья от расчески, он старательно прилизывал их назад. Еще у Павлика пронзительно-голубые, добрые и прозрачные глаза, чуть дряблые, нависающие щеки, всегда покрытые легким румянцем, и торчащая вперед нижняя губа, придающая лицу выражение легкой брезгливости. Усы, которые когда-то так любил и носил Павлик, Вика возненавидела в первый же день их знакомства. Она бы, наверное, так никогда и не позволила ему себя поцеловать, если бы накануне их первого совместного вечера Павлик их не сбрил. Вика очень долго ему на это намекала, и намек наконец был понят и принят к сведению. В остальном ничего примечательного, Павлик как Павлик – отчетливо наметившееся над ремнем брюшко, достаточно дряблая кожа, к которой Вика очень долго не могла привыкнуть. Павлик это чувствовал и очень смущался.
Он вообще часто смущался, и это первое время смешило Вику, в то же время пробуждая в ее душе какой-то материнский инстинкт, светлую жалость к этому человеку, который влюбился в нее так безоглядно, наверное, последний раз в своей жизни, который до сих пор не может поверить в то, что ему так повезло. С того дня, как начались их отношения, Павлик ни разу не сказал Вике грубого слова, ни в чем не упрекнул. Он благоговел перед ней, совершенно не скрывая, а возможно, просто не умея скрыть своих чувств. Вика очень часто ощущала его своим ребенком, удивляясь самой себе, откуда взялись эти чувства. Но пятидесятилетний мужчина никак не может быть ребенком женщины, которой еще не исполнилось и тридцати. К тому же это он, Павлик, заботился о ней, опекал ее как только мог, исполнял все прихоти и желания, преданно, по-собачьи, смотрел в глаза и так откровенно ждал ласки, что его невозможно было не приласкать. Иногда Вику даже пугало это чувство ответственности за человека, который видел в ней смысл своей жизни, свою последнюю надежду на радость. Вика не хотела этого, она изо всех сил сопротивлялась. Слишком тяжелая роль – быть для кого-то последней надеждой. Иногда ей казалось, что он способен ради нее прыгнуть с моста в реку, в огонь, что он не задумываясь отдаст за нее жизнь… Вика чувствовала, что занимает слишком важное место в жизни своего стареющего любовника. Но поделать с этим она тоже ничего не могла. Решив однажды – пусть все идет, как идет, – она долгое время плыла по течению, но со временем ей становилось все труднее и труднее оставаться спокойной, так сильно тянуло повернуть вспять и начать жить, преодолевая сопротивление и наслаждаясь собственной силой, которой она уже давно не ощущала в себе. Иногда она изо всех сил пыталась отыскать в глубине души хоть каплю настоящего чувства, но, кроме жалости и скуки, не могла ничего обнаружить. Только скука и жалость.
Ей редко бывали интересны рассказы Павлика, но со временем она научилась очень искусно делать вид, что слушает его. Павлик увлеченно говорил о каких-то финансовых проектах, изо всех сил стараясь, чтобы рассказ его был Вике понятен. Вика кивала головой, улыбалась именно в тот момент, когда нужно было улыбнуться, и хмурила брови тогда, когда того требовало повествование. Но если бы Павлик хоть один раз в жизни попросил Вику просто повторить его последнюю фразу – два последних слова, которые он только что произнес, Вика, к своему стыду, ни за что не смогла бы этого сделать. Она его просто не слушала, все время думала о своем – возможно, о чем-то совсем не важном, но все-таки о своем. Порой Вику ужасно раздражало его бормотание, она бесилась от того, что он рассказывает ей, своей молодой любовнице, всю эту производственную скуку, какие-то сплетни, эпизоды из жизни чужих и неинтересных людей. Ей так хотелось, чтобы он наконец замолчал и просто посидел рядом с ней. Но и тогда, когда Павлик приходил не в настроении и, словно прочитав Викины мысли, сидел напротив нее, смотрел неподвижно в одну точку и молчал, слегка поглаживая ее пальцы, односложно и совсем без эмоций отвечая на вопросы, Вика тоже начинала злиться. Возникало какое-то странное, непонятное чувство вины перед этим человеком, как будто она могла быть виновата в том, что родилась на двадцать лет позже его. Ведь молодость – это не преступление. Это просто подарок, который дается один раз в жизни, в положенный срок, каждому человеку. Молодость – сладкий леденец, окрашенный в яркие пестрые краски, слишком быстро тающий во рту. Наступает момент, когда остается только горьковатый привкус, – но не она была в этом виновата. И тем не менее чувствовала себя виноватой, жалела Павлика, которому, к слову, очень многие завидовали. Случалось, что она тосковала по нему. Скорее это была просто грусть, вызванная какими-то другими, с Павликом никак не связанными, причинами, но в такие моменты Вика часто находила утешение в том, чтобы позвонить ему и просто поговорить, послушать все то же нудное бормотание, тоскливые вздохи, разозлиться еще сильнее, бросить трубку. Иногда она ощущала себя каким-то чудовищным энергетическим вампиром, но поделать с этим ничего не могла. Павлик, сам того не подозревая, со временем стал для Вики необходимой отдушиной. В минуты злости на саму себя и на весь окружающий мир Вика мрачно называла эту отдушину «канализацией», но в конечном итоге каждый раз возвращалась к мысли, что эта отдушина ей необходима. Она была для него дочерью и любовницей; он, конечно, никогда не казался ей отцом, скорее – домашним животным, преданным, как собака, и в то же время требующим заботы, внимания и ласки… Но обо всем этом Вика задумывалась очень и очень редко. Просто был Павлик – мужчина, который искренне любил ее и к которому она была привязана. Еще было дорогое белье и всякие безделушки, деньги на салоны и массаж, рестораны – но это к области чувств не относилось.
– Привет, моя радость. Соскучилась?
– Еще бы. – Вика попыталась изобразить на лице эмоции, в первый раз за долгое время испытав при этом чувство, отдаленно напоминающее стыд.
Павлик еще раз дотронулся влажными и мягкими губами до ее щеки, словно слепой котенок, жадно и беспомощно поискал в темноте ее губы, нашел…
– Как маленький. – Вика не могла отдышаться. – Что это за детство – целоваться в прихожей?
– Ты просто не представляешь, как я соскучился.
– Я тоже, – ответила Вика, наконец отстранившись, – проходи.
Не оглядываясь, она прошла в комнату и уселась в кресло, поджав под себя ноги. Нажала на кнопку – вспыхнул экран телевизора, замелькали чьи-то лица, послышались голоса. Почувствовав раздражение, она снова выключила телевизор.
– А я тебе подарочек привез, котенок.
– «Вискас»? С куриной печенью? – не удержалась Вика.
Павлик весь просиял, засмеялся беззвучно, одними глазами, прищурившись.
– Ах ты, какая у меня… Только уж не знаю, понравится ли…
Выдержав паузу, он извлек из полиэтиленового пакета сверток. Небольшой по размеру, и Вика удивленно подняла брови: похоже, что Павлик снова напрочь забыл о том, что она запретила ему покупать для себя одежду. Так и оказалось – смущенный любовник развернул сверток и извлек оттуда что-то голубое.
– Сколько раз просила… – начала было Вика и сразу же, поймав в его глазах знакомое затравленное выражение, пожалела о том, что сказала. «Да что я ему, нянька, в конце концов, что ли?!» Теперь она уже разозлилась сама на себя и принялась хмуро оглядывать вещь, которая, безусловно, стоила огромных денег. Как и все обеспеченные люди, Павлик никогда не покупал ничего дешевого. – Сколько раз просила, чтобы ты не покупал мне вещи, – произнесла она уже по инерции.
– Тебе не нравится? Я просто зашел в магазин, а мне девушка, продавец, посоветовала…
Вика отчетливо представила себе эту картину: Павлик, как будто случайно зашедший в магазин, его взгляд, блуждающий по прилавкам и витринам, и хищница-продавщица, сразу же углядевшая в нем потенциального покупателя… Наверное, ей не слишком долго пришлось уговаривать Павлика купить эту блузку, стоимость которой, вероятно, превышала две, а то и три месячные зарплаты этой самой продавщицы…
– Знаешь, – она придирчиво осмотрела вещицу и с удивлением поняла, что придраться практически не к чему, – как это ни странно… Очень даже нравится. Спасибо тебе. На этот раз ты молодец…
Она с искренним чувством чмокнула Павлика в щеку и приложила к себе тонкую трикотажную ткань. Но всего этого – и поцелуя в щеку, и простого «прикладывания» показалось Павлику слишком мало. В этот момент Вика почему-то вспомнила старый эпизод, наполовину смешной, наполовину грустный. Каждый раз он вызывал в ее душе разные эмоции. После первой их ночи Павлик, которого Вика еще накануне называла Павлом Анатольевичем, а последние несколько часов вообще никак не решалась назвать, поднял к ней свои полупрозрачные голубые глаза. Еще несколько минут назад он ревел как зверь, стонал и бился не хуже отчаянного гладиатора – теперь же, затихнув, превратился в ребенка, приникшего к материнской груди. Вика перебирала его волосы, что-то тихо говорила и осеклась, не зная, как к нему обратиться. Он это почувствовал, поднял на нее глаза и сказал: «Зови меня Павликом».
Это было настолько неуместно, странно и нелепо, что Вика просто обомлела от неожиданности. Одними губами она прошептала «хорошо» и подумала про себя: «Ну вот и познакомились…» – и едва сдержала приступ гомерического хохота. Вика и представить себе не могла, что со временем привыкнет к тому, что этот солидный великовозрастный муж носит такое глуповатое детское имя. Их совместное существование начиналось очень даже весело…
Павлик требовательно привлек ее к себе и заставил подарить более глубокий поцелуй, а потом попросил примерить новую блузку. Женское любопытство не позволило Вике отказать ему. Блузка сидела прекрасно…
Через два часа они сидели на кухне. Вика курила, а разомлевший от долгой и бурной любви Павлик смотрел на нее счастливыми и грустными глазами. Она была в одном халате, практически не запахнутом, он же уже успел принять душ и был при всем параде. Вику это почему-то немного раздражало, как обычно раздражает все то, что тебе навязывают, заранее известное и безусловное. Позанимались любовью, сходили в душ, оделись, даже галстук нацепили… Она дала себе слово, что заставит его еще раз раздеться и совершить еще одно путешествие в ванную. Рано он решил, будто бы ее можно предсказать.
– Ты во мне сейчас дыру просверлишь своим взглядом, – беззлобно произнесла она, выпуская дым, – достань пиццу, она уже разогрелась.
Павлик поднялся со своего места, достал пиццу, разрезал ее на части, наполнил сверкающие длинные бокалы прозрачной желто-коричневой жидкостью. Пиво и пицца были настолько традиционны, что с некоторых пор стали восприниматься Викой равнозначно с яичницей. Она знала – стоит только намекнуть Павлику, и пицца навсегда исчезнет. Он прекратит ее покупать и придумает что-нибудь другое – все, что угодно, хоть жареных лягушек, хоть пирожки с яблоками, – только бы Вика не скучала. Но, видя, с каким аппетитом он заглатывает эти ломтики теста с колбасой, сыром и кетчупом, с каким смаком он вытирает салфеткой блестящие жиром губы, как цедит прохладное горьковатое пиво, Вика не решалась лишать его этого удовольствия. В конце концов, она и сама любила пиво и не могла сказать, что ненавидит пиццу. К чему, в таком случае, нужны кардинальные перемены?
– Послушай, Павлик, – Вика опустила бокал на стол и некоторое время задумчиво смотрела, как преломляются в нем лучи света от лампы, как они оживают, играют и светятся в янтаре, – интересно, а что ты будешь делать, если я тебя брошу?
– Если ты меня бросишь? – повторил он механически, без выражения, как будто не поняв смысла фразы.
Вика кивнула и, наконец оторвавшись от желтого мерцания, подняла глаза. В какую-то долю секунды она успела поймать страх в его взгляде, но он сумел взять себя в руки и сделать вид, что ничего не произошло.
– Повешусь. – Он растянул губы в улыбке. Его видимого равнодушия не хватило и на минуту. Взгляд заполнялся тревогой. – С чего это ты?
– Не знаю, – Вика пожала плечами, раздумывая, – просто так. Но подумай, мы ведь не можем всегда… всегда вот так сидеть, пить пиво.
– Ты… ты кого-то встретила? – отодвинув свою кружку, он смотрел на нее исподлобья. Обреченный взгляд, дрожащий голос. Было такое ощущение, что он ждал этой минуты все два года, с самого начала ждал, что когда-то наступит конец. Готовился – и все же оказался застигнутым врасплох. Какие все-таки слабые мужчины.
– Ну как тебе сказать, – протянула Вика, – я и сама еще не знаю.
Сквозь полуопущенные ресницы она смотрела, как румянец покидает его лицо и щеки приобретают мертвенную бледность. «Может быть, хватит? – подумала она про себя. – Откуда эта склонность к садизму?»
– Проезжал тут один вчера. На лошади.
– На лошади? Почему… На какой лошади?! – Его глаза забегали от страха и неожиданности. Он уже окончательно поверил в то, что это на самом деле конец.
– На белой. На белой лошади, – вздохнув, уточнила Вика, – в плаще, со шпагой… И с гитарой. Стоял под балконом и пел серенаду. А потом ускакал. Обещал, что завтра вернется. На корабле. С алыми парусами, если ты еще не понял… Иди ко мне.
Через минуту он уже сидел на полу возле ее ног, уткнувшись в колени, перебирал пальцы и тихонько целовал – каждый по отдельности. Свободной рукой Вика гладила его по голове и рассматривала островок белой кожи, проглядывающий сквозь редкие черные волосы на макушке. По геометрическим стандартам этот островок совершенно не вписывался ни в какие параметры – не овал, не круг, не квадрат и не прямоугольник. Это почему-то ужасно раздражало Вику. До такой степени, что ей захотелось продернуть Павлику волосы, чтобы на макушке наконец образовалось что-нибудь определенное. Сначала нарисовать контурную линию шариковой ручкой, а потом продернуть…
– Послушай, Викуля, а может быть, поедем куда-нибудь на море? На Золотые Пески, на Кипр или, хочешь, в Анталию… Отдохнешь, позагораешь, а? Хочешь отдохнуть?
«Перетрудилась же, бедненькая», – скептически заметила она про себя, а вслух спросила, раздумывая:
– В Анталию?
В комнате зазвонил телефон. Павлик приподнял голову, собираясь выпустить Вику из плена своих объятий, но она снова, слегка нажав, опустила его голову к себе на колени. Он послушно прижался гладко выбритой щекой к ее коже. «Случайность – самое лучшее побуждение» – эта мысль, давно прочитанная в книге, запомнилась Вике, показавшись ей воплощением истины. Теперь она снова подумала об этом и улыбнулась.
