Текст книги "Трафарет вечности"

Автор книги: Елена Костромина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Это судьба, Кузя, судьба.

– Ты врешь!!!

– А что я должен сказать? "Я знаю, кто их убил?", – но я не знаю!

– Я узнаю это!!!

– Ты ничего не узнаешь. Просто умрешь, и все…

– А что бы ты сделал, если бы убили твоих родителей?! Ты бы просто сидел и думал?!

Федор резко встал и, схватив Кузю за локти, заглянул тому в глаза. Кузьма испугался горящему в них пламени.

– Мне не о чем было думать. Мою мать убили на моих глазах.

Сказав это, он отпустил задыхающегося Кузю и вышел из комнаты.

На старом кладбище под Петродворцом не хоронили уже давно, но Михаил Петрович добился, чтобы сына и невестку похоронили рядом с предками. За ночь все завалило снегом, так, что идти было тяжело. Кроме их маленькой процессии на кладбище не было ни души. Михаил, Наталья, Кузя, Федор, несколько сослуживцев Петра и скорбная мать Людмилы. Вот и все люди, что провожали в последний путь родителей Кузи.

Кузя стоял между дедушкой и бабушкой совершенно опустошенный. Несколько раз он осторожно скашивал взгляд на Федора, но опускал глаза каждый раз, когда Федор смотрел на него. Наконец, все закончилось. Скорбная процессия потянулась с кладбища в поджидающий автобус. Федор подошел к Кузе и положил руку ему на плечо.

– Поехали на Шингарку. Нечего нам с тобой делать на поминках. Мы их и так не забудем.

Кузя только кивнул, ничего не говоря.

Со смертью родителей Кузьма полностью окунулся в учебу и тренировки. Выучил еще три языка и, наконец, дед принес ему огромный, почерневший от времени, пахнувший старой кожей и плесенью, фолиант, исписанный столбиками непонятных знаков.

– Мабдорнаг, – сказал Михаил Петрович одно только слово и у Кузи дрогнуло сердце, ведь это был язык, при помощи которого можно было вызывать демонов в мир людей и повелевать ими, а затем приказать им вернуться домой, не нарушая равновесия.

Целый месяц Кузя учил буквы, коих набралось триста девяносто шесть, а затем принялся узнавать слова языка тех существ, что живут в мире тьмы и огня. На третий месяц изучения Старейшего языка, сидя в библиотеке, напротив Федора, который в этот момент что-то внимательно изучал, Кузьма, сбиваясь через каждое слово, взвыл:

– Как мне этот язык надоел! Я с ума сойду!

– Я тебе сойду… – меланхолически ответил Федор и отвесил Кузьме несильный, но чувствительный подзатыльник.

– Ну! – возмутился Кузя.

– Это что бы не болтал всякую ерунду. Сойдет он, – пояснил Федор, – А язык этот – для тебя, для дурачка. Как ты будешь с драконами разговаривать?

– С драконами?! Ты шутишь, что ли?

– Учи, не болтай, – Федор углубился в чтение, – главное, помни про Равновесие, – добавил он, помолчав.

Не удовлетворенный этой беседой, на следующий день Кузя пожаловался деду:

– Дед?! Сколько можно учить этот язык? Он же не настоящий!

– Учи давай! – рявкнул дед, – Ненастоящий!

– Ну а какой? Кто на нем говорит?

– Если не будешь знать, как на нем говорить, то и сказать ничего не сможешь! А главное, имена собственные.

– Дед. У меня мозги кипят. Ну, какая мне польза от того, правильно ли я скажу "Норготонодокулатунимруг"?

– Будет польза, еще какая. А будешь ныть, скажу Федору Михайловичу, пусть тебя на ум наставит.

– Я ему уже говорил, – сказал Кузя.

– Что?! – на несколько мгновений у Михаила Петровича пропал дар речи, – Ты говорил с Федором Михайловичем о том, что не хочешь учить Первый язык?!

– Я сказал, что надоело… Он меня подзатыльником наградил, сказал, что не смогу с драконами разговаривать…

– И все?! – спросил Михаил, до сих пор со страхом вспоминая тот день, когда он пожаловался добрейшему Федору на трудности Первого языка.

– И все… – Кузя вздохнул и отложил фолиант, затем повернулся к Михаилу:

– Я сегодня на день рождения к Лидке.

– Обратно поздно пойдешь?

– Дед! Ну, ты что спросил?! Поздно! А что, я маленький? – ответил Кузьма, играя мускулами. Михаил Петрович только вздохнул и покачал головой.

Веселый и слегка нетрезвый Кузя возвращался со Дня рождения по густым зарослям парка. За спиной ему послышался какой-то шум. Кузя остановился и прислушался. Звук стих. Кузьма пожал плечами и пошел дальше. По аллее, навстречу ему, шла хрупкая девушка. Поравнявшись с Кузьмой, она улыбнулась ему. Юноша улыбнулся в ответ.

– У вас не найдется прикурить?

– Нет, – засмеялся Кузя, – Я не курю…

– Какая досада, – сказала девушка и подошла к Кузе вплотную. В ее руках мелькнул платок и крепко прижался к лицу Кузьмы. Кузя дернулся, вдохнул яд и обмяк, упав на землю.

Кузя пришел в себя, растянутый за руки и за ноги в высокой арке, стоящей в центре большого сводчатого помещения. Перед ним открылась картина – большая пентаграмма со свечами и справа от нее, круг. В пентаграмме густо, как молоко, клубился туман, в круге находились обнаженные мужчина и женщина.

– Норготонодокултунимруг! Явись и служи!

Мужчина и женщина начали обряд вызова. С каждым движением мужчины, туман в пентаграмме изменял свою форму.

Кузя, усилием воли, прогнав из головы собственный туман, вспомнил имя вызываемого демона и шепотом стал произносить его.

Наконец, мужчина достиг кульминации, и в тот же миг облако дыма в пентаграмме превратилось в отвратительного демона. Через несколько долгих мгновений, кульминации достигла женщина. Демон стряхнул с себя оковы пентаграммы и вышел наружу, почувствовав запах человеческого тела.

– Пх'нглуи мглв'нафх Кугу Р'ех вгах'нарол фхтагн, Норготонодокулатунимруг – сказал Кузьма немного дрожащим голосом.

Демон подошел к Кузе и спросил на языке, который юноша еще утром считал не существующим:

– Как получилось, родственник, что ты в человеческом теле?

– Я в теле ведьмака. Видишь метку?

Демон своим особым зрением осмотрел Кузю и увидел трехлапчатую свастику в круге с тремя коготками. Демон понимающе покачал головой

– Интересно. Ты овладел им или он тобой?

– Мы оба в проигрыше. Он еще жив и причиняет мне столько страдания, сколько может, своими уродливыми мыслями.

– Плохо. Долго он проживет?

– Не знаю. Может, три цикла, может пять.

– Плохо. Только мне тоже не очень весело. Смертные вызвали меня сюда, а зачем, не сказали…

– Они твои господа? Они, кажется, неправильно произнесли твое имя?

– Неправильно. Но они не поняли. Будешь есть со мной?

– В этом теле я не могу…

– Жаль. Знаешь, мне кажется, они думают, что они в безопасности в своем не полностью начерченном круге.

– Я вижу, что он начерчен неправильно.

И действительно, круг был начерчен без должной тщательности и три знака были нарисованы не верно и криво.

Демон отвернулся от Кузи, и пошел к незадачливым демонологам. Мужчина и женщина смотрели на демона с ужасом – все пошло не так, как они рассчитывали. Через несколько мгновений все было кончено. Демон с удовольствием пожрал сердца убитых, а затем посмотрел на Кузьму.

– А теперь куда? Мне здесь не нравится. Здесь холодно!

– Если ты разорвешь мои цепи, то я отправлю тебя домой, и мы ничего не будем должны друг другу, – сказал Кузя, вспомнив слова Федора о равновесии.

Демон почесал рога правым копытом, вместо левой ноги у него была здоровенная птичья лапа, поднял оба хобота и, фыркнув, ответил:

– Жаль, что я не могу увидеть тебя воочию, родственник. Сдается мне, что ты из Старших. Я бы не догадался так соблюсти обычай. Да. Ничего не должны. Равновесие.

Демон легко разорвал цепи на Кузе. Кузя сгруппировался и спрыгнул на каменный пол. Взяв меч, Кузя кровью убитых людей начертил на земле знак открытия врат, знак возвращения и знаки четырех первых сил.

– ОГТРОДАИФ ГЕБЛ – ИХ НОЯ-РУОТОТ НГАХНГАИЙ ЗХРО, – громко сказал Кузьма.

Коснувшись мечом демона, Кузя отправил его в первозданный Хаос. В этот момент в подвал вломилась милиция. Их глазам предстал разгром, два чудовищно изуродованных тела и парень с огромным мечом, весь в крови.

В кабинете следователя по особо важным делам Андрея Коломенского с утра было не продохнуть. Вечером жизнь казалась следователю просто прекрасной – ему сообщили, что арестован виновник недавних убийств, прокатившийся по Ленинградской области.

Но с утра все пошло наперекосяк. Все происходящее нравилось следователю все меньше и меньше. Он, с утра, уже настроился расколоть мальчишку и закрыть дело о серии особо жестоких убийств. Но мальчик держался уверенно, на хамство следователя не реагировал, спокойно сказал, что доказать его причастность к убийству сложно, пусть проверят характер травм. Этот "характер травм" почему-то привел следователя в ступор.

К десяти часам утра в кабинет Коломенского вошла изящно одетая молодая женщина. Черты ее лица были нежными и тонкими, но выражение – волевым и холодным. Она в полном сознании своей правоты потребовала объяснений по серийным убийствам. Следователь вскипел, но быстро сник, когда увидел ее служебное удостоверение и прочел, что перед ним советник юстиции третьего класса Ирина Костромина.

Все совсем стало плохо, когда приехала бабушка подозреваемого и стала просить что-то несусветное, а именно, что бы ее ненаглядного внука отпустили встретиться с дедом.

– Поймите, Михаил умрет сегодня! Он должен увидеть внука последний раз! – рыдала не старая еще женщина.

Следователь сжав губы, полный сознания своей значимости, ответил:

– Я уже все сказал!

Наталья Евгеньевна плакала, закрыв лицо правой рукой. На среднем пальце таинственно светился красивый серебряный перстень со сложным сквозным узором и бирюзой. Ирина некоторое время задумчиво смотрела на это кольцо.

Затем резко сказала:

– Оформляйте документы на перемещение.

Следователь взвыл:

– Товарищ Костромина!

– Под мою ответственность, Андрей Николаевич, – пожала плечами Ирина.

Дед, тяжело дыша, лежал под капельницей в больнице. У его постели сидел Федор.

– Я все сделаю, как ты просишь, не сомневайся, Михаил Петрович.

Дед кивнул, в этот момент Кузю в палату ввели в наручниках два конвоира. Вслед за ними вошли Ирина и бабушка.

– Наручники снять, все вон! – распорядилась Ирина, в упор посмотрев на Федора.

Федор кивнул:

– Я врач Михаила Петровича.

– Хм… Михаил Петрович? Я привезла Вашего внука, – напряженным тоном сказала Ирина.

– Федор Михайлович поможет мне с внуком… Он в… курсе всего…

– Феденька, как хорошо, что ты здесь! – всплеснула руками Наталья Евгеньевна.

– Наталья Евгеньевна, здравствуйте, – сказал Федор, – Ох, Кузь… задал ты нам дел! Иди сюда!

– Мы подождем в коридоре, – сказала Ирина.

Она взяла бабушку за руку и бережно вывела ее из палаты. Как только они оказались в коридоре, Наталья Евгеньевна спросила:

– Откуда… вы знаете?

– На вас кольцо моей матери. Это кольцо дедушка привез из Лхасы… Когда с мамой… случилось… мне было двенадцать лет, и я все хорошо помню. И я сделаю все, что бы спасти вашего внука. Так это и есть..? – она не договорила фразу, но Наталья Евгеньевна кивнула головой, поняв смысл вопроса прокурора.

– Да, это он… наш Феденька.

– Я его себе представляла гораздо старше…

В палате, в этот момент, старший ведьмак передавал силу молодому. Федор держал руки на лбу Михаила и на затылке Кузьмы. От напряжения, по подбородку у Кузи, текла струйка крови из прокушенной губы. Дед крепко держал его за руки. Затем он кивнул. Федор разорвал контакт.

– Миша, ты насчет этой истории не волнуйся, я все улажу. Я за дверью подожду, – сказал врач и вышел из палаты.

Кузя и Михаил молчали, пока дверь за Беляевым не закрылась. Затем дед сказал:

– Ты должен дочитать… все книги… Помнишь, как их найти?

– Помню, дед. Не умирай! Не отдавай мне силу!

– Это не та сила, что поддерживает жизнь. Это – сила ведьмака. Дар чуять нечисть. Слушайся Федора. Он… Не важно. Тебе он вреда не причинит никогда. Запомни это. В твоей жизни будут ситуации, когда ты будешь думать по-другому. А теперь позови Наташу.

– Дедушка, не оставляй нас! – взмолился Кузьма.

– Мы встретимся. Но с тобой – очень не скоро. Ты проживешь очень долго. И тебе… придется разделить свою силу… на три части. Позови бабушку.

Сегодняшний день.

На девятое мая погода выдалась сносная, и тучи были разогнаны. Солнце залило Петербург ослепительным светом, и весь город вышел полюбоваться на это зрелище. Федор и Ирина сидели в только что установленном ресторанчике Летнего Сада. Федор, придя с дежурства, заказал себе серьезной еды и ел за двоих. Ирина пила кофе и ела пирожные.

Сзади них, в парке, сидела пожилая супружеская пара, оба в орденах. Они говорили между собой, обсуждая Федора и Ирину, не зная, что Федор слышал каждое слово…

– А ведь оба шпионы! – сказал мужчина.

Федор насторожился. "Подстроил" Ирине слух. Она диилась, но ничго не спросила, ожидая чего-нибудь интересного.

Жена согласно кивнула:

– Вы совершенно правы, Михаил Владимирович! И одеты по-нашему и говорят по-русски. Точно шпионы.

От такого сложного вывода у Федора глаза полезли из орбит. Ирина, хотевшая понять, почему они сделали такое заключение, сделала Федору знак не показывать вида.

– Да, да… Дамочка пирожные вилочкой кушает, кофей пьет, блюдечко в руках держит.

– А кавалер? Котлету ножом придерживает, кусочек вилочкой отодвигает. На англичан похожи.

– Нет. Французы или итальянцы. По-нашему говорят лучше нас с тобой, Мария Александровна.

В этот момент пришел Кузьма. Все трое поздоровались, начали болтать о празднике и погоде.

Старики были довольны открывшимся зрелищем.

– Ну что я говорил? По-русски говорят, позавидуешь!

Кузя сел за стол, Федор уголком рта сказал:

– Закажи спагетти.

Кузя пожал плечами:

– Хорошо! – и стал изучать меню.

Когда официант подошел, Кузьма, осторожно скосил глаз на Федора, ожидая подвоха, но сказал официанту:

– Мне пасту с морепродуктами и белый мускат.

Официант кивнул и исчез, будто в воздухе испарился. Беседа друзей продолжилась, и Федор на время позабыл о разведчиках, сидящих за его спиной. Но вот принесли спагетти, Кузьма принялся наматывать макароны на вилку, и тут Федор услышал, как восхищаются старики:

– Итальянец! Точно! Как ест спагетти…

– Но тот, – Мария Александровна кивнула головой в сторону Федора, – француз. Манеры… Comme il faut…

– А вот и нет, Мария Александровна. Кольцо-то у него архиепископа Толедского, или я на старости лет ослеп?

– О! Михаил Владимирович… Как всегда Вы правы. Испанский гранд, Альба.

Федор изо всех сил сделал вид, что не понял этих слов. Ирина, что бы прекратить это представление, сняла плащ, делая вид, что что-то ищет в карманах. Она была одета в прокурорскую форму.

Мария Александровна ахнула:

– В таком ранге! Куда контрразведка-то смотрит!

Михаил Владимирович согласился с женой:

– Все продали, ничего не осталось!

Старики с достоинством поднялись со скамейки и ушли. Троица, из уважения к сединам разведчиков, старалась не засмеяться. Получилось это из последних сил.

Федор вздохнул:

– А раньше наличие хороших манер не было столь выдающимся явлением… Ну шпионы, так шпионы…

Закончив трапезу, они поднялись из-за стола.

– Пойдешь с нами, Федя? – спросила Ирина.

– Я бабушку собирался навестить, – отозвался Федор.

– Я через два часа буду у тебя, – эхом отозвался Кузя.

Это была уже традиция. Федор кивнул, соглашаясь. Избавиться от Кузьмы в этот день не представлялось возможным.

На Пискаревском кладбище лежали люди, коих Федор почитал своей единственной родней, не считая, конечно Кузьмы. Один раз в год он посещал их могилы. Чаще – просто не мог, сил, вновь пережить горе такой потери, не доставало.

И вот он направлялся на кладбище. Ему мерещились взрывы, валящиеся с ног прямо на улице, умирающие люди. И собственное бессилие. Тогда он понял, что не властен он над "такой" войной. Единственное, что он смог, это напугать Ворошилова, когда, окончательно выведенный из себя таким ведением войны, явился к нему в Ставку. Только искры летели. Федор долго тряс его и, пригрозив расправой, гордо удалился. Исправить мозги командующего с его безумным хозяином не удалось. Слишком сильными были те, кому два негодяя служили. Хотя, Ворошилов убрался из города, напуганный Федором.

Придя на кладбище, он увидел картину, которая потрясла его до глубины души. Молоденькая экскурсовод, приведя в "музей" очередную толпу, объясняла экскурсантам, что здесь лежат "петербуржцы". Также рассказывала о других подвигах города героя Петербурга и горожан. Вскользь упомянула, что для того, чтобы выжить, люди даже занимались каннибализмом. Этого Федор уже не мог стерпеть.

Разгневанный доктор на польском, немецком и английском языках объяснил экскурсантам, что город – герой ЛЕНИНГРАД. И на мемориальном Пискаревском кладбище лежат ленинградцы. И не праздношатающимся, не ведавшим ужасов блокады, судить людей осажденного города. Собравшиеся вокруг Федора несколько экскурсионных групп подумали, что он гид и очень внимательно слушали, даже записывали на магнитофоны, диктофоны. Кто-то даже снимал на видео.

Среди толпы экскурсантов был и один очень известный британский журналист. Он тщательно записывал в блокнот речь Федора, так как всегда живо интересовался этой темой, а слова Федора подготовленному слушателю открывали многое. Заметил журналист и две или три оговорки, а, услышав их, понял, что описываемые события для рассказчика не история, а собственные, выстраданные воспоминания.

Каково же было его изумление, когда, вернувшись в гостиницу, и открыв блокнот, чтобы перебелить написанное скорописью, он увидел на листках своего блокнота только нарисованные силуэты диковинных птиц. Намек он понял и, хоть и запомнил все сказанное Беляевым, и даже очень осторожно использовал кое-какие намеки Федора в своих работах, никогда не написал об этом случае на кладбище ни одной строки.

Федор же, уйдя от безмолвных от удивления экскурсантов, долго стоял у могилы Екатерины Андреевны, самого дорогого своего друга. На ее могилу он по традиции принес хлеб. Дождь, начавшийся, как обычно, вопреки синоптикам, скрыл от зевак его слезы. Федор решил вернуться домой. Кузьма, приехавший к нему, не смог утешить друга. Федор был немногословен и угрюм, как обычно с ним бывало девятого мая.

Кузя знал историю Екатерины Андреевны Горностаевой. Еще до войны она стала соседкой Федора по коммуналке. Она тогда уже была ветхой старушкой. В блокаду Екатерина Андреевна работала в госпитале, подбирала на улице голодных людей, делилась с ними последним. Все, что приносил домой Хранитель, она отдавала другим. Федор знал об этом…

Блокада была настолько страшна, что Федор оказался отрезанным от большей части своей силы. Сколько продал он на базаре "черным антикварщикам" своего имущества, не знал никто. Он менял на продукты книги, картины, вазоны, золото. "Черные антикварщики" специально пробирались в осажденный город, чтобы отбирать у умирающих людей последнее, некоторые откровенно просили перевода по военной линии и по линии Партии. Федор ненавидел их, но даже он мог не все… После войны он находил их… не всех, конечно, многие так и пропали из его поля зрения.

Вместе с дедом и отцом Кузьки Федя переправлял по, нехоженым для людей, крысиным и волчьим тропам, детей на Большую землю.

Когда сотрудники Гесса выманили Хранителя из Ленинграда, стояла осень сорок второго. Только в ноябре сорок пятого друг Федора, француз Виктор привез полуживого Федора в город. Оставаться Виктор не мог и вернулся во Францию, поручив заботы о друге Наталье Андреевне. Верные Михаил и Петр воевали на Западном фронте, а Наталья была в эвакуации. На Хранителе не было живого места. Он представлял собой одну огромную рану. Виктор оставил ей указания, как надо лечить друга и препараты. Екатерина Андреевна, как могла, защищала Федора, ибо в таком состоянии он не смог бы обидеть даже муху. Отпаивала врача особыми травами, за что врач ей был бесконечно благодарен.

Однажды, после очередного дежурства в госпитале, Беляев вернулся в холодную, как могилу, коммуналку. Он позвал соседку, но она не отозвалась. Почуяв неладное, он вбежал в ее комнату. У бедной женщины была пробита голова. Воры унесли из коммуналки последнее, что можно было унести. Пережив страшную войну, старушка была убита обыкновенными уголовниками…

Когда Федор, понял, что Екатерину ему не воскресить, он решил наказать убийц. Он нашел их, но радости ему это не доставило. У одного из них было четверо, а у другого двое малолеток.

Похоронив благородную женщину, бывшую для него больше, чем соседкой, врач затосковал. Уже после ее смерти, он как мог "отблагодарил" женщину, вернув из ссылки репрессированного сына-разведчика. Но она уже не смогла встретиться с сыном…

"Какой же я к черту Хранитель, если не мог помочь?" – который раз задавал себе вопрос врач и, как всегда, не получал ответа.

Непродуманная стратегия командармов и бешеная политика против своего же народа, безжалостный молох, не дали тогда народу в кратчайшие сроки выиграть эту войну. Какой урожай собрала Госпожа Живых тогда, возможно, не знала и она сама.

Перед глазами Федора все еще стояли жители его города, заключенные Освенцима, сожженные заживо жители прибалтийских, белорусских, украинских, русских сел, деревень, коим не было числа.

Застенки Ананербе, где Федор находился почти три года, он вспоминал тоже. Он считал себя виновным в гибели многих невинных людей, которых замучили благодаря его несговорчивости и нежелании служить немцам. А после… лаборатория доктора Менгеле… Если бы не местные альвы, которые нашли тогда Виктора и вмешательство Отто Скорценни, одним Хранителем стало бы меньше.

И вспоминая сейчас, по прошествии многих лет, эту войну, Федор тосковал от своего тогдашнего бессилия, невозможности что-либо исправить. Врач нервно перебирал струны гитары, пил только водку, отчего Кузьме всегда в этот день становилось не по себе. Он предпочитал молчать, но находился с Федором всегда рядом в этот день. Дед предупреждал его об этом. Кузя знал, что тоска Федора может привести к невероятно плохим последствиям для всех. Дождавшись, когда врач наконец-то уснул, выронив из рук инструмент, Кузя, с облегчением расчистил себе место среди антикварных завалов и улегся рядом на полу, сторожить Федькин сон.

Глава 5.

Три года назад.

В прихожей просторной, дорого обставленной квартиры в старом доме, у зеркала стоял, ожидая, хорошо одетый мужчина, периодически посматривая на часы.

Это был высокий, очень красивый брюнет с изумрудно зелеными глазами. Его чуть вьющиеся волосы были по-военному коротко пострижены, но явно в дорогом салоне. Холеное лицо имело твердое и холодное выражение. От левого уха, наискосок через щеку, шел искусно скрытый пластическим хирургом, почти не видимый, шрам. Мочки правого уха не было, но это тоже было искусно замаскировано.

Он снова посмотрел на часы, и в этот момент дверь в квартиру отворилась. В коридор вошла Ирина Костромина в легком плаще.

– Привет, Кирюша.

"Кирюша", сумрачно кивнув, еще раз, демонстративно, посмотрел на часы. Ирина сняла плащ. Под ним была прокурорская форма.

– Ты даже не одета! – возмутился мужчина.

– Нас всех на совещание вызвали, Кирюша! – извиняющимся тоном сказала Ирина.

На Кирилла увещевания жены впечатления не произвели:

– В такой день могли бы тебя и отпустить!

– Кирилл, прекрати! Не жалуйся, дорогой! В кои-то веки не я тебя жду, а ты меня. Я уже полностью готова, мне просто платье надеть! – уже гораздо более твердо ответила Ирина.

– Увы, мне! Покорно ожидаю, пока вы наденете платье, госпожа, – сказал Кирилл, а затем добавил, – Но не забывайте, что Вас ждут еще тридцать человек.

В ресторане было людно. За большим, богато накрытым столом в центре небольшого отдельного зала ресторана сидела компания во главе с Кириллом и Ириной. За столом сидели в основном мужчины, женщин было немного. Среди приглашенных был Кузьма с бабушкой. Все говорили тосты, весело перекликаясь.

– Так, у нас свадьба или нет? – спросил один из офицеров, сидевших за столом, – Горько!

Кирилл улыбнулся, приподняв бровь:

– Ой, Ирочка?

Ирина засмеялась:

– Конечно, свадьба!

Она встала и, потянув за собой Кирилла, поцеловала его взасос.

Офицеры, в полном восторге, закричали:

– Ура!

– Так! – громко сказал сидящий рядом с Кириллом генерал, – Не свадьба, а десятая годовщина! Десять раз целуйтесь!

Все захлопали, не веря в свое счастье.

– Раз! Два! Три!… Десять!!!

"Молодожены" в изнеможении упали на стулья, пытаясь отдышаться. Затем Кирилл встал и, призвав всех к тишине, начал говорить:

– Я хотел бы поднять этот тост за замечательного офицера, человека, который заменил мне отца, вывел меня в люди, всегда помогал мне советом и делом. За Андрея Михайловича Звонникова.

Все встали и принялись чокаться с Андреем Михайловичем. Он обнял Кирилла и поцеловал Ирину.

Кирилл и Ирина шли из ресторана пешком. Кирилл обнимал жену, она положила голову ему на плечо и что-то тихо напевала себе под нос.

– Иришка, как мне хорошо с тобой…. Как я люблю тебя!

Ирина засмеялась от счастья:

– А я тебя как люблю! Счастье мое!

Они зашли в свой двор. Там, под аркой, были парень и девушка. Парень сидел, привалившись к стене дома, его голова безвольно свешивалась на плечо. Девушка стояла около него на коленях. При звуке человеческих шагов она подняла голову. Весь подбородок и шея у нее были в крови.

Ирина вскрикнула. Девушка кинулась к ним, оскалив зубы. Кирилл, загородив собой Ирину, выступил вперед. Девушка продолжала мчаться на них. Кирилл ладонью, кистью и локтем ударил по оскаленному лицу и одним ударом разбил ей нос, челюсть и ключицу. Но в этот миг изуродованное человеческое лицо преобразилось, она зашипела, это была уже многоножка с человеческой шеей и лицом, разбитым от удара. Из ее рта выстрелил раздвоенный язык с жалом на конце и ударил Кирилла в шею. Затем, немыслимо изогнувшись, она убежала по стене на крышу дома и там исчезла.

– Кирилл! Кирииилл! – закричала Ирина.

Кирилл медленно осел на асфальт.

Ирина обняла мужа, пытаясь поднять его с земли, нашла в кармане сотовый телефон, с третьего раза, путаясь в цифрах, набрала телефонный номер:

– Андрей Михайлович! Кирилла убили!!!

Через пять минут по ночному городу к дому Костроминых пронеслись три "Хаммера" с мигалками.

Через неделю Ирина в черном закрытом платье фасона десятых годов стояла у раскрытого окна. За ее спиной переминался с ноги на ногу Кузя.

День был невероятно жаркий. Окно было раскрыто, и по комнате гулял легкий сквозняк. Редкое Петербургское солнце сегодня расщедрилось – позолотило старинную, натертую воском мебель, играло на стеклах многочисленных фотографий, сверкало на выставленных в специальном шкафу у дальней стены коллекции минералов, что привез в Санкт-Петербург прадед Ирины, известный геолог и путешественник.

Ваза с виноградом, стоявшая на большом овальном столе, привлекла внимание нескольких пчел. Они устроили в воздухе над столом веселую возню, пока Кузя аккуратно не поймал их всех в кулак и выкинул в окно.

Он с грустью смотрел то на Ирину, то на фотографию Кирилла в траурной рамке. Фотографию, стоящую на антикварном комоде у окна, щедро позолотило солнце и Кирилл, казалось, сам излучал сияние. Это был один из первых фото опытов Ирины, очень удачный, Кирилл очень любил этот портрет, гордился тем, как легко его жена освоила хитрую премудрость художественной фотографии. Этот снимок стоял на комоде уже семь лет. Теперь рядом с ним лежало свидетельство о смерти.

– Ир, ты бы к нам, что ли переехала. Бабушка тебя звала.

– Ага… А он приедет, дома никого нет… В парадном ему ночевать, что ли?

– Ир.

Ответом было только молчание.

– Ира.

Также не раздалось ни слова.

– Ирина Петровна?

Ирина дернула плечом:

– Кузь. Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты меня так называешь… Как на следствии…

– Ира. Он не вернется…

– Неправда, неправда! Не говори так! Тебе то что, жив он или умер, а я…

– Мне тоже не все равно. Я ему жизнью обязан.

– Ты? – Ирина на миг отвернулась от окна, но только для того, чтобы взглянуть на портрет мужа, – Никогда не рассказывали. Ни он, ни ты…

– Помнишь, когда ему дали второй орден Красного знамени?

– До конца жизни не забуду! Вместо годовщины свадьбы чуть не… – она безнадежно махнула рукой, – А он ведь так и не сказал, за что…

– Раз он не говорил, что там за дело было, то и я не скажу, но одним из тех людей, что он спас, был и я.

– Господи, твоя воля! Да, это через год было, после того…

– Я как раз в армии служил.

– Ты… ведь в Чечне служил… Ах… Он никогда… Кузя, ты пойми… Он вернется… Они же не дали мне даже взглянуть на него, на мертвого… Просто дали свидетельство… Я не верю им… Андрей Михайлович что-то скрывает. Он даже не принял меня, когда я попросила о встрече.

Сегодняшний день.

Подготовка к летнему саммиту Большой Восьмерки затронула все властные структуры. Вот и в кабинете прокурора города обсуждался вопрос безопасности проведения столь важного мероприятия. Но в данный момент обсуждался вовсе не саммит.

За столом друг напротив друга, сидели прокурор области и прокурор города. Поодаль от них сидел незаметный мужчина в штатском, что-то рисуя у себя в блокноте.

Прокурор области возмущенно смотрел на своего коллегу, как будто он был виноват в случившимся.

– Нет, только этого нам не хватало! Как раз перед саммитом, будь он неладен! – поперхнувшись этими словами, он бросил взгляд на незнакомца.

Тот не прореагировал.

Прокурор города тяжело вздохнул и неодобрительно покачал головой:

– Николай Егорович. Никаких вампиров перед саммитом не будет. Надо Костромину подключать. Она и разберется и экспертов подберет, они заключение напишут, так что комар носа не подточит. Опять же этот ее доктор в своих кругах – авторитет. Скажет – мутация, все решат – мутация.

– Главное, чтобы до его заключения ведьмак его с саблей прошелся по тем подвалам. Тогда и заключение, ему писать, а нам читать спокойнее будет. А то, как в Чернильнице… Дураков этих послушались, археологов!

Прокурор города неосознанно поднял руку перекреститься, но опомнился, сдержал себя:

– Ох, и было страху!… А в Осельках!

Прокурор области бессознательно перекрестился на передний угол, в котором висел портрет Президента, потом понял значение своего жеста, снова покосился на сидящего поодаль человека и в сердцах плюнул:

– Хорошо хоть ведьмак с Федором без нашей команды упырей не ищут… а не то бы…

Неожиданно, все время молчавший неизвестный встрепенулся, и спросил:

– Кстати, все Достоевский, да Достоевский, а как его фамилия?

Прокурор города смутился:

– Понятия не имею. Не было… необходимости…

Тот понимающе кивнул и вновь уткнулся в свой блокнот.

Прокурор области вздохнул:

– А вот ведьмак их, почему себе никак не переманишь? Он же в Чечне служил, спецназовец, с образованием каким-то непроизносимым. А?

– Кабээн, он, кто. Палеонтолог. Чертей-то выгоднее ловить. Знаешь, Николай Егорович, сколько череп настоящего черта стоит?

– Какого еще черта? – недовольно сморщился Николай Егорович.