Текст книги "Трафарет вечности"

Автор книги: Елена Костромина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

– Притягательное растение… – подтвердил старинное поверье Федор, – Все притягивает… Опять базилик убегал?

– Опять, – кивнул Кузя, – весь в лунном свете измазался.

Богородская трава шевелила голубенькими цветочками сама с собой и на Федора с Кузьмой внимания не обратила ни малейшего.

Объевшаяся белена сыто рыгнула в сторону мужчин.

– Ты ее не перекармливай, – посоветовал Федор, Кузя только пожал плечами, зная, что белена все равно обожрется, а если дать мало, то стащит у кого-нибудь.

Индийская конопля бесшумно пританцовывала, хлопая себе листьями, не обращая ни на кого внимания. Разрыв трава сидела в большой, отгороженной ото всех кадке, вся усеянная клочками газеты.

– Приношу ей, пусть развлекается, – сказал Кузя, – а то просто вянет, если рвать нечего. Свежие больше любит. Пожелтей.

Одолень-трава медленно, но верно одолевала большой стеклянный колпак, коим была накрыта во избежание эксцессов.

– Может железным накрыть?

– Железный она в два приема одолеет. Забыл, что она со свинцовым сотворила?

Федор усмехнулся и кивнул. Удержание одолень-травы на одном месте было хитрым искусством.

Папоротник набил бутоны и, явно, собирался в этом месяце цвести. Петров крест светился в полутьме оранжереи, как аметист. Плакун-трава, тихо всхлипывавшая в своем уголке, при виде людей разразилась бурными рыданиями.

Федор, не обращая внимания на все эти чудеса, прошел в дальний угол подвала. В нем было сделано несколько ниш, отгороженных крепкими стальными решетками. В одной из них сидел мальчишка, сжавшись в комок и закрыв голову руками. Вокруг него, участливо поглаживая его по плечам и голове, стояли молодые мандрагоры, периодически переговариваясь пронзительными голосками.

При виде Федора мандрагоры быстренько разбежались по своим горшкам и закопались для надежности. Беляев шикнул на зазевавшихся так, что те бросились закапываться в один горшок все месте. Подойдя к нише, он выдернул застрявшую между прутьями особо толстую мандрагорку, что уже начала истерически повизгивать, метко бросил ее в пустующий горшок, открыл замок и вошел в загончик:

– Пришел в себя?

– Да… – юноша поднял голову, заглянул Федору в глаза, но увидел в них только холодную насмешку, – Пожалуйста, заберите меня отсюда!

– Тебя кто-то обидел здесь? – участливо спросил Федор.

– Нет… Просто они очень…

– Кто? Здесь, кроме тебя никого не было, – доброжелательно сказал врач.

– Эти кусты… Они хотели меня съесть!

– Эти кусты? Они же растения, растут в горшках, – Федор улыбнулся.

– Они вылезают из горшков. Они все время орали, я чуть с ума не сошел…

– Такое бывает… при таких наркотиках, какие ты употребляешь.

– И еще… Еще этот кот… Что сидит на дубу! Он все время рассказывал какие-то сказки, про крыс, про мумии, про каких-то ужасных богов…

– Успокойся, здесь нет никакого дуба. И кота никакого нет!

За спиной Федора неслышно возник дуб, окованный золотой цепью и погрозил юноше ветвями. Кот, спящий на цепи, обмотанной вокруг ствола дуба, зевнул, открыв черно-розовую пасть, при этом обнажились здоровенные клыки.

– Ненавижу Пушкина! – застонал мальчишка, – Помогите мне, – он просительно заглянул в глаза врачу, – Пожалуйста! Они приходят! Кот хотел меня съесть! Он пролезает сквозь прутья…

– Сейчас я отвезу тебя к отцу. Он очень волнуется за тебя. Он поможет тебе вылечиться.

Федор сделал паузу, давая мальчишке насладиться ощущением покоя и обещанием безопасности, а затем, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Но если ты еще раз притронешься к игле, эти маленькие кустики вместе с котом придут и сожрут тебя живьем… Ты меня понял?

– Да, да! Я больше никогда не стану колоть эту дрянь!

– Вот и отлично, – Федор протянул руку и, взяв за плечо, поднял съежившегося подростка с пола, – Поехали!

Приехав в Петербург и возвратив юную неприятность в лоно семьи, Федор смог вернуться к более серьезной проблеме – Леониду.

Леонид лежал в одиночестве в частной палате и, задумчиво смотрел в потолок, когда к нему вошел Федор.

– И что? – безжизненным тоном спросил Леонид, вместо приветствия, – привез ты меня сюда…

– Не хочешь лечиться – выпущу, – ответил Федор.

– А смысл? Лечиться? Для чего?

– Жизнь не закончилась, Леня.

– Закончилась.

– Для тебя еще не закончилась. Для Марины… Ты думаешь, ей приятно было бы знать, как ты тратишь свою жизнь?

Леня, как змея, развернувшая свои кольца и метнувшаяся на врага, вскочил с кровати и бросился на Федора. Врач легко отразил атаку бывшего спецназовца и ловко швырнул его на кровать.

– Не дорос ты еще, драться со мной, – без малейших признаков превосходства, а просто констатируя факт, сообщил Федор.

– Это точно, – согласился Леонид, – В морду тебе дать не выйдет.

Федор отстраненно согласился:

– Не выйдет.

– Ты понимаешь, что я люблю ее?

– Понимаю, – кивнул Федор.

– Что ты понимаешь! Вот ты… Ты ведь колдун?

– Можно сказать и так, – ответил Федор, не желая вдаваться в тонкости.

– Можешь сделать так, что бы я ее разлюбил? Что бы каждую секунду ее не вспоминал?

– Хитрое дело… – задумался Федор, затем принял решение, – Я могу лишить тебя способности любить вообще. Любить всем сердцем. Привязываться.

– Вообще никого не смогу полюбить?

– Вообще. А взамен, могу дать тебе какую-нибудь другую способность. Талант актера. Или сногсшибательную привлекательность для женщин. Или сразу обе этих способности.

– Врешь, – протяжно, как как-то по-детски, сказал Леонид, – Не бывает такого.

– Бывает еще и не такое.

Леонид поерзал, встал на ноги и подошел к окну, на Федора он не смотрел.

– Хм… А зачем мне привлекать женщин, если я их любить не смогу?

– Ты их душой любить не сможешь. А так… пожалуйста. Увлекаться, увлекать за собой…

– Нет, это я понял… А смысл?

– Закрыть пустоту в душе.

– О! Это ты прав… Только она уже есть… Пустота…

– Та пустота – другая. Так что – решай.

– Прямо сейчас?

– Да, – кивнул Федор, – прямо сейчас.

– Знаешь, что… Наверное, ты прав. Любовь – это такая мука… Давай, забирай!

– Дай мне руку.

Леонид протянул Федору руку, тот крепко взялся за нее и, используя прикосновение, как проводник, мощным мнемоническим толчком лишил мужчину сознания. Остальное было делом довольно обычным – Федор закрыл участки подсознания Леонида, отвечающие за глубокие эмоциональные привязанности, оставив только его родителей и самых близких друзей. Актерский талант разбудить было довольно просто – Леонид и так был талантливым художником, немного простимулировать этот участок мозга не представляло никаких трудностей. Ну, а насчет привлекательности для женского пола – здесь и стимулировать ничего не требовалось, великолепная мужская красота Леонида вовсе никуда не делась, а шрамы лишь добавили ему загадочной притягательности.

Когда Леонид очнулся, он ощутил странную пустоту и легкость. Образ жены потускнел и был просто воспоминанием, а не открытой, ноющей раной. На тумбочке Леонид увидел визитную карточку небольшого театра. Через месяц он уже вышел на сцену в первом спектакле в своей жизни.

Единственное, чего не стал делать Федор – это блокировать воспоминания о счастье с Мариной. По этой ли, по какой-либо другой причине, но Леонид не мог жить в одиночестве в своей квартире. Помучившись в разных местах, он как-то заехал к Кузе, где по обыкновению, пребывал Федор. Разговор сошел на невозможность найти нормальную комнату и, в конце концов, Леонид поселился на кухне Фединой коммуналки.

Глава 2.

Известный актер с интересом смотрел на Федора, ожидая традиционной шпильки.

– Впечатлил? – с ехидцей спросил Федор, зная многочисленных возможностях приятеля.

– О-ой! Такой, говорит, камасутры и в кино не видывала. Как твой шеф на этой табуретке спит, непонятно! – лениво потянувшись и встряхнув головой, ответил Леня.

Федора он традиционно представлял своим дамам как художественного руководителя театра.

– Самому непонятно, – меланхолически согласился Федя и вошел внутрь, закрыв за собой дверь.

В единственном свободном углу, под окном комнаты, стояло антикварное угловое канапе. Другой мебели, хотя бы минимально пригодной для сна, в комнате не было. Как бы подтверждая эту мысль, на канапе была постелена свежая простыня. Бросив на пол сумку, врач повернулся к висевшим в углу иконам и кивнул им, здороваясь.

Комната Федора была большой, как банкетный зал, угловой с тремя окнами, светлой и, даже, когда-то, просторной. Но теперь… Простенки между окнами и стены у двери были заняты двумя высокими платяными шкафами в стиле ампир, и огромным французским буфетом, заставленным статуэтками расписного фарфора и безе, расписной фарфоровой и нежнейшей хрустальной посудой, немецкими пивными кружками, эмалевыми кубками и золотыми графинами. Оставшиеся стены были заняты тремя старинными книжными шкафами, в свою очередь заставленными книгами, забитыми под завязку офортами, гравюрами, художественными альбомами. На середине комнаты стоял бескрайний, как пшеничное поле, письменный стол, инкрустированный дорогим деревом, на ножках в виде драконьих позолоченных лап. Вокруг стола стояло три итальянских кресла XVII века. Но все это было еще пол беды.

Все свободное пространство комнаты занимали стопки книг, не поместившихся в шкафах, они стояли под столом, у шкафов, у буфета, под креслами. Книги были самые разнообразные – художественные альбомы, средневековые фолианты, здоровенные тома по медицине, старинные трактаты по алхимии, гримуары с тайными формулами и антикварные травники и бестиарии. Отдельными стопками стояли энциклопедии, словари, справочники, иллюстрированные гербовники, атласы и поваренные книги.

Также на полу стояли картины, которым просто не было места, где висеть – изящные пейзажи, богатые натюрморты, мощные батальные сцены и, два портрета. Первый был старинным парадным портретом кавалера в роскошных доспехах и мантии, отороченной соболем. Кавалер носил ордена Святой Анны и Святого Владимира, но был до мельчайших деталей похож на Федора, хотя портрету было не мене двухсот лет. Другой – фантазийный портрет молодой красавицы в образе Минервы. Художник замечательно передал свежесть и красоту ее лица, золото рыжих волос, ослепительную зелень глаз. Красавица Минерва была изрядно похожа на того Федора, что смотрел с живописного полотна.

Все остальное пространство пола занимали стойки для оружия, набитые дорогими и редкостно красивыми мечами, метательными топорами, саблями, шашками, шпагами, дагами и еще десятками разновидностей колюще-режущих орудий смерти. Было несколько антикварных кремниевых ружей, пистолеты с инкрустациями и драгоценными камнями, все в прекрасном состоянии, хоть сейчас в бой, несколько дротиков и две алебарды с украшениями чеканного серебра.

Письменный стол, как зерцало, вмещал в себя отражение своей вселенной – сиречь комнаты Федора. Узор на столешнице изображал сцепившихся в смертельной схватке драконов. На этой битве, в боевых порядках, стояли три письменных прибора различных эпох. В центре стола покоился большой справочник по органической химии, открытый на интригующей статье "Интерференция нуклеотидных цепочек". Что бы сей том не закрылся, и не скрыл от мира мудрость, хранящуюся в его недрах, на нем, поперек страниц, лежал дуэльный пистолет с перламутровыми накладками на рукояти.

На стратегических точках стола лежали и стояли разные предметы – камеи из аметиста, резная слоновая кость, каменные ножи, реторты, которые вполне годились для выведения гомункулусов, статуэтки из дерева и кости, дарохранительница в виде кисти руки святой Анхен и прочие, совершенно необходимые в хозяйстве врача, вещи. Вокруг ценных вещей грудами лежали бумаги Федора.

Венчала композицию на столе огромная щетка кристаллов аквамарина, конкурируя только с огромным бронзовым канделябром в виде древа мира о двадцати четырех свечах. Изысканный канделябр со множеством подвесок в виде райских птиц, раззолоченных яблок, кистей винограда, гроздей инжира, весь в резных виноградных и хмелевых листьях мог украсить любой дворец или музей. Но аквамарин тоже был не плох – почти полметра высотой с идеально столбчатыми кристаллами, нежнейших оттенков синего, голубого и сине-зеленого, он приковывал глаз и очаровывал, как пение сирен, играя теми отблесками света, что проникали сквозь окна.

Света, впрочем, было не много, потому что пространства окон также были использованы должным образом – на одном грудами лежали коллекционные коробки, доверху набитые насекомыми, минералами, гербариями, а к другому было и вовсе не подойти – перед ним стоял огромный дубовый резной каминный портал, привезенный в Россию в начале XVIII века, но сделанный в Нюрнберге в конце XV. Федор свободно проходил сквозь него, всего лишь пригнувшись. Как деревянный портал пережил блокаду, знал только Федор.

Знакомые Федора, впервые попав в этот сад неземных наслаждений, всегда советовали ему что-то продать и купить себе нормальную квартиру, где-нибудь в новом районе. Федор неизменно отвечал, что эти вещи ничего не стоят, а расставаться с памятью за копейки – не имеет смысла.

На самом деле, всего этого антикварного добра, сваленного как попало, хватило бы на покупку не менее трех квартир в самом центре, но Федор, по разным причинам, вещи эти хранил, особо стараясь не разбазаривать. Причем было здесь далеко не все – самое ценное и дорогое сердцу Федора было аккуратно сложено в коробки и составлено на чердаке дома Кузьмы Кравченко.

Постояв в раздумьях перед столом, Федор прошел к одному из огромных шифоньеров, достал оттуда великолепный шелковый халат, весь в разноцветных павлинах, переоделся, и, усевшись в одно из кресел у стола, мгновенно заснул. Его поза чем-то напоминала позу спящей птицы.

Федору снился сон. Снился в который раз.

Лес резных мраморных и ониксовых колонн, уходящих в поднебесье… Но небес не было там, только каменные арки, все выше, выше, выше… Насколько хватало взгляда, только тяжелые монолитные своды, в отблесках алого и багрового пламени. Реки раскаленной лавы, снопы искр и фейерверки огненных брызг. И среди потоков расплавленных металлов, водопадов, текущих раскаленным добела вольфрамом, гейзеров платины и озер оливина, не спеша и, как бы, нехотя, проплывали огромные острова, кружа вокруг собственной оси и собратьев, лавируя между скальными выступами и исчезая во тьме среди неверных отблесков огня.

Один из островов гордо парил в самом центре необъятной пещеры. Его вершину, будто срезанную невероятных размеров ножом, венчал ажурный обсидиановый замок.

В галереях, переходах, коридорах, покоях замка звучала музыка, раздавались веселые голоса, звуки песен, смех. В бальной зале, где из кварцевых окон в кованых переплетах рениевых рам, виднелись бескрайние просторы подземного мира, развлекалась огромная роскошно наряженная толпа в костюмах драконов, птиц, фениксов, саламандр, грифонов и других невероятных животных. Были среди гостей и те, кому и не были рады в этом замке, но законы равновесия не позволяли отказать в гостеприимстве вампирам, демонам, некромантам. Только тем, кто нес на себе знак Всевидящего Ока, не было места в праздничной толпе гостей. Никто из помеченных знаком пирамиды и глаза не мог переступить порог Дома Солнца. В доме Старых Богов новому порядку места не было. Отдельной группкой, отделенные от общей толпы благородством и достоинством, как щитом, стояли жрецы и друиды. Среди них выделялись жрецы-близнцы Ягуара и Кетсалькоатля в золотых и зелено-синих одеяниях.

Прогремел гонг и все собрание, как одно существо, повернулось к массивным двойным дверям, на одной створке которых был изображен Крылатый Змей, а на другой – феникс.

Громовой голос пророкотал на весь замок:

– Айланда, Госпожа Дома Солнца! Фаро, Господин Дома Солнца!

Двери медленно открылись, и в зал вступила монаршая пара.

В полном, если бы не музыка, безмолвии все смотрели на входящих в зал. Федор, известный здесь, как Фаро, в черных, украшенных золотом, одеяниях, шел, держа под руку молодую женщину редкостной красоты. Ее рыжие волосы, уложенные в сложную прическу, идеально гармонировали с алым платьем, отделанным розовым жемчугом и кораллами. Как только они вошли, все кавалеры склонились в низком поклоне, а дамы присели в реверансе.

Федор, рука об руку со спутницей прошли вдоль замершей при их приближении толпы, и подошли к паре, неприметно стоящей у окна. Эти молодые люди расположились между колонной и окном, в безнадежной попытке скрыться от пристальных взглядов многочисленных присутствующих, но они все равно приковывали взгляды. Мужчина и женщина, стоявшие за колонной так, что бы привлекать как можно меньше внимания, явно смутились от столь высокой чести, так неожиданно им оказанной и склонились в изящных, каждый на свой лад, строго предписываемыми этикетом, поклонах.

Высокий мужчина с яркими нефритовыми глазами и волосами цвета спелых колосьев, наряженный в серо-черный камзол без украшений, совершено в них и не нуждался. Высокий, статный, он излучал силу и величие. Молодая женщина, стоявшая рядом с ним, явно была его сестрой – такие же зеленые глаза, овал лица, чуть вздернутый нос… Волосы, впрочем, были не золотистыми, а по здешней моде, ярко рыжими, и слегка вились. На ней было изумрудного цвета платье, отделанное серебряными кружевами, а в прическе красовалась живая алая роза.

Федор повернулся, с почтением обратившись к своей спутнице:

– Матушка, позвольте представить Виктора, господина Дома Опалового Сияния, и его сестру Анну, драконов.

Виктор и Анна, весьма смущенные таким пристальным вниманием к своим особам, вновь почтительно поклонились Айланде.

– Как вы устроились, Виктор? Хорошо ли вас принимают в Гнезде Мира?

Виктор приложил руку к сердцу и проникновенно сказал:

– Мы не смели и надеяться на столь теплый прием, Старейшая.

Айланда улыбнулась и переключила свое внимание на Анну:

– Как вы находите здешние наряды, Анна?

– Восхитительными, Старейшая, – улыбнулась Анна.

Правительница самого богатого и одного из самых влиятельных Домов Подземного мира уж наверняка оценила "скромные" наряды Анны и Виктора, стоившие не менее боевого скакуна каждый.

Айланда улыбнулась и кивнула:

– Развлекайтесь, дети.

Виктор и Анна поклонились Айланде в третий раз. Правительница повернулась к сыну и спросила:

– Ты танцуешь с… Анной, сын? – запнувшись перед именем минуту назад представленной ей девицы.

Федор, кивнул и улыбнулся:

– Да, мама, три танца.

Айланда прикрыла веки в знак своего согласия с тем, что таким, якобы незначительным, гостям, оказываются такие почести.

– Я всегда рада друзьям моего сына.

Госпожа Дома Солнца величественно кивнула и, не дожидаясь очередного поклона, повернулась, чтобы прошествовать к своему законному месту – Пасти Василиска – трону, что подарил своей внучке сам Велес.

Трон был сделан в виде раскрытой пасти огромного василиска, с подушками для сиденья между зубов. Федор подвел Айланду к нему, она уселась на алые подушки, почти полностью слившись с ними. Федор подозревал, что такое сочетание цветов было подобранно специально, но комментировать эту мысль вслух не стал.

Музыка зазвучала громче. Федор церемонно поклонился матери и, дождавшись ответного кивка и небрежного жеста рукой, отошел от трона, подойдя к молодой брюнетке, что стояла в нескольких шагах от него.

Федор совершенно обыденно обнял ее за талию и поцеловал в щеку. Подобная вольность была воспринята всеми как должное, никто в зале даже не повел бровью. Федор, между тем, смеясь, что-то рассказывал изящной даме, она заинтересованно кивала, затем кивнула еще один раз, с чем-то соглашаясь. Федор взял даму под руку и подвел к Виктору и Анне.

– Виктор, Анна, знакомьтесь. Это – моя тетушка Мирель.

Он отвесил даме изысканный поклон:

– Душевно рад, леди Мирель.

Анна улыбнулась:

– Такая честь для меня, Старейшая…

Мирель таинственно улыбнулась:

– Я всегда рада друзьям моего племянника.

Федор протянул руку и вложил руку своей тетушки в ладонь Виктора:

– Прошу Вас, Виктор, идти вперед. Начните первую фигуру танца. Мы с Анной последуем за Вами.

Виктор галантно поклонился и взял леди Мирель под руку. Федор взял за руку Анну, и поцеловал ей пальцы.

Шепотом, который услышала половина бального зала, он сказал:

– Мы еще пойдем первой фигурой… В другом танце…

Но, насладиться танцем с красавицей Анной ему в этом сне, не было дано – зазвонил будильник и Федор очнулся от грез. Вздохнув, он начал собираться на работу – сегодня у него была лекция для второго курса лечфака.

Глава 3.

Медицинский институт жил своей совершенно обыденной жизнью. Толпы студентов хаотически перемещались по коридорам и аудиториям, что-то обсуждали, о чем-то спорили, в чем-то соглашались друг с другом. Все было как всегда. В одной из больших аудиторий, способных вместить весь поток, студенты, как и везде, готовились к лекции. Правда, почти все девушки в этой аудитории вместо того, чтобы читать конспекты, смотрелись в зеркала своих пудрениц, а юноши изо всех сил старались выглядеть строже и солиднее. Прозвенел звонок. Все были готовы к лекции, абсолютно все на своих местах, в полной тишине. В аудиторию вошел доктор Беляев.

Студенты встали, доктор приветливо кивнул и сделал знак рукой садиться. Все знали, что он не проронит ни звука, пока не взойдет на лекторское возвышение. Студенты, как один человек, уселись на свои места. Федор Михайлович в абсолютной тишине пересек пустое пространство от порога аудитории до ступенек кафедры, легко и элегантно взошел на кафедру и только сейчас все в аудитории вздохнули. Почему так происходило – сказать не мог никто. Да, молодой доктор медицины был красив и изящен, умен и эрудирован, прекрасный лектор и внимательный собеседник, но все это не имело ничего общего с тем гипнотическим воздействием, какое он оказывал на людей. Студенты ловили каждое его слово.

– Доброго Вам дня, – произнес он свое обычное приветствие и скользнул одобрительным взглядом по барышням, сидящим в первых рядах. Барышни зарделись и опустили глаза, смутившись. Каждая подумала, что его одобрительный взгляд относился лично к ней.

– Сегодня мы с вами начинаем новую, очень интересную и сложную тему – "Дисплазия соединительной ткани".

Небрежным жестом он показал на плакаты, висящие за его спиной с изображением разных тканей – нормальных и патологических.

– Дисплазия соединительной ткани – группа генетически гетерогенных и клинически полиморфных патологических состояний, характеризующихся… – начав лекцию, Федор погрузился в собственные мысли.

Главной из них была мысль о том, что неплохо бы заново покрасить "Хаммер", верно служивший ему вот уже скоро пять лет. В конце концов, этим летом в Санкт-Петербурге саммит большой Восьмерки, а он на облезлом автомобиле. Просто позорит родной город! Из этой мысли плавно вытекала следующая – какую именно из государственных организаций города следовало "развести" на финансирование покраски любимой автомашины. Не самому же ее оплачивать, право слово. По всему выходило, что легче всего сделать это с прокуратурой. Затем мысли, не покидая прокуратуры, плавно перетекли на Ирину Костромину, второго заместителя прокурора города, и там и остались…

В коридоре под расписанием, в общем бурлении жизни, студенты решали стратегические вопросы обучения. Старшекурсники снисходительно посматривали на студентов младших курсов и старались говорить, подражая врачам.

– Что у нас завтра?

– Второе зачетное по литературе!

– Не может этого быть! Сейчас же нижняя неделя! – ахнуло сразу несколько голосов.

– Ага! Как же! Замена же была! Саммит же, мать!

– Без наших профессоров саммита не будет, что ли?

– Будет, не будет! Достоевский нас убьет! Вот, что будет! Кто-нибудь готов к железам? А к крови?

– А кто такой Достоевский? – спросил какой-то новичок со второго курса.

– Великий писатель! – редкостно стройным хором ответил четвертый курс лечфака. У второкурсника отвисла челюсть, но через мгновение он понял, что его разыгрывают. Собрав всю силу воли, он с достоинством удалился. Четвертый курс также побрел от расписания, обсуждая острую проблему "литературы".

К гистологии название "литература" прикипело давно и надежно. Родилось оно из прозвища доктора Беляева – студенты в первый же год его появления в институте окрестили его Достоевским, и это осталось. Да и какая ассоциация могла родиться у ленинградских студентов при имени-отчестве Федор Михайлович? Естественно – Достоевский. Тут уж не поспоришь. И что же именно мог вести этот самый "Достоевский"? Гистологию? Помилуйте! Литературу, конечно же, литературу! Время шло. Беляев стал кандидатом наук, затем доктором, но так и оставался на кафедре гистологии. Спустя десять лет, даже в учебной части можно было услышать: "Нормальная физиология получает трех дипломников, патологическая анатомия – тоже трех, а литература в этом году – аспиранта и дипломника". Сказать в институте "кафедра гистологии" означало выдать в себе чужака.

Студенты тем временем разработали что-то вроде стратегии, хоть уже и начали узнавать, что абсолютно корректный и всегда сдержанный Федор Михайлович – жесточайший тиран, когда дело касалось профессиональной подготовки. Всю глубину своих затруднений им предстояло постичь на сессии, когда все их жалкие доводы о сложности науки и их загруженностью во время сдачи сессии, разбивались о его вопрос: "Что будет, если Вы поставите неправильный диагноз?". Вопрос, конечно, был риторический.

– Хрящи есть у меня. Могу поделиться…

– У меня есть мышцы, – сказала приятная высокая блондинка, уверенная в том, что Беляев к ней неравнодушен.

– А у меня – железы… Сообразим что-нибудь? – спросил спортивный парень, давно влюбленный в нее.

Девица одарила его заинтересованным взглядом:

– Сообразим.

Беляев заканчивал очередную лекцию. Сегодня его раздражало решительно все – шум в аудитории, вопросы студентов, его ответы, тема лекции, сама лекция, которую он мог бы прочитать не только во сне, но даже и под общим наркозом. Но внешне это не проявлялось никак.

– Вопросов больше нет?

Услышав в ответ смущенное бормотание, спокойно продолжил:

– Ну, тогда разрешите мне завершить сегодняшнюю лекцию. До следующей встречи, дамы и господа.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как вспомнил еще одну вещь. Как только он повернулся к аудитории, студенты, уже начавшие собираться, застыли, как зачарованные.

– Да. Кто не взял темы для рефератов? Семестр заканчивается через два месяца. О чем вы думаете, непонятно. Давайте уже, начинайте работать, – он сделал паузу, завершая разговор, – До встречи. Жду вас за темами.

С этими словами, Федор кивнул, уже окончательно заканчивая разговор, и вышел из аудитории.

У двери в аудиторию стеной стояли студенты. Федор очень осторожно стал протискиваться сквозь вязкую, как желе, толпу, когда в общем гвалте услышал обрывок разговора:

– А кто в этом хорошо разбирается? – спросил приятный девичий голос.

– Да Достоевский! Он же доктор медицины, – ответил юношеский голос, и Федор тут же повернулся, чтобы как следует обругать нахала, который уже просто в глаза назвал его, хоть и почетной, но кличкой. Взглянув в ту сторону, он не произнес ни слова – его язык буквально прирос к гортани. Перед ним, в пол оборота, стояла высокая, почти с Федора ростом, девушка с красивой фигурой и длинными золотистыми волосами, такой красоты, что ему в голову пришли слова: "ни в сказке сказать, ни пером описать".

– Достоевский? – усомнилась красавица, захлопав золотыми ресницами, как крыльями бабочки. Самое поразительное, ресницы эти были настоящими и даже не накрашенными.

– Ну да, Федор Михайлович, – снисходительно сказал старшекурсник, уже предвкушая забаву, но тут увидел Федора и застыл.

– А где его найти? – искренне заинтересовалась красавица.

– А вон он, с лекции выходит. Вот… вышел… из аудитории… – пробормотал парень, кивнув Беляеву.

– Ага, спасибо! – ответила девушка и пошла к доктору.

Тот только молча смотрел на нее. Красавица подошла к доктору вплотную и посмотрела на него преданными глазами:

– Вы Федор Михайлович… Достоевский? – последнее слово девушка произнесла чуть смущенно, все-таки чувствуя во всем этом подвох.

За ее спиной раздалось радостное ржание старшекурсников, уже предвкушающих полное моральное уничтожение попавшей в такое глупое положение девицы. Федор укоризненно оглядел весело смеющихся студентов. Смех затих.

– Я. Что вам угодно, сударыня?

Старшекурсники опустили глаза, неожиданно засмущавшись. Девушка покраснела. Федор приветливо улыбнулся красавице:

– Могу я узнать ваше имя?…

– Всеслава… – окончательно смутившись, ответила девица и потупила глаза.

– Мне очень приятно, какой у Вас ко мне вопрос?

Они двинулись по коридору, дружески беседуя, но тут навстречу им показался Кузьма. Увидев Всеславу, он приподнял бровь, взглядом полностью одобрив выбор друга. Федор только неодобрительно нахмурился.

– Добрый день, сударыня. Добрый день, Федор Михайлович! – галантно произнес Кузьма.

– Добрый день, Кузьма Петрович. Искал меня? – суховато ответил Федор.

Кузя на мгновение задумался, затем спросил вовсе не то, о чем собирался, скосив глаз на Всеславу.

– Видел мою новую статью в "Nature"?

– Конечно, видел. Ты, дорогой мой, допустил там две фактические ошибки и неточность в определении, – пожал плечами Федор.

Кузя радостно улыбнулся. Всеслава удивленно переводила взгляд с одного на другого.

Кузя улыбнулся уже Всеславе:

– Федор Михайлович настолько строгий судья, что всего три замечания о десятистраничной статье – это просто комплимент.

Всеслава неожиданно ответила:

– Я тоже… читала Вашу статью, Кузьма Петрович… О стоянке Мамонтова курья…

Федор и Кузя посмотрели на Всеславу с уважением. Кузьма приосанился:

– Нет. Ту статью Федор Михайлович около часа ругал. А это – новая. О клеточном строении мышц диплодока, найденного в пустыне Гоби два года назад.

– О… – Всеслава удивленно приподняла брови и спросила, – А разве находят не только кости?

– Нет, не только. Современные технологии препарирования окаменелых тканей…

– Я думаю, мы избавим даму от невероятных тайн препарирования окаменелостей, – холодно заметил Федор, – Ты в прошлое свое явление на кафедру обещал принести отчет?

– И я принес его… – с нежностью в голосе ответил Кузя.

– О! Я должен увидеть это! – сказал Федор, тут же позабыв о Всеславе.

– Увы! Мой научный руководитель схватил его жвалами и унес в берлогу.

– А два экземпляра – никак?! – Федор изобразил, что поражен в самое сердце.

– А вы аспирант Федора Михайловича? – не совсем вежливо встряла в разговор Всеслава.

– Он докторант и я его оппонент, а не руководитель, – ответил Федор и, подумав, добавил, – К счастью.

– О! – Всеслава переводила взгляд с одно на другого, явно не решив еще, кем восхищаться больше.