Текст книги "Мама-попаданка. Хозяйка старой пасеки (СИ)"

Автор книги: Елена Белильщикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 16

Елизавета выжидала, пока Велена уйдет. Сидела в тени старой яблони на простой досточке-скамеечке. Как вдруг подошла соседка Велены, сухонькая, сутулая баба Нюра, иначе в деревне ее и не звали, с пронырливыми мелкими глазками.

– Что это Вы тут, барыня, заскучали? Беда у Вас какая?

– Нет, – холодно ответила Елизавета. – Жду кое-кого, а пока решила присесть в тенечке отдохнуть. Ступай, куда шла.

– Так я к Вам и шла, – баба Нюра улыбнулась почти беззубым ртом. – Тут, видите, дельце-то какое… Пошла я яблочек себе нарвать. Так-то есть не могу, зубов нет уже, да невестка мне натрет их меленько, и пальчики оближешь! Так вот, шла я себе за яблочками, глядь, барыня наша за забором! Ну, Вы то есть. Я уж думала, что обозналась, совсем глаза плохие стали на старость лет! А нет! Но я пока присматривалась, то и услышала кое-что… Слух-то у меня еще о-го-го! Как в молодости!

– К делу, – обрубила Елизавета.

Она встала, поправляя платье, и оказалась гораздо выше сгорбленной старушки. Но уверенности это не прибавило. Елизавета нервно прикусила губу, ругая себя, что завела разговор с Веленой на виду! Огляделась же по сторонам, казалось, что нет никого вокруг! А эта пронырливая старушка, видно, спряталась где-нибудь за углом, чтобы ее не заметили, и давай подслушивать!

– Да Вы не серчайте, не серчайте, барыня, – баба Нюра махнула сухонькой рукой. – Я Вас не выдам, буду молчать, как рыба, о чем Вы с Веленкой-то говорили… Мне бы только это… доброты немного человеческой увидеть на старость лет. Внучки у меня подрастают, уже замуж выдавать пора, а какое у них приданое? Мы люди бедные! Как бы в девках не засиделись из-за этого!

В первую минуту Елизавета даже сказать ничего не смогла. Остолбенела от такой наглости! Никогда не видела, чтобы крепостные себя так вели! Первой мыслью было прогнать, но перед глазами встало лицо Михаила. И так он зол в последнее время… Вдруг и правда дойдет до него, вдруг возьмет и поверит? Елизавета гордо приподняла подбородок. Казалось бы, это баба Нюра вела себя гадко, а она чувствовала испачканной почему-то себя!

– И сколько же нужно этой… человеческой доброты? – буквально проскрежетала Елизавета.

– Да что Вы, что Вы так кипятитесь-то, барыня? – замахала руками баба Нюра. – Мы люди простые, нам много не нужно-то… Во сколько вот Вы сами тайну свою оцените? Стоит она хоть половину тех каменьев, что Вы Велене нашей подбросить хотели?

– Мне нужно подумать над этим вопросом, – процедила Елизавета. – Поразмыслить, как объяснить мужу, где я украшения потеряла. Раз уж их не украли.

– Да Вы подумайте, подумайте, никто ж не торопит! – заулыбалась баба Нюра еще шире, только глаза неприятно сузились. – Только недолго думайте. Сплетни-то, они быстро по деревне расходятся! Еще дойдет до мужа Вашего! А он вряд ли рад будет, что у Вас такие разговоры с Веленой. Нравилась она ему одно время, страх, как нравилась! Да Вы и сами знаете! Как бы не разозлился он, услышав про такое! Ну, что я тут разболталась-то? Не буду Вам мешать, барыня, Вы отдыхайте, отдыхайте, вон, погодка какая хорошая! Отдыхайте и думайте, как Вам лучше поступить!

Настроение у Елизаветы было испорчено, но она не собиралась отступать. Зря, что ли, Велену обхитрила? Вон, умчалась вместе с Данилой перетаскивать ульи. Наверняка нескоро вернется. А если и скоро… Елизавете было плевать на ее волнения, когда она зайдет в дом и не обнаружит там сына. Мало ли, куда девятилетний мальчишка мог побежать играть!

Елизавета постучала в дверь, и та тут же приоткрылась, показалась вихрастая голова Тимошки. Он попятился на пару шагов, опасливо глядя из-под непослушной челки.

– Не бойся, Тимош, – улыбнулась Елизавета. – Что ты? Я же не кусаюсь. И тогда я тебя пугать не хотела. Это так, наши взрослые склоки, ты тут совсем ни при чем.

– Вы хотели меня у мамы забрать, – буркнул Тимошка.

Елизавета невольно улыбнулась, подумав: «Такой маленький и такой храбрый! Ишь, совсем не боится барыне перечить, дерзить! Видно, что в нем кровь Михаила!»

– Я хотела, чтобы ты жил в нашем доме, рядом со своим отцом, – обманчиво мягким, сладким тоном возразила Елизавета. – Он очень тебя любит. Ему тяжело от мысли, что ты столько лет прожил вдали от него. И что продолжаешь и дальше жить практически без отца.

Тимошка понурился. Он посмотрел себе под ноги, поджал босые пальцы, словно прослеживая ими щелочку между досками порога. В дом не звал. Еще одна маленькая дерзость, которую Елизавета с улыбкой отметила про себя.

– Но что мы о грустном? Мама твоя по делам ушла, а я хочу вину загладить! Михаил Алексеевич разрешил мне тебя в город с собой взять, там артисты приехали, всякие сказки интересные показывать будут. Я и маму твою взяла бы с собой, вместе все веселее было бы! Но она очень занята с пасекой, ты же сам понимаешь, мы не можем ее отвлекать. Так что посмотришь со мной на артистов, что скажешь? – Елизавета протянула руку.

Немного поколебавшись, Тимошка вложил в нее свою ладошку.

– А когда у Вас свои дети появятся, Вы меня тоже звать на всякие представления будете? – он заглянул настороженно Елизавете в глаза.

– А как же? Я хочу, чтобы ты с ними не просто подружился, когда наступит время, а станет одной семьей. Это чужие люди друг с другом ссориться из-за чего-то могут, а близким стыдно друг другу козни строить.

– Какие еще козни? – нахмурился Тимошка.

Подбежал один из его котят. Он потерся о ноги мальчика. Тимошка присел и погладил его, отвлекшись от разговора.

– Да то я так, о своем, – отмахнулась Елизавета. – У тебя, к счастью, душа чистая, светлая, хорошо тебя твоя мама воспитала. Не будешь ты с родным братом за наследство грызться, даже если у самого и крошки хлеба в кармане не будет. Главное, чтобы этот брат и правда родным был, а не так, что одно название.

Тимошка, наверно, половину прослушал, но Елизавета предпочла сменить тему разговора.

– А у тебя какая сказка любимая, Тимошка? Может, как раз ее сегодня и покажут? Там такие куклы яркие, надеваются на руки, как перчатки! В итоге артист пальцами шевелит, а у них ручки-ножки двигаются. Вот здорово, да?

Много народа собралось посмотреть на артистов. Привыкшая к театрам Елизавета удивилась, увидев, что эти люди не требуют никакой платы. Так, протягивает один из них забавную шляпу. Кто хочет, тот монетку и бросает. Подходя ближе, Елизавета дала деньги Тимошке.

– Вон, смотри, – наклонившись, она показала пальцем. – Нужно туда бросить. Хочешь сам?

Тимошка неуверенно кивнул. Было видно, что ему редко случалось держать деньги в руках. Он повертел монеты в руках и подошел к артистам, чтобы поспешно бросить в шляпу. После чего Тимошка вернулся к Елизавете, оглядываясь по сторонам, будто боялся потеряться в толпе.

– Нечасто ты в городе бывал раньше? – догадалась Елизавета.

Тимошка угукнул, во все глаза разглядывая людей вокруг, дома, даже вымощенную под ногами площадь. Он-то привык в деревне, что где ни ходишь, везде босыми пятками грязь месишь! А тут, поди, даже возвращаясь домой вечером, ноги не приходилось мыть?

Вокруг толпились, в основном, простые горожане. Но были среди них люди и побогаче. Всем интересно оказалось! Да Елизавета и сама заулыбалась, когда на деревянных подмостках открылись пестрые шторки-занавес и, будто из-под земли, выскочила первая кукла с румяными щеками и веселой улыбкой от уха до уха. Артисты смешно играли голосами: то пискляво звала на помощь царевна, то громыхал грозно богатырь с булавой в тряпичной руке, то шипело чудище лесное.

Тимошка уже через пару минут расслабился, пообвыкся на новом месте и начал хихикать. А к середине представления он весело смеялся, и от этого у Елизаветы теплело на сердце. Простил ее, похоже, мальчик, оттаяло доброе детское сердечко.

Потому-то и хотелось ей поскорее ребеночка родить. Ведь дети, они светлые. Любых родителей любят, к любым тянутся, хоть добрые те, хоть злые, хоть мягкие, хоть строгие.

Елизавете же очень хотелось, чтобы ее кто-то любил вот так, не обращая внимания ни на какие изъяны. Но она видела, что семья ждет от нее образа милой кроткой барышни, которую удобно замуж выдать за жениха побогаче. Хоть и не ломали ее строптивый нрав, но вечно вздыхали и головами качали все. А женихи те… Иногда Елизавета смотрела в зеркало и думала, мол, а если бы она была некрасивой, что тогда? Заговорил бы с ней хоть один из тех кавалеров, которые постоянно вились вокруг нее на балах? Нет, Елизавета решила для себя, что не будет ждать любви, как в сказках, от своего мужа. Большинство дворян ведь по расчету женились. Так что смотрела в лицо реальности. И лелеяла мечту о том, что вот дети, они залечат ту трещину в душе, которая, голодная, все маялась и просила чего-то живого, искреннего, от самого сердца.

– Елизавета Федоровна, Вы, что ли? – вдруг раздался зычный голос за спиной. – Глазам своим не верю! А где же супруг Ваш? Как раз повидаться с ним хотел, по делам обсудить кое-что!

Елизавета повернулась к окликнувшему. На миг глаза у нее округлились, а взгляд стал похож на тот, что бывает у мелкой зверушки, которую застал врасплох человек. Отчаянное желание сбежать обратно в нору, только она далеко, а этот, большой, страшный, здесь, рядом, и не шелохнуться. Елизавета машинально схватила Тимошку за руку, будто уже была готова рвануть прочь, утащив его за собой. Одумалась.

Он же отвлекся от представления и посмотрел на незнакомого мужчину в дорогой одежде. Невысокий, с размашистыми усами, тот и сам выглядел, как одна из тех забавных кукол с добродушными улыбками.

– Здравствуйте, бар… – начал было Тимошка по привычке, но Елизавета украдной его ущипнула за руку.

– Здравствуйте, Петр Васильевич. А мы одни сегодня. Михаил Алексеевич все в делах! Да и матушка его разболелась совсем, ей уход да присмотр нужен. Боится он ее одну надолго оставлять. Вдруг она его к себе позовет в последний раз, а его не будет.

Елизавета со скорбным видом опустила взгляд, надеясь, что сумеет перевести тему на плохое здоровье своей свекрови. Уловка не сработала.

– А кто это с Вами? Мальчишку из крепостных с собой прихватили, чтобы коробки со шляпками да туфельками таскать помогал?

– Сын это наш, Тимофей, – Елизавета поджала губы, сверкнув недовольно глазами.

– Сын?! Да что Вы смеетесь надо мной, Елизавета Федоровна?! – рассмеялся Петр Васильевич. – Я хоть и постарел, да вижу еще хорошо! Одежка-то на мальчонке простецкая!

Тимошка перемялся с ноги на ногу. Ему стало здесь неуютно. Велена всегда учила сына, что врать – это плохо, но злить барыню он не решался. Так что неловко поджимал губы, из-под челки глядя на нового знакомого. Стыдно стало за коротковатые штаны, обтрепанные по краям, за босые ноги и расчесанный комариный укус на лодыжке.

– Так балуем мы его, – Елизавета с улыбкой притянула Тимофея к себе за плечи, как родного, и потрепала по волосам. – Вот и растет капризником! Заявил мне сегодня с утра, что так и поедет! Захотел, видно, из толпы не выделяться, простым мальчишкой притвориться! Игра такая, озорник он у нас!

– Вот уж и правда озорник! Ну, привет передавайте от меня Михаилу Алексеевичу, здоровья его матушке. А ты, Тимофей, слушайся папу с мамой…

– Никакая она мне не мама! – вдруг выкрикнул Тимошка.

Он вывернулся, как юркий зверек, и побежал прочь, сквозь толпу. Елизавета ринулась было за ним, но замешкалась.

– Как это так? Хотя и вправду темните Вы что-то, Елизавета Федоровна… Я-то слыхал, что только недавно свадьба была, а мальцу-то уже лет десять!

– Мачеха я ему, и что? – огрызнулась Елизавета. – Что он мне от этого, чужой? Я мужа люблю, а это его кровь! Вот и растить хочу Тимошку, как родного!

С этими словами она, не прощаясь, подхватила складки пышного платья и поспешила за Тимошкой. Петр Васильевич же, глядя вслед, задумчиво пригладил усы и пробормотал:

– Как родного или родным?

Глава 17

Елизавета нашла Тимошку буквально за углом. Он сидел на скамейке, а вокруг него сновали наглые голуби. Ни в какую не верили, что у него нет никаких вкусностей.

– Ты что это сбегаешь? Что за привычка у тебя от взрослых удирать? – строго спросила Елизавета.

– Простите, барыня, – пробурчал Тимошка, вставая.

Елизавета вздохнула.

– Злишься на меня? Я тебя, значит, в город привезла, артистов показала, хотела сладостей тебе накупить…

Она будто шутила, но в голосе все равно слышалась звенящая обиженная нотка.

– Но все равно ты что-то против мамы моей замышляешь! Ненавидишь ты ее страшно! По глазам видно! – Тимошка вскинул горящий взгляд. – Не дам я тебе ее обидеть! И жить к тебе не пойду, я один у мамы на целом свете!

– Ты прав, Тимошка, – Елизавета со вздохом присела на скамейку и похлопала ладонью возле себя. – Как смотрю я на твою маму, так от злости все внутри клокочет. Она же наверняка тебе сказки рассказывала всякие, где злые колдуньи из зависти губили красивых царевн и добрых молодцев?

Тимошка сел на краешек скамейки, подальше, и настороженно кивнул.

– Вот и я твоей маме завидую. Вроде посмотришь на нее, так пожалеть можно! Крепостная, ни свободы, ни денег, ни родни, кроме тебя, нет, кости ей все моют… А счастливая она.

– Ну, не знаю… – неуверенно протянул Тимошка.

– Счастливая, счастливая, – покивала Елизавета, мол, даже не сомневайся. – Даже если этого и не понимает. Ее любят. Ты любишь как сын. Муж мой глаз с нее не сводит. Да даже этот крепостной, Данила, как увидит ее, так все, ничего вокруг не замечает… А я? Вот пропади я со свету, кто заметит? Родня вся моя далеко, здесь ни друзей, ни подруг толком. А Михаил Алексеевич только вздохнет с облегчением, что можно теперь, не скрываясь, роман с твоей мамой крутить! Эх, ладно, что мы об этом? Пойдем лучше обратно на площадь! Там леденцы всякие продают, сахарные, вкусные! В виде разных фигурок! Зверей там, птиц… Ты вот каких зверушек любишь? Такую и возьмем!

– А можно и для мамы взять? – попросил Тимошка, на миг несмело зажмурившись. – Она вся в работе, занята, а тут мы ей подарим, она обрадуется!

Елизавета усмехнулась. Ох, не зря у Тимошки была та самая упрямая линия губ, что и у его отца. Прямо сказала, что на дух не переносит Велену, а этот мальчишка что? Все опять за свое! Обожал он Велену, свою маму, сразу видно было.

«А я для него так, тетка чужая, – уныло подумала Елизавета. – Барыня, как он сказал. Место пустое. Для него и для всех здесь».

От этого ощущения одиночества стало так тошно, что она на миг закрыла глаза, глубоко вдыхая, будто пережидая дурноту. После чего улыбнулась, хоть и через силу.

– Да, конечно, бери, сколько хочешь. Можешь даже для друзей каких-нибудь своих деревенских.

Тимошка побежал на площадь, к прилавку с леденцами. Елизавета направилась за ним. Шла чуть позади, не спешила, думала о своем. В итоге, когда подошла, оказалось, что Тимошка уже все выбрал, осталось только заплатить. Он с сияющей улыбкой протянул Елизавете большой оранжевый леденец в форме зайца на палочке.

– Это тебе! Чтобы и у тебя подарок был и ты не грустила!

– Спасибо тебе, Тимош.

Елизавета улыбнулась. Даже не из-за леденца. А потому что этот мальчик наконец-то говорил: «Ты». И не смотрел, как сквозь ледышку, насквозь, будто она хоть и барыня, а все-таки никто здесь.

Засобирались домой, поехали. Елизавета собиралась сначала завезти Тимошку домой, чтобы Михаил не узнал, что они ездили без Велены. Как вдруг едва не под колеса экипажа на дорогу выскочил один из слуг, встрепанный и запыхавшийся.

– Беда, беда, барыня! Скорее домой!

Примчались домой так быстро, как смогли. Елизавета оперлась на руку слуги, спускаясь с подножки, и повертела головой. Михаила не было. Еще бы! Будь тут Велена, сразу выбежал бы? Как миленький! Стиснул бы в объятьях, приник лицом к ее рыжим волосам, рассказал бы о своем горе… А что Елизавета? Постылая, не нужная ему Елизавета, забытая тем же днем, как он снова увидел эту плутовку деревенскую!

– Елизавета Федоровна! – раздался голос Руфь.

Она подбежала ближе, придерживая юбку, чтобы не споткнуться.

– Я уже все знаю, – досадливо махнула рукой Елизавета. – Где он? В комнате матери?

– Да, да, – закивала Руфь.

Елизавета отошла немного в сторону и оглянулась. С Тимошкой пока говорил кто-то из слуг. Значит, не услышит ребенок.

– Ты мне лучше скажи, Руфа, как дела у нас? Как поручение мое выполняешь? Не забыла ли? – холодно процедила Елизавета, понизив голос.

Руфь от удивления застыла столбом. Она хлопнула ресницами, а потом подалась вперед, уходя на шепот:

– Не успела я еще ничего, барыня… Да и как теперь? Михаил Алексеевич теперь горевать-то будет.

– Горевать, – хмыкнула Елизавета. – А ты и утешь его. А если удастся окрутить его, то доложишь мне слово в слово. Хочу проучить его. Чтобы знал, как к крепостным девушкам бегать… Уж думаю, когда ему во второй раз сердце разобьют, выводы он сделает!

– Во второй раз? Я? – Руфь приложила ладонь к груди, бледнея. – Так он же со свету меня сживет, я же в его полной власти. Ой, чувствую, наплачусь я еще из-за Вашего поручения…

– А будешь мне перечить, наплачешься еще раньше, – жестко отрезала Елизавета. – Я себе мужа хочу верного. А если гулящий попался, так я его, как коня норовистого, обуздаю… Ладно. Пойду к нему. А ты пригляди за Тимошкой. Пусть ему комнату выделят покамест.

– Так ему же велено в деревню вернуться… – пробормотала Руфь, а потом ее глаза блеснули лукаво, как болотная топь под лучиком солнца. – Или Вы задумали что-то?

– Михаилу Алексеевичу сейчас будет не до полюбовницы своей, чтобы ей угождать! – прошипела Елизавета змеей. – А там и мальчик обвыкнется, и супруг мой перебесится, и никто идти на поводу у этой Велены не будет.

Руфь кивнула с довольной улыбкой и пошла к Тимошке. Он в первый момент слегка шарахнулся, помня историю с болотами. Но Елизавета строго-настрого сказала своей служанке больше никому ни слова не говорить о том коварном умысле. Пусть все думают, что Руфь заблудилась случайно. Меньше шума будет. Лучше ей казаться всем простушкой-глупышкой, прятать глаза хитрющие. Тогда и Михаил ей проще поверит.

«А уж тогда, мой дорогой супруг, ты у меня попляшешь, – зло подумала Елизавета. – Руфа – змея верткая. Так окрутит, что мигом свою Веленку деревенскую забудешь. Все равно она уже не первой свежести будет. А уж когда Руфь тебе от ворот поворот даст, то сделает это так унизительно, чтобы ты навсегда дорогу к крепостным вертихвосткам забыл, боясь, что позор этот повторится!»

Платье на Елизавете было красное, как солнышко на закате, как цветы летние. Такие же розы стояли в хрустальной вазе на тумбочке у кровати. Два ярких пятна в комнате. А все остальное казалось выцветшим, серым да белым, как облезшие стены старых домов. Может, солнце залезло за тучу? А может, всему виной была мертвенная бледность лежащей на постели женщины? Елизавета в первую секунду даже не признала в покойнице свою свекровь. Та будто постарела на десяток лет с последним вздохом.

Михаил сидел на стуле, как на допросе. Спина ровная-ровная, тело напряженное, кулаки сжаты, будто страшно вздохнуть как-то не так. Лицо побледнело, заострилось, взгляд в пустоту выглядел жутковато. Елизавета даже замешкалась, не понимая, заметил ли Михаил, что она вошла.

– Что ж, хотя бы она недолго мучилась, Михаил Алексеевич.

Михаил дернулся. Он повернул голову, и губы поджались. Только не горестно, а будто жук на рукав свалился.

– А Вам и не жаль вовсе? – процедил Михаил.

Он подошел к Елизавете. Одно его дыхание рядом давило. Вот только она, ха, давно научилась сносить подобные вещи. Так что лишь распрямила посильнее плечи. Подбородок сделать чуть вверх, глаза – в прищур, губы – в учтивую улыбку самыми краешками. Насмешливая любезность – эту маску Елизавета умела носить столько, сколько себя помнила.

– Ее? Простите, – она нарочито вежливо качнула головой. – Не успели мы толком сблизиться с ней. Времени не хватило. Не судьба, видно.

Елизавета повела плечами. Рука взлетела к лицу – попытка изобразить удрученный жест. Но Михаил жестко перехватил тонкое запястье.

– Не ее. Меня. Я же муж Ваш, как-никак, и я скорблю. А Вы…

– А что я? В городе гуляла и радовалась жизни? – Елизавета отдернула руку. – Так я не знала ни о чем.

– Вы будто пытаетесь не улыбаться, – прошипел Михаил. – Хотя ненавидеть ее Вам было не за что.

«Зато есть, за что ненавидеть тебя, Михаил! – внутри Елизаветы и правда клокотало засмеяться, безумно и зло захохотать. – И мне нравится видеть тебя таким! Когда ты хотя бы не наслаждаешься жизнью! Хотя бы не сияешь глазами, глядя вслед этой деревенщине! Лучше рыдай, лучше корчись от боли, Михаил, только нечего при мне парить от любви к другой!»

Михаил покачал головой, будто пытаясь сбросить наваждение.

– Где мой сын? Уже в деревне? Я пошлю за ним, пусть простится с бабушкой…

– Еще не успела его отправить домой. Он здесь.

– Только он? А как же Велена? – нахмурился Михаил. – Я же велел…

Елизавета сделала выпад вперед, как атакующая змея.

– А Вы и над телом матери о своей зазнобе думаете?

Михаил вскинул руку. В первую секунду Елизавета инстинктивно сжалась, но потом посмотрела на него испепеляюще. И вместо того, чтобы замахнуться в ударе, он стукнул со всей силы по столбику кровати.

– Хватит с меня Ваших выходок, Елизавета Федоровна. Ступайте к себе. Мне не до Вас, право слово.

Сказал он это до того холодным, ледяным тоном, что она отшатнулась. У нее в глазах сверкнула такая обида, какой, наверно, и за ударом не последовало бы. Елизавета степенно кивнула. И только когда скрылась за дверью, она едва слышно выдохнула:

– Как бы тебе, сердце мое, не пожалеть о своей нелюбви ко мне.