Текст книги "Обретенное счастье"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
Незаметно померкло изумительно прекрасное вечернее, густое зеленое небо и воцарилась мягкая синева зимних сумерек, чуть подсвеченных последним розовым лучом заката, напоминающим последний вздох умирающего на пороге вечной ночи… Но не успели сумерки спуститься на Корсо, как тут и там, в окнах и на помостах начали вспыхивать и мерцать огоньки; они мелькали чаще и чаще. И вот уже вся улица оказалась освещена тысячью крошечных, трепещущих огоньков! Все держали по две свечи, перевив их между собою, потому что одна тотчас могла погаснуть. Ведь цель последнего дня карнавала не столько зажечь мокколи, сколько погасить их.
Что творилось!.. Пульчинеллы лезли в карету, дули на мокколи и хлопали по ним своими шляпами. Кто-то, махнув плащом, сшиб с Лизы треуголку и моретту, с Фальконе – его круглую шляпу и на мгновение покрыл всех, наконец-то погасив их мокколи.
Толпа словно обезумела. В затуманенном от свечей воздухе почти ничего не было видно. По улицам вдобавок пускали фейерверки и кидали зажженные пучки бумаги. Чад вновь и вновь задуваемых свечей, крики людей, которые горланили тем громче, чем труднее было расслышать друг друга, – вся эта суматоха и беспутство стеснили сердце Лизы и наполнили его неизъяснимою тревогою. Она с облегчением вздохнула, когда карета наконец свернула в переулок, а шевелящаяся, огненноглазая сутолока на Корсо сменилась яркой иллюминацией, каким-то чудом вспыхнувшей разом на всех домах и фонарных столбах. В небе рвались фейерверки: огненные дворцы возникали и исчезали, как по волшебству, фонтаны пламени, букеты искр, снопы лучей рождались тут и там; и в этом ослепительном, неземном сиянии на Корсо выпустили последних barberi.
Шум и стремление начать бег сделали лошадей неукротимыми. Скакали они этим вечером куда стремительней, чем прежде. Из мостовой сыпались искры, сусальное золото плюмажей рвалось, гривы развевались… Кони летели так стремительно, что один из сигнальщиков не успел подать условного знака трубой; и в одно мгновение лошади очутились среди не успевшей разбежаться толпы. Толчок был так силен, толпа так густа, что передние лошади упали со всего разгону; остальные бросились направо и налево искать себе выхода.
Словно в страшном сне, Лиза вдруг увидела крупного гнедого коня, который со всего маху наскочил на карету и с громким ржанием вздыбился. Фальконе с быстротой молнии слетел с козел, увлекая за собою княгиню, а на Лизу медленно, невообразимо медленно надвигались бьющие по воздуху копыта… как вдруг чьи-то сильные руки выдернули ее из кареты, которая тотчас же громко треснула под тяжестью рухнувшего коня; чей-то плащ укутал с головой; чьи-то губы шепнули, щекоча, в ухо:
– Тише…
Она с замирающим сердцем узнала и этот голос, и запах амбры, и даже вкус его крупного рта, прильнувшего к ее губам, показался давно знакомым.
9. Граф де Сейгаль,гражданин мира
Их поцелуй не прерывался вечность. Все время, пока незнакомец нес свою добычу, пробиваясь сквозь сутолоку Корсо, потом – неожиданно тихим переулком и потом, когда вошел вместе с нею в какую-то карету, Лиза не могла вырваться из плена его алчных губ и сильных рук. Да она не больно-то и рвалась! Все, что копилось, пылало в ее душе и теле, не находя выхода долгие месяцы; все, что грезилось в горячечных снах; все, что смущало, раздражало, мучило, – теперь словно бы объединилось против нее, лишило сил, рассудка, стыда, и единственное, чего она могла бы пожелать сейчас, даже если бы это было последним желанием в жизни, чтобы никогда не прекращался сей чарующий поцелуй.
И все же незнакомец на миг оторвался от ее губ, чтобы, едва переведя дух, крикнуть кучеру: «Погоняй!» Карета тронулась, незнакомец вновь прильнул к Лизе, но эта короткая передышка почему-то напугала ее и вернула каплю соображения в затуманенную голову. Она открыла глаза, но ничего не увидела: было темно, пахло духами, пудрой и воском свечей.
– Кто вы, сударь? – пролепетала она, откидываясь назад, но его руки оказались сильнее, он вновь прижал ее к груди и шепнул куда-то в шею:
– Граф де Сейгаль, синьора, к вашим услугам.
– Куда вы меня везете? – простонала Лиза, делая последнюю, не очень, впрочем, решительную попытку вырваться.
– В рай, моя прелесть! – послышался его волнующий, обволакивающий шепот; и после этого Лиза надолго потеряла возможность что-то говорить и слышать.
Граф оказался нетерпелив, и уже никакая сила не могла бы остановить его стремления как можно скорее почуять женскую плоть. Обошлось без ухаживаний и предисловий. Легким, опытным движением граф привлек Лизу к себе на колени так, что она оказалась сидящей на нем верхом. По французской моде Лиза никогда не носила панталон: считалось, что это – принадлежность туалета неприличных женщин, которые не могут блюсти себя в строгости без сего предмета; потому, когда преграда в виде юбок взлетела вверх, Лиза и ахнуть не успела, как ощутила себя пронзенной чуть ли не насквозь. Она рванулась было прочь; движения кареты лишь усугубили ее положение, а потом ровная тряска пришлась очень кстати, принудив следовать заданному темпу. Граф крепко держал ее за бедра, направляя и в то же время не позволяя «сорваться с крючка». Его тело казалось отлитым из металла, в нем ощущалось такое изобилие мощи, что и при изрядных усилиях женщина не смогла бы освободиться, а Лиза чувствовала себя вовсе ослабевшей. Губами он жадно терзал ее губы, перекрывая своим языком любой протестующий звук, готовый вырваться из ее горла.
Через несколько мгновений граф, однако, ощутил, что жертва его вполне смирилась со своим сладостным пленом и не имеет ничего против того, чтобы лошади неслись еще быстрее. Оба были, однако, слишком заняты друг другом, чтобы передать кучеру команду, поэтому лишь ускорили свою собственную скачку. И совсем скоро тяжелое дыхание и жестяной грохот парчовых юбок, царившие в карете, были заглушены протяжными стонами женщины и хриплыми вздохами мужчины, достигших вершины любовного блаженства.
* * *
Некоторое время в карете стояла тишина, прерываемая лишь томными поцелуями, какими обычно обмениваются любовники, оставшиеся довольными друг другом.
– Должен признаться, моя дорогая, что вы меня несказанно обрадовали, – наконец проговорил, задыхаясь, граф. – Я-то полагал, что буду иметь дело с унылой девственницей, а оказалось, вы даже смогли меня научить кое-чему в искусстве любви.
Его ласковый голос вновь очаровал Лизу. Чувствовалось, что она имеет дело с образованным и изысканным человеком, перед которым не хотелось ударить в грязь лицом.
– Удивительно, почему это вы приняли меня за невинное дитя? Неужто я выгляжу такой?
Да у нее раньше и язык бы отсох – говорить с мужчиною в таком тоне! Но с этим мужчиною ей почему-то хотелось выглядеть изощренной кокеткою.
Он расхохотался и запечатлел поцелуй на ее обнаженном плече. В карете по-прежнему царила полная тьма, в открытое окно вливался теплый, мягкий весенний дух, но ни лучика света, ибо луна еще не взошла, а звезды были затянуты легкой мглою.
– Поверьте, о красавица, ни к одной женщине, которая выглядит истинно неприступной, меня никогда не тянуло: с тех самых пор, как я соблазнил и обрюхатил свою первую любовницу – бедняжку Лючию из Пассеано. Нам обоим было по четырнадцати лет, и я помню ее до сих пор, как, впрочем, и всех тех, кто явился ей на смену. И если я мечтаю, как второй Юпитер, обнять Европу – весь мир женщин во всех его формах и изменениях, то лишь когда уверен, что меня и мою даму равно влекут все новые и новые вариации на неисчерпаемой шахматной доске Эроса. Не стану отрицать, что ради одного часу с незнакомой женщиной я, вечный сын легкомыслия, готов днем и ночью, утром и вечером на любую глупость. Сегодня же благодаря вам я не только усовершенствовал опыт, но даже и слегка приумножил свое небольшое состояние. Можете и вы рассчитывать на мой кошелек, красавица. Новые туфельки, ожерелье, серьги? Чего бы вы желали?.. Хотя что же это я?
Лиза услышала, как ее спутник хлопнул себя по лбу.
– Что вам мои скромные дары, когда к вашим услугам скоро будет целая казна? Скажу одно: я бы желал быть вашим подданным, чтобы служить вам по мере сил моих с утра до вечера и с вечера до утра! А мне лучшая награда – видеть женщину счастливой, приятно пораженной, восторгающейся, улыбающейся и влюбленной; мое высшее наслаждение – вспоминать с нею наши наслаждения. Я считаю себя cituyen du monde, гражданином Вселенной, но ради вас готов даже принять русское подданство, чтобы никогда уже не расставаться с вами.
Его галантная болтовня начала действовать на Лизу усыпляюще, но при этих словах она невольно вздрогнула:
– Стало быть, вы знаете, кто я?
– Ваше сиятельство, княгиня… – В голосе его слышалась легкая усмешка. – Не стану этого отрицать.
– Каким же образом?..
– Счастливая случайность, мадам. Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас согласно вашему высокому титулу?
– Не-ет, – медленно вымолвила Лиза. Она не совсем понимала, о чем идет речь. Но странная настороженность охватила ее. – Оставим все как есть. Но почему случайность познакомила нас?
– Некий добрый человек утром сообщил, что интересующая меня дама будет сегодня одета в костюм венецианской танцовщицы.
Он еще что-то говорил, но Лиза не слушала. Холодная игла ревности пронзила сердце.
«Интересующая меня дама будет сегодня одета в костюм венецианской танцовщицы». Но, господи боже ты мой, ведь в этом костюме сегодня следовало появиться Августе! И кто бы ни передал графу эти сведения утром, он никак не мог знать, что ближе к полудню произойдет обмен платьями!..
Что же это получается? Выходит, что граф рассчитывал увидеть в венецианском наряде Августу?!
– Мы с вами виделись прежде? – быстро спросила Лиза.
– Не считая двух предыдущих раз на карнавале, нет! – самодовольно воскликнул граф. – Неужели вы думаете?..
Он не договорил. Бог весть что он имел в виду, но Лиза услышала в его молчании следующее: «Неужели вы думаете, что, раз увидевшись со мною, вы могли бы меня забыть?!»
И в самом деле: эти плечи Геркулеса, мускулы римского борца, смуглую красоту цыгана, силу кондотьера и пылкость фавна не скоро забудешь. И все же поразительно, какое бесстрастие сейчас воцарилось в ее душе при одном предположении, что, обладая ее телом, он мысленно любил другую…
– Что же вы знаете обо мне? – спросила она, изо всех сил пытаясь найти выход из дурацкого положения, в кое оказалась вовлечена.
Можно было, конечно, во всем признаться и свести все к любовному обману, но что-то бормотать, заглаживать свою вину (в чем состояла эта вина, Лиза не смогла бы объяснить, но тем не менее чувствовала себя так, как будто в чем-то обманула ожидания этого роскошного мужчины), оправдываться – нет, это было для нее нестерпимо! И она решила до конца держаться навязанной ей роли, тем более что граф явно никогда не видел Августы и увлекся ею заочно, по чьему-то описанию; еще предстояло выяснить – по чьему. То, что репутация княгини Дараган может пострадать, ежели синьор де Сейгаль окажется нескромен и разболтает о своей победе, нимало не взволновало Лизу; хотя бы потому, что это просто не пришло ей в голову: она ведь понятия не имела, что такое репутация – хорошая или плохая, своя или чужая, в жизни как-то не до того было, чтоб о ней заботиться…
– Итак, что вам известно обо мне? – повторила она высокомерно.
– Все, – был ответ.
Хороший ответ, ничего не скажешь!
– Неужто все?! Думаю, всего я и сама о себе не знаю.
– Не играйте словами, ваше сиятельство. Если я говорю все, это и впрямь значит – все. Единственное, о чем я прежде не ведал, это о том, что будущая государыня российская так же сведуща в делах любви, как, по слухам, ее матушка-императрица!
* * *
Боже милосердный… От этих слов сердце пронзила такая боль, что Лизе почудилось, будто она умрет здесь, сию же минуту!
Августа… Августа – будущая российская государыня? Дочь императрицы Елизаветы?!
С головы словно бы сорвали мешок, в который она была укутана с того самого мгновения, когда на палубе греческой фелуги черноглазая княгиня Дараган назвала свое имя: Августа-Елизавета. Ну конечно! Второе имя дано по матери! Дочь Елизаветы! Но почему Дараган?..
Да какое это имеет значение! Она же все время намекала на свое истинное положение! «Моя фамилия по-гречески означает «из рода Петра». И та сказка о царе Петре и солдате. И любимая книжка – «История Петра Великого». И все эти беспрестанные размышления о государственном устройстве, о власти монаршей, которым никак не могла предаваться обыкновенная женщина. И граф Соколов – граф! – в услужении. И несметные богатства. И напряженное ожидание вестей из России!.. Господи, как же враз все увязалось, как ясно и понятно сделалось! Можно было только дивиться собственной слепоте и неразумности; вернее, неумению, нежеланию видеть очевидное, увязывать торчащие во все стороны нити. А ведь все это так и лезло в глаза!
Право, она упала бы в обморок от изумления, потрясения и злости на себя, когда бы стыд и раскаяние не вернули способность соображать: зачем вдруг понадобилась Августа этому распутнику? Не только же для того, чтобы лишить ее девства в карете, летящей во весь опор?!
– Мне жаль огорчать вас, сударь, – произнесла она, призвав на помощь все свое хладнокровие, и осталась довольна той леденящей насмешливостью, с какой звучал ее голос. – Мне очень жаль, но я не понимаю ваших намеков. Вы ошиблись. Я вовсе не та, за кого вы меня принимаете.
– Даже Франциск I, – проговорил граф, – даже Франциск I, а уж ему-то не приходилось жаловаться на недостаток внимания со стороны прекрасного пола, величайший был распутник, написал на склоне жизни: «Любая женщина лицемерит!» А если вам знакомы комедии великого Гоцци, сударыня (или вы предпочитаете, чтобы я титуловал вас «ваше высочество»?), то, наверное, вы вспомните статую, которая хохотала всякий раз, когда слышала, как женщина лжет. Так вот, мне только что послышался за окном весьма саркастический хохот!
Лиза невольно выглянула из кареты и лишь сейчас заметила, что взошла луна. Было относительно светло, и она с изумлением увидела вокруг зловещие очертания какого-то темного, полуразрушенного здания с колоннами у входа и портиком, увенчанным несколькими старыми статуями; их-то, наверное, и имел в виду граф. Это была еще не Римская Кампанья, но улица достаточно окраинная, чтобы Лиза не имела ни малейшего представления о том, где находится.
– Что сие означает, граф? Куда вы привезли меня? И как вы осмелились?.. – Она не договорила, захлебнувшись яростью, чувствуя себя в этот миг именно той, за кого он ее принимал, готовой немедля послать его на правеж, на кол, в Сибирь!
– Не извольте волноваться, сударыня. – Его голос был спокоен и почтителен. – Один из моих приятелей – тот, который дал мне сведения о вас, – бился об заклад, что я не буду иметь успеха у вашего… гм, сиятельства. Он только взглянет на вас, и мы отправимся обратно в Рим, на вашу виллу или куда вам будет угодно.
При этих словах карета остановилась. Граф высунулся в окно, свистнул.
Из развалин показались три фигуры. При виде их сердце Лизы так заколотилось, что она принуждена была зажать его рукою. И все же сохранила достаточно самообладания, чтобы нашарить рядом с собою плащ графа, в котором он принес ее в карету, и плотно запахнуться в него. Единственное, о чем она жалела сейчас, что еще на Корсо была потеряна моретта, могущая надежно скрыть лицо.
Разумеется, ее нимало не волновало, выиграет или проиграет де Сейгаль свое дурацкое пари. Но какое-то чувство – отнюдь не самосохранения, нет, а то ли любопытство, то ли предчувствие беды, грозящей не ей даже, а Августе – Августе-Елизавете! – заставляло пока хранить тайну.
Неизвестные приблизились к карете и отвесили весьма почтительные поклоны. После этого один из обитателей развалин отворил дверцу и опустил подножку со словами:
– Извольте выйти, сударыня.
– Араторн, друг мой, – запротестовал граф, – к чему все это? Разве вы не видите даму? Спросите ее, и она не станет отрицать, что я выполнил условия пари.
– Не сомневаюсь в успехе ваших маневров, дражайший де Сейгаль, – произнес тот, кого назвали Араторном; в голосе его была ясно слышна злая усмешка. – Но я должен удостовериться, что сия дама – именно та, о ком мы говорили.
Сердце Лизы тревожно стукнуло.
– Вы мне не верите, идиот?! – взвился де Сейгаль.
Но Араторн, не слушая его, подал Лизе руку:
– Выходите, синьора, иначе я буду вынужден применить силу.
Делать было нечего. Она оперлась на протянутую руку и выбралась из кареты, стараясь при этом как можно выше приподнять бархатный плащ, чтобы золото парчовой юбки блестело при луне, убеждая Араторна: де Сейгаль привез именно ту даму, коя должна была надеть на карнавал костюм венецианской танцовщицы.
Араторн смерил ее пристальным взглядом и наконец шепнул чуть слышно: «Кажется, она, хвала господу!»
Лиза незаметно перевела дух. Она думала, что на том дело и кончится, но едва ступила на землю, как спутники Араторна встали к ней вплотную, и Лиза увидела в их руках обнаженные клинки.
– Вам придется следовать за нами, ваше высочество, – негромко промолвил Араторн. И когда она отшатнулась, торопливо прибавил: – В противном случае вы будете убиты на месте, клянусь богом!
Лиза и не думала сопротивляться. Она не сомневалась, что Араторн так и поступит, но почему-то вместо страха в душе ее воцарилось величавое, ледяное спокойствие. Она сделала несколько шагов по направлению к развалинам, тут же обернулась, взглянула на графа, стоявшего столбом, и не смогла отказать себе в удовольствии: выплюнула ему в лицо то, что о нем думала:
– Негодяй!
И только через миг сообразила, что произнесла это по-русски. Едва ли он успел ради сегодняшнего вечера изучить язык той, которую заманил в подлую ловушку; поэтому Лиза задержалась еще на несколько мгновений, чтобы уточнить:
– Mascaizone! Mauvais sujet! Villian!
Она не сомневалась, что он поймет это слово и по-итальянски, и по-французски, и по-английски, и испытала мгновенный восторг, увидев, как исказилось его лицо.
– Какого черта! Вы что, решили, что это я?.. Араторн!!! Куда вы ее ведете?! Что все это значит?
– Прощайте, де Сейгаль, – небрежно отмахнулся Араторн. – Ваша роль в этом спектакле сыграна, и это была роль глупого, напыщенного петуха. Убирайтесь с миром, кучер отвезет вас. А если вас волнует ваше пари, то скажите спасибо, что я сохранил вашу дурацкую жизнь. Вот вам и выигрыш. Прощайте.
– Ах вы, гнусная тварь! – Граф с воплем ринулся вперед, занося кулаки.
Однако кучер, к которому он повернулся спиной, оказался проворнее: выдернув из-под плаща дубинку, он обрушил ее на голову графа. Ноги де Сейгаля подкосились, и он рухнул, где стоял.
Лиза вскрикнула, рванулась к нему, но спутники Араторна подхватили ее под руки и поволокли в темное отверстие двери. Перед тем как спуститься с ними по неясно различимым ступеням, Лиза умудрилась еще раз обернуться: как раз вовремя, чтобы увидеть, как кучер небрежно втаскивает в карету неподвижное тело графа де Сейгаля. Дверцы захлопнулись, лошади пустились вскачь, а за Лизой захлопнулась тяжелая дверь.
10. Выбор будущей императрицы
Они шли довольно долго, забирая круто вниз, так что, по мнению Лизы, можно было бы пройти уже не меньше чем полверсты по прямой дороге. Араторн зажег факел, и при его рваном свете Лиза видела мрачные, будто склепы, коридоры, живо напомнившие зиндан Хатырша-Сарая. А она-то думала, что с подземельями в ее жизни покончено!
Противу ожидания, воспоминание не испугало ее, а вселило странную, дерзкую бодрость. Там было куда страшнее, но ведь ушла живая и невредимая. Она храбрилась как могла, и все-таки было жутковато от мрачного молчания спутников, от неизвестности, а когда свет факела выхватил из тьмы влажные стены и осклизлую решетку, ноги у Лизы подкосились, ибо она на миг вообразила, что это – место ее заточения. Вгляделась – но легче не стало, потому что за решеткою возвышались несколько открытых каменных гробов. Конечно, все, что могло в них истлеть, уже давно истлело: даже беглым взглядом можно было заметить, что минули уже десятилетия после того, как в последний раз отмыкались замки решетки, но воздух здесь был отравлен тлетворными миазмами, и Лиза постаралась задержать дыхание.
Араторн, словно бы из почтения пред неведомым прахом, опустил факел, но гробы не скрылись во мраке: их слегка озарял бледный, меркнущий свет, подобный, пожалуй, тому, какой может освещать преддверие потустороннего мира. Несколько медных светильников, в которых почти не было видно огня, горели здесь неугасимо, как звезды, утонувшие в мрачных небесных глубинах. Копоть ползла по сводам, и тяжелый дух чадящего пламени смешивался с затхлым запахом пещеры. Араторн вновь поднял свой факел, и эта внезапная вспышка почему-то ужаснула Лизу так, как если бы самый ад разверзся пред нею!..
Словно в ответ, впереди зажегся еще огонь; и скоро Лиза и ее проводники вышли в просторную залу. Два факела были прикреплены в боковых светцах величавой колонны. Все вокруг по-прежнему тонуло в темноте, и Лиза поняла, что зала обширна, а потолки высоки, только потому, что шаги гулко отдавались во все стороны.
Ее подвели к колонне и поставили в круге колеблющегося света; сопровождающие отошли за грань его и канули в черноту, но Лиза настороженным ухом слышала их затаенное дыхание и знала, что они здесь, стерегут ее.
Время шло. Лиза стояла у колонны, но ничего не происходило, и страх постепенно завладел ее душою. Бог весть чего уже ожидала она, каких угроз и испытаний, только не того спокойного, негромкого старческого голоса, который внезапно зазвучал из мрака:
– Прошу простить меня, ваше высочество. Поверьте, я бесконечно сожалею, что наша первая и самая важная встреча происходит при сих весьма тягостных обстоятельствах.
Лиза чуть не вскрикнула от неожиданности и слепо уставилась вперед.
– Кто вы? – промолвила она, изо всех сил стараясь говорить твердо и надменно, однако все же невольно прислонилась спиною к ледяному, сырому мрамору колонны, ибо ноги подкашивались. – Зачем я здесь?
– Можете называть меня мессиром, ваше высочество. А обо всем остальном я с охотою вам поведаю.
Он медлил, словно переводя дыхание или набираясь сил для долгого и трудного разговора.
– Буду краток. Насколько мне удалось узнать, а я наблюдаю за вами давно, вы, ваше высочество, не из тех, кого можно купить задешево или легко напугать. Вы обладаете сильной натурою, у вас прямой нрав и стремительный ум – скорее не легкомысленной женщины, а хладнокровного мужчины. Не сомневаюсь поэтому, что вам не понадобится много времени, чтобы всесторонне оценить мои предложения. Итак, к делу.
Не мне объяснять вам, ваше высочество, положение, в котором сейчас находится Россия. К сожалению, Россия ввязалась в конфликт между Англией, Францией и Пруссией, который ничего не даст вашему отечеству, но может усилить могущество и агрессивность королевства Прусского. Финансы страны расстроены, государственная казна опустошена; и неудивительно, если все наряды и даже чулки императрицы покупают в Париже специальные поверенные. Огромные пространства России пустынны и почти необитаемы. По сути дела, жизнь сосредоточена лишь на небольших участках вокруг нескольких крупных городов. Впрочем, обо всем этом вы, разумеется, знаете не хуже меня. Мне больно вести сей укоряющий разговор, но давайте считать, что предметом его является не столько ваша матушка, сколько императрица, государыня всея Руси.
Последние слова он произнес хоть и ломано, все же по-русски. И Лиза пристально вглядывалась в сырую тьму, откуда доносился этот размеренный, обвиняющий голос, словно зачитывающий приговор:
– Вам неприятно слышать сие, но, обладая прекрасным умом, Елизавета всегда была ленива и тщеславна.
Лиза невольно вздрогнула, услышав свое имя, но тут же сообразила, о комречь.
– Она всегда скорее играла в государственного деятеля, занималась страной, пока все было для нее ново и интересно; постепенно эта игра ей наскучила. Она даже не дает себе труда расправиться со своими врагами. Самое большее, что их ждет, – это ссылка. Вспомните хотя бы помилование Остермана на плахе!.. Быть может, виною ее мягкая натура. Вы же знаете, молясь накануне решительного шага в ночь на 25 ноября 1741 года [16]16
Дата дворцового переворота, после которого Елизавета Петровна сделалась императрицей.
[Закрыть], Елизавета дала обет: если переворот завершится благополучно, то она за все свое царствование не лишит жизни ни одного человека! Одному богу, который велит нам прощать врагов своих, ведомо, хорошо сие или дурно. Но при всем мягкосердечии Елизавета нетерпима к любой иной вере, кроме православной. Некоторые ее распоряжения свидетельствуют даже о православном фанатизме! Вскоре после вступления на престол она издала указ, которым повелела всех евреев, как ненавистников имени Христова, немедленно выслать из России. При этом им запретили вывозить с собой золото и серебро. Перед тем как покинуть страну, они должны были обменять драгоценности на русскую медную монету. Сенат, в котором, видимо, есть разумные люди, получив этот указ, подал императрице доклад, в котором говорилось, что подобные меры привели бы к значительному ущербу в торговле, особенно в Малороссии. И знаете, какую резолюцию начертала императрица на сем докладе?! «От врагов Христа не желаю интересной прибыли!»
Мессир умолк, то ли давая Лизе время оценить сказанное, то ли пытаясь утихомирить ярость, которая прорвалась в последних словах.
Но Лиза думала о другом. Она никак не могла уразуметь, зачем на нее обрушен весь этот поток обвинений? Чего он хочет добиться? Восстановить княгиню против ее матушки? Даже если бы Августа сейчас подвергла проклятиям государыню, что могло бы от этого измениться? И, призвав на помощь всю свою осторожность, изо всех сил пытаясь вообразить, как бы поступила в сем положении ее царственная подруга, Лиза холодно промолвила:
– Я не совсем понимаю, мессир, для чего меня доставили сюда. Все, что вы говорите, я знаю сама. Или вы желали бы услышать мои возражения в защиту матушки моей и государыни? Или… – Лиза чуть не вскрикнула, ибо ее вдруг осенило. – Или же вы надеетесь возбудить во мне вражду к ней и ускорить мое возвращение в Россию, чтобы вступить с нею в борьбу за власть?
Лизу била такая дрожь, что ей вновь пришлось неприметно опереться на колонну. Свои слова она слышала как бы со стороны и мимолетно удивилась, как у нее хватило ума произнести такое. Очевидно, мессиру эта речь тоже не показалась глупой.
– Ценю такую откровенность, ваше высочество. Вижу, вы не унаследовали от Елизаветы Петровны ее привычку сидеть меж двух стульев. Ну что ж, буду и я прям и скажу вам искренне, чего желаю. Вам нет нужды готовиться к борьбе с родной матерью, хотя в бурной истории России, если не ошибаюсь, бывало и такое. Не знаю, известно ли вам, что нынешней зимою состояние здоровья императрицы резко ухудшилось. Сейчас она заперлась в своих покоях, одержимая приступами меланхолии. Целые дни она не встает с постели, но лечиться отказывается, не пьет лекарств и почему-то во всем доверяется какому-то цирюльнику Фуасовье, который в медицине ниже всякой посредственности. По моей просьбе был составлен гороскоп императрицы. И, согласно сему гороскопу, ее величество Елизавета скончается в декабре сего года.
– Гороскоп? – Лиза не знала, что такое гороскоп, но почему-то при сем слове вспомнила зодиаки Джузеппе и не сомневалась, что угадала правильно: гороскоп – это знамение судьбы. Она-то достаточно повидала в жизни, чтобы поверить любому предсказанию. Верит ли в них Августа?
– Не понимаю, почему я должна принимать ваши слова за истину, – пожала плечами Лиза. – Мой гонец ничего не сообщал мне об этом.
– Ваш гонец, – отозвался мессир, – и не мог вам ничего сообщить, ибо не воротился из России. Судьба его вам неизвестна. Однако я окажу любезность и уведомлю вас, что он был перехвачен уже во дворце, по пути к государыне. И перехвачен не кем-нибудь, а великим князем Петром.
– Но по какому праву?!
– По праву племянника императрицы и ее законного наследника.
«…Или верны слухи: мол, она пруссаку – племяшке своему наследие дедовское пророчит?» Так вот о чем говорила тогда Августа! Значит, на пути к престолу у нее есть серьезный соперник?
Мессир словно подслушал ее мысли:
– На вашем месте я опасался бы не Петра. Государыня приблизила его к себе, но уже давно поняла, что он – не тот государь, какой надобен России. Она даже отстранила его от дел, но, как всегда, не приняла никакого решения относительно престолонаследия. Так что пока в силе остается прежнее завещание. При дворе царят нервозность и неразбериха, которые в случае кончины императрицы облегчат путь к власти наиболее удачливому из претендентов.
– Вы имеете в виду… – Лиза пыталась создать впечатление, будто прекрасно понимает, о ком идет речь.
– Не забывайте, что в Шлиссельбурге томится Иоанн Брауншвейгский, который должен был бы наследовать престол, не учини гвардия с Елизаветой тот знаменательный переворот. Не следует недооценивать и бывшую принцессу Ангальт-Цербстскую, ныне великую княгиню Екатерину. Она необычайно активна, вербует сторонников среди придворной знати и духовенства, ударившись в воинствующее православие. Она, конечно, следует примеру самой императрицы и ведет тесную дружбу с гвардией. Особенно с некоторыми гвардейцами… Звезды ей благоприятствуют и, очевидно, будут благоприятствовать впредь, ежели… Ежели не произойдет что-то непредвиденное.
– Вы говорите о моем внезапном возвращении в Россию? – попыталась угадать Лиза, у которой уже голова шла кругом.
– Дитя мое! – ответил мессир с беспощадной снисходительностью. – Да у вас в России пока нет ни одного шанса!
* * *
Лиза опешила. Привезти в какие-то потайные подземелья предполагаемую претендентку на русский престол для того только, чтобы сообщить ей: никогда не получит она сего престола?! Из пушки по воробьям, если еще не глупее!
Ее растерянность вмиг сменилась яростью.
– Полагаю, – она пыталась придать голосу ту же оскорбительную учтивость, с какой звучали слова мессира, – вы все сказали? В таком случае мне хотелось бы проститься с вами, мессир, и вернуться к себе, чтобы продолжать свое унылое, беспросветное существование. Благодарю за тот урок русской истории, который вы мне преподали.
– Я не договорил, ваше высочество. – Показалось или впрямь в голосе проклятущего мессира прозвучала нескрываемая усмешка? – Умоляю, наберитесь еще немного терпения, и вы поймете наконец, к чему я клоню.
Итак, представьте себе ваше возвращение в Россию. Вас не знает никто. Ваши права могут подтвердить лишь те три человека, которые были посвящены в тайну вашего рождения и на глазах которых вы росли все эти годы. Но господин Дитцель надежно упрятан в равелин Петропавловской крепости, так что его вполне можно сбросить со счетов: он едва ли долго сможет выносить условия своего заточения. У госпожи Шмидт слабое здоровье. Да и кто станет слушать старую немку, которую вполне можно объявить умалишенной? Граф Соколов – этот уже серьезнее. Однако при запальчивости его нрава нельзя быть уверенным, что он внезапно не ввяжется в какую-нибудь дуэль, могущую закончиться для него весьма плачевно. Вы меня понимаете?.. И что тогда? Ваша матушка не видела вас двадцать восемь лет. Ваш отец не видел вас никогда. Более того, он и не знает о вашем рождении!
