Текст книги "Обретенное счастье"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)
Елизавета привстала, огляделась при свече. Комната пуста. Вся одежда Анны лежала на табуретке, но хозяйки нигде не было.
Ну мало ли куда она могла податься! По нужде вышла или прохладиться. Елизавета раскинулась поудобнее в постели, слишком узкой для двоих, и не заметила, как уснула. Да столь крепко, что и не проснулась, когда вернулась Анна; только подвинулась, ощутив прикосновение ее горячего, как огонь, тела.
Утром Валерьян выглядел вполне здоровым. Однако занемогла Анна Яковлевна. Видать, простудилась, бегая неодетая студеной ночью бог весть где. Охала, ахала за завтраком, причитала, усаживаясь в зимнюю двухместную карету, поставленную на полозья, с любавинским уже кучером, крепостным Лавром… Вещи перегрузили на телегу, и она ушла вперед. Лакею Северьяну со Степанидою предстояло проделать трехчасовой путь, стоя на запятках кареты. Она была так тесна и набита баулами Анны Яковлевны, с коими та не пожелала расстаться, что граф с женою и кузиною там едва разместились.
Но чуть остался позади Нижний (Елизавета, припав к окну, высматривала знакомые места, от волнения ничего не видя; только вдруг почудилась женщина, схожая с покойною Неонилой Федоровной, и страхом обдало, будто кипятком), как Анна Яковлевна уже вовсе расклеилась и умирающим голосом выразила пожелание лечь.
Чтобы она легла, третий пассажир должен был покинуть карету, иначе не развернуть откидного сиденья. Елизавета уже успела мысленно пожалеть Строилова, которому предстояло теперь или пересесть на облучок, или стать на запятки рядом с прислугою, но тут Анна Яковлевна, залившись слезами, простонала:
– Умоляю, Валерьян, не покидай меня! Я больше не могу выносить присутствия этой… каторжной! От нее так и разит тюремной баландою!
Елизавета обмерла. Даже не чудовищное оскорбление поразило ее, а нелепость выпада. Ночью Анна Яковлевна безропотно спала с ней в одной кровати, а тут…
– Тс-с! – прошипел граф. – Ты мне обещала, кузина! Об этом знать никто не должен, ты поняла?!
– Ох, поняла! – плаксиво вымолвила Анна Яковлевна. – И все же, пусть она уйдет, пусть уйдет! Мне от нее дурно…
У нее началась настоящая истерика, и не успела Елизавета опомниться, как уже стояла меж Северьяном и Степанидою, изумленными едва ли не пуще нее, на запятках быстро едущей кареты.
Морозы на исходе февраля еще бывают значительные. Такой денек выдался, к несчастью, и теперь. Ветер бил в лицо, вынуждая сгибаться в три погибели, чтобы укрыться от его свирепости. Руки, вцепившиеся в верхушку кареты, застыли; Елизавета их почти не чуяла. Ужас овладел всем существом ее; потрясение от равнодушной жестокости мужа было таким, что она не смогла ни плакать, ни сопротивляться ему.
Время шло. Карета подскакивала на ухабах, проваливалась в ямины. Белые стены лесов неслись справа и слева, солнце скрывалось в колючей снежной мгле, а Елизавета никак не могла осознать происшедшее. Ее укачало, тошнота поднялась к горлу, в голове помутилось. Она уже не замечала ни испуганных переглядок слуг, ни мороза, ни ветра… как вдруг, вынырнув из обморочного забытья, ощутила себя бессознательно бредущей по наезженным колеям, с двух сторон поддерживаемой Северьяном и Степанидою.
– Ради бога, очнитесь, барыня! – твердила встревоженная горничная, поглядывая вслед быстро удаляющейся карете. – Скорей, скореичка! А то отстанем, ужо зададут нам.
Елизавета чуть усмехнулась одеревеневшими губами: она, графиня, вместе со своими крепостными попала в кабалу крайней жестокости и бессердечия от их общего хозяина, ее венчанного мужа! Нет, Елизавета его пока что не боялась. Гораздо больше ее беспокоило ледяное оцепенение, охватившее все тело. Потому она, с трудом передвигая ноги, заставила себя идти все быстрее и быстрее. После и бегом побежала. И когда вновь вскочила на запятки, догнав карету, щеки ее пылали, было жарко, и даже горечь отошла. Случившееся казалось лишь досадным недоразумением, которое вот-вот разрешится. Ох, как ей хотелось мира вокруг себя и в душе своей!
Однако долог, слишком долог был путь в Любавино, слишком студен день, чтобы к исходу этого пути надежда еще тлела в ее душе.
* * *
Ни тени раскаяния не виделось в лице Валерьяна, когда уже на самом подъезде к селу он приказал жене сесть в карету. Елизавета до того устала, что даже не смогла горделиво отказаться, хотя было такое желание. Она бочком пристроилась рядом с Валерьяном и, украдкою взглядывая то на него, то на Анну Яковлевну, вдруг открыла для себя обидную, но вполне очевидную истину: да они же любовники!
Об этом достаточно красноречиво говорили и умиротворенное, победительное лицо этой кузины; и раскрасневшиеся щеки мужа, его покрытый каплями пота лоб; и беспорядок в одежде, который они, не стыдясь, не скрывали при Елизавете; а главное – та особая атмосфера греха, которая всегда окружает преступных любовников, не считающих нужным скрывать свою связь.
Многое в событиях последних дней прояснилось. Вот почему Анна Яковлевна была так раздражена бдительным присутствием Миронова, который постоянно следил, чтобы молодые спали вместе. Вот куда она бегала нынче ночью: плотский голод утолить! Но, видать, ненасытна была, коли и днем восхотелось того же… Вот чем объяснялось равнодушие Валерьяна к жене: она и впрямь не шла ни в какое сравнение с «Аннетою». Право, только такая простота, как Елизавета, могла не заметить мужниной обмолвки в их первую ночь. Да и какая там обмолвка! Они таились только перед грозным Мироновым, а теперь надобность отпала. Ясно, что за участь ждет Елизавету в графском доме, – венчанной приживалки. Истинной хозяйкою будет Анна.
«А чего бы ты хотела, каторжанка, бродяжка? – со злою издевкою спросила себя Елизавета, закрывая глаза. – Барыней сделаться? Властвовать? Счастливой быть?.. Ишь, какая! Все, все кончено, видать, со счастьем! Свою меру ты уже отмерила».
И потом, когда барская повозка промчалась по заснеженным порядкам Любавина, встречаемая земно кланяющимися крестьянами, и, пролетев через лесок, остановилась у крыльца двухэтажного господского дома, где их ожидала подобострастно согнутая дворня, Елизавету никак не покидало ощущение, что все эти люди, а не только Лавр, Северьян да Степанида, и заиндевелые кони, и ворона-каркунья, медленно пролетевшая мимо, и даже собака, вдруг истошно завывшая в сенях, словно пророча несчастье этому дому, все о ней знают; что она внушает им презрительную, насмешливую жалость своим растерянным видом; что нигде не сыскать ей отныне ни крупицы любви и нежности… И почему-то она несправедливо-горьким упреком поминала Гаврилу Александровича Миронова, который, уехавши, словно бы увез с собою всю ту малую толику счастливого спокойствия, ненадолго отпущенного ей скупой судьбой.
4. Ноченька морозная
Весна заблудилась где-то. И хотя на Евдокию первомартовскую сияло в чистом голубом небе солнце, радостно тенькали синички, ноздревато оседали на пригорках сугробы, что сулило доброе лето, уже назавтра вновь заволокло небо; и вот вторую неделю ветреные, морозные дни чередовались со снегопадами да вьюгами. Сугробы многослойными пирогами подпирали заборы, а то и валили их своей сырой тяжестью; мужики не успевали скидывать снег с крыши барского дома, расчищать подъезд; белая крупка все сыпала да сыпала. И чудно было глядеть на небо: неужто там еще не иссякли зимние припасы? И когда все же иссякнут? И настанет ли вообще весна? Мужики опасались: ежели будет дружная, то поплывет все кругом!..
Недавно Елизавета набралась храбрости, спустилась с обрыва и, отойдя подальше от берега, разгребла снег со льда, легла прямо в сугроб, приникнув лицом к морозному темному стеклу, и долго всматривалась в глубину, пока лоб не заломило. Зато была вознаграждена: там, в черной воде, в зыбкой полутьме, вдруг медленно-медленно прошла длинная серебристая тень…
Щука? А может, стерлядь? До чего же хороша! Словно бы сам дух великолепной спящей реки явился Елизавете, насмерть раненный красотою, что сияла вокруг!
В такие минуты казалось, что после долгих мучительных странствий она вернулась домой. Домой, где ее любят и ждут…
Елизавета закрыла глаза, медленно, глубоко вдыхая напоенный снегом, даже на вкус белый, благоуханный воздух последних дней зимы, и чуть улыбнулась, когда сказочная тишина рассыпалась; что-то завизжало, затявкало, ткнулось в колени, запрыгало вокруг. Это был Шарик, дворовый пес, более похожий не на шар, а на кругленькую чурочку, такой был он весь тугой и плотный. Так приятно было схватить его за курчавые бока или вислые уши, чувствуя на своем лице мокрые тычки проворного носа (о господи, единственные поцелуи, которые она получает!), и смеяться до слез, слушая счастливый, захлебывающийся визг. Потом набегали тонконогая высокая Ласка и юркая, маленькая, от земли не видать, Беляночка. С ошалело вытаращенными глазами и заливистым лаем они сбивали Елизавету с ног, валили в мягкий, пуховый сугроб; и начиналась радостная возня четырех существ, без памяти любивших друг друга, так что потом, прежде чем воротиться домой, добрых полчаса приходилось трясти шубку и сбивать снег с юбки. Варежки были хоть выжми, и Елизавета украдкою сушила их в своей светелке.
Однажды ее игру с собаками подсмотрела Анна Яковлевна, после чего колкостей, насмешек, попреков и глупости было – не оберешься! И с тех пор Елизавета остерегала минуты своей радости, тем более что они были так редки… Казалось бы, никому в этом доме она и даром не нужна. Меж тем чуть забудешься в долгожданном уединении, кто-нибудь тебя да вспугнет по самому пустяковому поводу. То главная горничная Агафья, барская наушница, которая слоняется по дому с раскаленною жаровнею в одной руке и бутылью ароматического уксуса – в другой, наливая на жаровню несколько капель и распространяя по всем комнатам удушливый, едкий запах, который только Анна Яковлевна могла называть благоуханием; у Елизаветы он вызывал удушье и кашель. Это быстро проходило, ибо сквозняки уносили вонищу, но Агафья, которой делать больше было решительно нечего, появлялась вновь… То из холодной раздастся на весь дом хлест розог, французские ругательства и девичий визг: это Стефани и Жюли, проще сказать, Степанида с Ульяною, отвечают за красоту Анны Яковлевны. Елизавета не особенно удивилась, когда это кроткое, жеманное и чувствительное создание обратилось в грубую фурию, обретя под свое начало столько крепостных и ощутив полновластие над ними. Ведь и впрямь она оказалась истинною хозяйкою Любавина!.. То в припадке слепой злобы промчится по анфиладе комнат сам граф Валерьян Демьянович, который, разбираясь с дворовыми и крестьянами, всегда доказывал и вину, и правоту одним коренным русским аргументом – кулаком: кому глаз подобьет, кому бороду выдерет, а кому и по голове достанется длинным вишневым чубуком любимой барской трубки.
Право же, воротившись в Любавино, и Валерьян, и кузина его поистине окунулись в свою стихию: самодурного всевластия и своеволия. Но если Анна Яковлевна, проспавши до полудня, другие полдня проводила за туалетом, изобретая для девичьей все новые и новые уроки в шитье бесчисленных нарядов, то Строилов резко опустился: ходил в одном и том же покрытом пятнами камзоле, замаранных штанах, неохотно брился, капризами и зуботычинами доводя до слез домашнего цирюльника Филю, много пил, обильно ел, беспрестанно курил и от злой скуки даже пытался вникать в хозяйство.
Управляющего Елизара Ильича Гребешкова, дальнего родственника своего, он время от времени в остолбенение ввергал требованиями – втрое, вчетверо увеличить штат дворни, ибо ему непременно понадобились не один-два лакея, а камердинер, дворецкий, чтец (граф уверял, будто слаб глазами, а на самом деле был просто малограмотен и ленив до безобразия), лекарь, брадобрей и парикмахер вместо самодеятельного цирюльника Фили, гардеробщик, обувщик… Кухне, по мнению барина, заразившегося от императора неистребимою страстью ко всему прусскому, требовались, как во всяком приличном немецком доме, келлермейстер (начальник винного погреба), мундкох (начальник плиты), братмейстер (заведующий жарением мяса), шлахтер (главный при варке супов) и прочие кухеншрейберы, исполнявшие второстепенные поварские должности. При выезде графа должны были сопровождать министр (в его ранг предстояло быть возведену самому Елизару Ильичу), вице-министры (старшие приказчики), герольдмейстеры и церемониймейстеры (придворная свита графа), мундшенки, обершенки и кофишенки, переименованные из старост, сотских и десятских, гайдуки, казачки, арапы, карлы, скороходы и прочая, и прочая, и прочая. Требовалось также несметное число новой женской прислуги: портних, белошвеек, кружевниц, прядильщиц, вязальщиц…
Елизару Ильичу и без барских причуд хлопот хватало. Ведь, подобно пчелам, крестьяне то и дело несли на двор господский муку, крупу, овес и прочее жито; стяги говяжьи, туши свиные и бараньи; домашних и диких птиц; коровье масло; лукошки яиц; соты или кадки чистых медов; концы холстов, свертки сукон домашних – и все это надлежало учесть, сохранить, приготовить впрок… Управляющий следил и за работами на селе, и за гончарными мастерскими, и за кирпичным заводиком, и за домом. Однако он был человеком деликатным, застенчивым и крайне пугливым, с трепетом встречал всякое указание барина, какой бы нелепостью оно ни оказалось. Опуская глаза и переминаясь, Елизар Ильич все же решился убедить его, что всякое увеличение дворни болезненно для тружеников, ибо к их оброку добавляются подушные деньги и другие поборы за дворню, а крестьянам и так передохнуть некогда. Конечно, всех крепостных можно зачислить в дворовые, но тогда просто некому будет крестьянствовать!
Тем же доводом ему слегка удалось утихомирить графа, порешившего большую часть крестьян отдавать на сторону – внаем за деньги. А то вдруг к управляющему являлся повар и со слезами признавался, что хозяйство и кухня ведутся столь скупо, что он вынужден, чтобы избежать плетей, прибавлять свои деньги (родители ему отдают все, что выручают от горшечного промысла, оставляя себе только на подати), когда закупает для графского стола пряности, чай и кофе. Стоило Елизару Ильичу выпросить увеличения столовых денег, Валерьян Демьянович затребовал отчет: сколь часто мужики новые лапти плетут. Если в зимнюю пору дней десять пару носят, то в рабочую, летнюю, и в четыре дня истаптывают, – таким образом, в год до пятидесяти пар доходит! Узнавши сие, барин назвал всех своих крестьян ворами и грабителями его лесов, с которых беззастенчиво липовое лыко на лапти дерут, и повелел увеличить срок их носки вдвое…
Никому не было покоя от Строилова. Да и сама Елизавета жила нынешним днем, от одной ссоры с мужем из-за ничего до другой. Хотя граф откровенно пренебрегал ею и, не скрываясь, посещал ночами кузину, Аннета почему-то взяла за правило, словно именно Елизавета пренебрегала супружеским долгом, во всеуслышание поучать ее нестерпимо длинными сентенциями, проникнутыми таким лицемерием и глупостью, что стоило невероятных усилий сдерживаться, сидя по утрам в столовой под наглыми взглядами прислуги и мрачным взором мужа, и слушать что-нибудь вроде:
– Не привыкай делать отказы мужу, а скорей и во всем соглашайся с ним: он не станет требовать того, чего бы ты сделать не смогла. Самим твоим послушанием и повиновением ты выиграешь его любовь к себе. Главная твоя обязанность в том, чтобы без его воли ничего не предпринимать!
И так далее. И опять, и снова. И все о том же…
Елизавета ли не была покорною?! Она ли не сносила безропотно все, с первой минуты внезапного венчания до самого последнего унижения, перенесенного по пути в Любавино? Так почему же ни в чьем лице (кроме пугливого Елизара Ильича) не находила она сочувствия? И даже Северьян, лакей графский, лучше других осведомленный о похождениях Строилова и потому особенно наглый, держал себя так, словно не граф блудил, а графиня от живого мужа завела себе душеньку. И частенько до Елизаветы долетал его шепот, словно бы ни о ком и никуда, словно бы в сторону:
– В старое-то время мужья таких жен и бивали, и за волосья привязывали!..
С удивлением и обидою видела она, что крепостные люди ее не любят, хотя ни словом, ни взглядом она никого не обидела, никому не причинила никакого зла. Елизавета как-то услышала печальный отзыв о графе: «Он, может, и умный господин, и у государя в чести, однако скольких девок омерзил, лишил их непорочности!» Да, Валерьян одною Аннетою не ограничивался. Ни одной юбки не пропускал в доме (за исключением жениной), на деревню по свадьбам хаживал, вовсю пользуясь правом первой ночи. Но у подобострастной дворни скорее нашла бы одобрение любая гнусность «своих», «хозяев», графа и его кузины, чем доброжелательство и благородство «чужой», «приблудной». А что хуже всего – «из простых»… Это обвинение было самым нелепым: осуждал-то ее кто?!
Елизавета, к несчастью, была из тех, кого самый глупый из глупцов насквозь видит.
Да, она положила для себя каждодневным заветом молчаливую покорность. Однако ни для кого не было тайною, что покорность сия чисто внешняя; и весь облик этой странной, тихой, настороженной графини как бы говорил: «Я вся во власти вашей, что вам угодно, то и делайте, однако вы властны над телом моим, а не над душою. Господь поможет мне соблюсти ее от поругания!» Эта ее горделивая замкнутость оскорбляла и злила графа, его кузину и их лизоблюдов даже более, чем явное неповиновение.
* * *
Елизар Ильич был единственным существом, приятным и симпатичным Елизавете, и во многом сближала их именно любовь к дому, который был ей мил всем, даже запахом желтых вощеных свечей, даже тем, что по некоторым комнатам в нем сидели в клетках петухи «для отогнания домового».
И сейчас, торопливо идя через заснеженный сад к черному ходу и зная, что ее лицо еще хранит отпечаток радости после возни с собаками на обрыве, Елизавета не скрывала этого, потому что на крыльце ее ждал Елизар Ильич. Но он впервые не улыбнулся в ответ на ее улыбку, глядел на нее расширенными, испуганными глазами.
– Беда, ваше сиятельство, – пробормотал Гребешков (он один ее так называл!). – Беда будет!
– Что случилось? – встревожилась Елизавета.
Управляющий покачал головой:
– Граф велел наказать мирского челобитчика!
Елизавета опустила глаза. Жаль, конечно, этого человека… Ей уже давно рвут сердце вопли избиваемых в холодной.
– Чего же он просил?
– Да ведь граф повелел на Пасху с десяток свадеб готовить: всех холостых, вплоть до четырнадцатилетних, поженить, чтобы на каждую новую семью тягло положить, когда по весне новый передел земельный будет. Крестьяне послали просить этот приказ отменить…
Елизавета нахмурилась, силясь понять, о чем речь.
– А зачем же совсем недоростков женить, если можно на взрослые семьи по второму тяглу наложить? – продолжал Елизар Ильич.
– В самом деле, – согласилась Елизавета, – вполне разумно. Вы предложили это графу?
– Я и рта раскрыть не осмелился, – отмахнулся управляющий. – Он и так был разъярен до крайности! Еще вчера пришло какое-то письмо из Петербурга, и с тех пор граф сам не свой. Повелел послать челобитчика в кирпичный завод на работы, но прежде обрить голову и бороду и надеть на шею железную рогатку.
– Какая жестокость! – с отвращением молвила Елизавета.
– Этого мало, – прошептал управляющий побелевшими губами. – На ночь приказано…
Он не договорил. Из дома донесся такой истошный рев, что собеседники в ужасе вбежали в сенцы и замерли, услышав голос графа, изрыгавшего самые отвратительные ругательства, среди которых «шлюха солдатская» было самым мягким.
Елизавета и Гребешков на миг замерли, пораженные одной ужасной мыслью: неужели их невинная болтовня вызвала этот взрыв гнева?! Они-то знали, что от Строилова можно ждать чего угодно…
Но тут же услышали захлебнувшийся визг Анны Яковлевны, и от сердца у обоих немного отлегло.
Схватившись за руки, словно перепуганные дети, они замерли под лестницей, слушая яростные вопли Строилова, обвинявшего кузину в неверности, в неприличном поведении и в разных бесстыдных выходках. Бог весть, чем умудрилась Аннета столь его разъярить, но ответы ее были не менее грубы и злословны…
Елизар Ильич стеснительно взглядывал на графиню, донельзя огорченный, что вынужден быть свидетелем столь унизительного для нее скандала, бесстыдно обнажающего связь ее мужа с другой женщиной, и бормотал, пытаясь хоть как-то успокоить:
– Поган всякий союз, в коем не сердце, а кровь одна участвует.
* * *
Весь вечер Елизавета просидела одна, дочитывая при свечке французский рыцарский роман «Окассен и Николлет», который впервые прочла еще в юности, в Елагином доме. Было в Любавине кое-что, никому, кроме нее, не нужное: богатейшая библиотека, так что подаренная Мироновым «История» оказалась не единственной отрадою для ее глаз и сердца. Правда, нынче чтению мешали назойливые мысли о злополучном челобитчике, столь жестоко и бессмысленно наказанном, да о робком Елизаре Ильиче…
Наконец глаза стали слипаться. Только юркнула в постель, приготовясь дунуть на свечу, в дверь тихонько постучали.
– Кто там? – спросила донельзя изумленная Елизавета. Никто и никогда не приходил к ней в такую пору, никакая горничная и, уж конечно, не муж! И еще больше удивилась, услыхав вкрадчивый голос Северьяна:
– Его сиятельство барыню к себе требует!
Вот так новости! Что стряслось?
– Погоди, оденусь.
– Велено, штоб шли как есть. Да и к чему одеваться, коли все равно…
Он не договорил, но ухмылка в голосе позволяла догадаться, что подразумевалось под сим внезапным вызовом.
Елизавета ощущала такое неодолимое отвращение к сценам на глазах у слуг, что произнесла как можно суше:
– Придержи язык! – и вышла на лестницу со своей свечой, давая этим понять, что услуги Северьяна ей без надобности.
Лакей не отстал, дотопал следом до самой графской спальни в противоположном крыле дома, забежал вперед и, просунув голову в дверь, объявил: «Ее сиятельство к его сиятельству!»
Спальня Валерьяна, где Елизавета прежде не была ни разу, оказалась в точности такой, как она ее себе представляла: захламленной, прокуренной, с крепким винным запахом, исходящим из откупоренных бутылей, стоявших на ночном столике, вдобавок пропитанная пресловутым ароматическим уксусом, пудрою и помадою для волос. Елизавета тотчас заскучала по своей прохладной, уютной светелке, где витало благоухание яблок, но деваться уже было некуда: она вошла и настороженно стала у порога.
– Входите, Лизхен! – вскричал Валерьян, лежавший в ночной рубахе на разобранной постели.
Он тотчас вскочил, бросился босиком к жене и, схватив ее руку, силком потащил к губам:
– Ну, упрямица, хватит же вам дуться!
Елизавета была так поражена, что безропотно позволила провести себя по комнате и усадить, правда, не на постель, как намеревался граф, а в кресло.
Валерьян был уже изрядно пьян, а тут хватил прямо из горлышка еще. Утершись рукавом, уставился на жену блестящими глазами и смотрел так долго, что сердце ее неприятно забилось.
– Вы на меня сердитесь, Лизхен? – спросил он наконец с такими ласковыми нотками в голосе, что Елизавета второй раз решила, что слух ее обманывает.
Она недоуменно взглянула в его лицо, но встретила вместо ожидаемой издевки самую любезную улыбку.
– Конечно, сердитесь, – сказал Валерьян мягким баритоном, какого она прежде никогда не слышала. – И правильно делаете! Нет мне прощения за то, как я с вами обходился. Поверьте, никто не казнит меня безжалостнее, чем я сам!
– Да господь с вами, сударь, – пробормотала вовсе растерявшаяся Елизавета, – я ведь и не в претензии…
Тут же она запрезирала себя за этот жалкий лепет прощенной служанки, но слова уже было не вернуть.
А Валерьян заметно приободрился.
– Почему же «сударь»? – спросил он с нежностью. – Разве такое обращение возможно между мужем и женою… вдобавок ночью, в спальне?
И с этими словами он разжал ее пальцы, все еще стискивавшие подсвечник, поставил его на столик, поднес ее руку к губам, но не поцеловал, а лишь погладил ею себя по щеке. Легко, едва касаясь, словно робея…
Глаза Елизаветы затуманились. В ней еще жили страхи и обиды прежних дней, но среди этой настороженности душевной она вдруг ощутила легкое дуновение покоя. Того самого, о котором напрасно мечтала столько времени. И это было так хорошо, так сладостно…
Она глядела расширенными глазами на оплывающую свечу, все глубже погружаясь в некое блаженное оцепенение, даже не замечая, что щека Валерьяна небрита и колет ее руку.
Да что случилось? У него и лицо будто бы иным сделалось. Нет, это не тот, кто унижал ее каждодневно грубостью и злобою. Это совсем другой человек!
Вдруг он быстро покрыл поцелуями ее кисть, перебрав пальцы по очереди, пощекотал губами ладонь и запястье, от чего у Елизаветы мурашки пошли по коже, а потом вскочил так внезапно, что она, решив, что все кончилось, едва смогла справиться с охватившим ее разочарованием и устыдила себя за это, и пожалела себя… Но Валерьян метнулся к столику с винами, наполнил бокал и протянул Елизавете.
– Выпей, – сказал он мягко, – прошу тебя, выпей!
Елизавета растерянно качнула головой.
– Но мне не хочется, – шепнула, недоверчиво вглядываясь в его прозрачные глаза и, к своему восторгу, видя в них все тот же ласковый свет.
Он кивнул.
– Я знаю. Но, понимаешь, мне так хочется поцеловать тебя, а я уже пил сегодня и боюсь, что тебе будет неприятен этот запах. – Он улыбнулся, и эта неожиданная деликатность, эта виноватая улыбка заставили сердце Елизаветы глухо стукнуть где-то в горле.
Не отрываясь от его глаз, она поднесла бокал к губам и медленно выпила сладкое, терпкое вино.
Оно было вдобавок и очень крепким. Елизавета поняла это уже через мгновение, когда по телу вдруг разлился жар, а комната внезапно качнулась вправо… влево… Она так давно не пила вина!
Елизавета услышала тихий смех и не тотчас поняла, что сама смеется, пытаясь нашарить у горла завязки ночной рубахи, но не в силах отыскать их.
– Тебе жарко? – опять послышался тихий, вкрадчивый шепот, такой ласковый, что у нее задрожало сердце. – Погоди. Я помогу. – И в ту же минуту она ощутила его губы на своих губах.
Даже и потом, позже, она не могла вспомнить, каким был этот первый и последний поцелуй Валерьяна. Тогда казалось, что она пьет все то же крепкое и сладкое вино. Голова кружилась все сильней. Это был поцелуй, подобный лакомству, которое она очень любила, но которого так долго (вот уже год, со времени римского карнавала!) была лишена, а сейчас она снова и снова наслаждалась им.
Сознание затуманилось от внезапно взявшего ее в плен желания ощутить рядом мужское тело. В миг просветления почувствовала руки Валерьяна на своей обнаженной груди… Потом он повел Елизавету куда-то; потом они вместе повалились на кровать… и очарование растаяло, как снег под июльским солнцем, ибо натиск Валерьяна был груб и стремителен, как у насильника, который спешит сломить свою жертву. От нежности не осталось и следа: в любви его интересовало только собственное удовлетворение. Он насыщался яростно, с хриплой бранью, приподнявшись над Елизаветой и уставясь на нее ничего не видящими, побелевшими глазами, не давая ей отвернуться и отвести взгляд, словно бы черпал новое и новое наслаждение в зрелище ее разочарования.
Господи, все это уже было. Все это уже было с нею!..
Елизавете удалось наконец повернуть голову и утереть о подушку злые слезы, как вдруг в нос с такой силою ударил запах этой несвежей, пропахшей потом постели, что она вскинулась вся в холодном поту, еле сдерживая позыв тошноты. Вдобавок свеча, стоявшая у изголовья, осветила на подушке длинный черный волос, скрутившийся змейкой, и тут Елизавету вновь едва не вывернуло наизнанку. Так она с охотою улеглась в ту самую постель, где он блудил с Аннетою и со всеми прочими? Будто побитая собачонка, приползла к хозяину за случайной, мимолетной ласкою?
Оттолкнув Валерьяна, опрометью кинулась к столу и принялась большими глотками пить сырую воду из умывального кувшина, чувствуя, что еще миг, и ее вырвет прямо на пол, отчаянно боясь взрыва новой ярости Валерьяна. Именно этот страх помешал ей тотчас уйти (да и как бежать по дому голой?!), а заставил вернуться к измятой постели. Она старалась дышать чуть-чуть, но запах горячей плоти все назойливее лез в ноздри. Теперь Елизавета никак не могла уйти. Ноги сделались как ватные, к тому же Валерьян держал ее за руку.
– Ну что? – Голос уже был совсем другой. Сытый и самодовольный. – Я тебя замучил?
Она слегка раздвинула губы в улыбке.
– Теперь ты поняла, что я раскаиваюсь истинно? – произнес он настойчиво, и Елизавета послушно кивнула. – Я связан с Аннетою слишком долго… Привык, да и жаль было ее прогнать. Это она научила меня пренебрегать тобою, – говорил Валерьян, уставясь на жену бесхитростными, широко открытыми глазами. – Но теперь с нею все кончено. Утром отошлю ее в Санкт-Петербург. Теперь я твой, вполне твой! – И он вновь пылко поцеловал ей руку.
Елизавета, которая мечтала только о том, чтобы убраться отсюда как можно скорее и никогда в жизни больше не ложиться в эту постель, пусть даже Валерьян лопнет от злости, похолодела: неужто он опять набросится на нее?!
Валерьян, наверное, решил, что она онемела от счастья, и голос его зазвучал увереннее:
– Однако мечтаю, чтоб никаких тайн не было меж нами, Лизхен. Разве мыслимо супружество, в коем муж и жена хранят себя в секрете друг от друга? Видите, я нараспашку весь, а вы – будто за семью печатями.
Елизавета пожала плечами:
– Сами знаете, как состоялся наш брак. Да ведь вы никогда ни о чем и не спрашивали…
– Не считал себя вправе! – значительно воздел палец Валерьян. – Особливо после выражения воли монаршей ничего не видеть и не слышать, чему я был послушен. Однако со вчерашнего дня устои мои несколько поколебались. Да вот, взгляните!
И он подал Елизавете смятую бумагу, кругом исписанную, развернув которую, она прочла:
«Дражайший друг Строилов! Куда ты, к черту, подевался, все и вся позабыв, в том числе и долги свои, совсем даже немалые?! Вдобавок Селина и Жужу, коих ты взвалил на мои плечи, меня и знать не желают, а все просятся к тому доброму барину, который умел их обеих враз…»
Тут Валерьян, глядевший из-за плеча Елизаветы, хихикнул, выхватил письмо и перевернул его другой стороною с восклицанием:
– Ах, нет, Лизхен, это все не для вашего сведения! Я был тогда человек холостой, а светская жизнь устанавливает свои правила. Вы вот здесь читайте!
Она вновь обратила глаза к письму:
«…а потому все мы были много озадачены внезапностью твоего отъезда. После него веселая наша компания любителей зеленого сукна начала распадаться необратимо. Небезызвестный тебе Николка Бутурлин тоже покинул нас… отправившись к праотцам! Случилось сие в высшей степени неожиданно и нелепо. Сам знаешь, что наш приятель был в подчинении у коменданта Петропавловской крепости, и выпала ему карта идти на дежурство как раз в ту ночь, когда в сию крепость обманом проникли три злоумышленника и совершили налет на камеру, в коей, по слухам, содержалась какая-то иностранка, недавно исчезнувшая неизвестно куда. Ходят слухи, будто она была самозванка, выдавала себя за дочь покойной государыни… а может быть, имела на то основания… Сие толком никому не ведомо, распространение слухов о ней всячески пресекается.
