Текст книги "Обретенное счастье"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
И вновь узницу остановила ироническая улыбка.
– Вы про герра Дитцеля? Ну что ж! Коли он ваш гонец, вы, верно, хотите с ним встретиться?
Узница перевела дыхание так быстро, что заминка осталась никем не замеченной:
– Где же он? Как чувствует себя?
– Герр Дитцель скончался от потрясения, вызванного смертью императрицы Елизаветы Петровны, – сухо ответила Екатерина.
Узница прикрыла глаза. Она видела фелугу, гонимую стремительным ветром, долговязого седовласого человека, который ловил непослушные страницы книги… Она и сама не знала, горе или облегчение овладело ее душою при этом внезапном известии.
– Думаю, – продолжала Екатерина, – в смерти господина Дитцеля равно повинны и та, которая вынудила его отправиться в столь долгое и мучительное путешествие среди зимы, невзирая на его преклонные годы, на слабость здоровья, и тот, кто перехватил его почти у цели и заточил в каземат, не позволив исполнить миссию, кою он почитал важнейшею в своей жизни. Я не берусь судить императора: действия его диктовались государственной необходимостью; скажу лишь, что, по-моему, все можно было сделать иначе… Однако в ту пору он всецело находился под влиянием весьма талантливого «дирижера» Петра Шувалова. Это человек умный, олицетворенная находчивость, также плут и мошенник, интриган из интриганов.
Узница внимала как зачарованная, хотя это имя ей ничего не говорило. Да она и не слышала почти. Все это была одна видимость внимания, на самом же деле в голове билась единственная мысль: «Что теперь делать?!»
– Шувалов слишком многое поставил на воцарение великого князя Петра, чтобы трон без борьбы уступить бог весть кому. А в Италии у него были свои осведомители, обладающие большой властью и возможностями. Они и донесли, что княгиня Дараган внезапно отправилась в Россию. Да и герр Дитцель, умирая, верил, что воспитанница его все ж воротится, а потому на смертном одре снял с себя некую вещицу и просил священника передать ее княгине Дараган. Не желаете ли взглянуть?
Императрица протянула раскрытую ладонь, на которой лежал маленький золотой медальон с цепочкою – прелестное изделие знаменитых флорентийских ювелиров.
Узница глядела на него в нерешительности, потом все же взяла. От нее не ускользнула неопределенность обращения к ней императрицы.
Она взяла изящную вещицу и нажала на створку. Та раскрылась, представив ей прелестную миниатюру молодой женщины с прекрасными голубыми очами, белоснежной кожею и выразительными устами. Чуть рыжеватые волосы были увенчаны диадемою. Узница смотрела на портрет с восхищением, готовая признать, что никогда еще не встречала столь пленительных черт и столь искусной работы художника; однако в пламенном взоре красавицы ей почудился скрытый упрек, потому она поспешила воротить медальон. Торопясь закрыть его, она сделала неверное движение, что-то щелкнуло, и оборотная сторона, которую узница полагала сплошною, тоже открылась.
Она увидела другую миниатюру, изображавшую девушку, схожую с первым портретом как две капли воды; тем сходством, какое может быть только между матерью и дочерью, разве что волосы и глаза у нее были черными да на голове не было короны.
Эти черные глаза, которые она помнила то гордыми, то нежными, то печальными! Эти глаза, которые она сама закрыла тогда, под первым октябрьским снежком, теперь, чудилось, глядели на нее с оскорбительной жалостью…
Узница захлопнула медальон, вскинула потрясенный взор на императрицу и увидела, что та подает нечто, принятое ею сперва за еще один портрет в узкой серебряной рамке.
Взглянула на мрачное, худое лицо с морщинками возле упрямо сжатых губ. Тени вокруг настороженно глядящих серых глаз, серебряные нити в русых волосах… Чье это лицо, чужое, незнакомое?
Понадобилось какое-то время, прежде чем узница поняла, что смотрит в зеркало.
* * *
– Но все-таки, скажите, где истинная Августа-Елизавета? – наконец спросила императрица.
Узница долго молчала. Этот вопрос был для нее самым страшным, потому что страшен был ответ.
Ну что она могла рассказать, если себя, только себя винила во всем, начиная с того самого дня, когда Августа начала настаивать покинуть в Болонье туринский дилижанс, которым они предполагали добраться до французской границы! План бегства, продуманный так тщательно, теперь показался Августе слишком осторожным. По мере удаления от Рима ею овладевало все более сильное, почти лихорадочное нетерпение, а угрозы Ордена уже казались лишь пустыми страхами. Тряское, неспешное движение тяжелого дилижанса вдруг сделалось непереносимым, а еще более непереносимой казалась мысль, что она сама, по собственной воле, отдаляет от себя возвращение в Россию. Ведь этим путем, как ни спеши, никак не добраться до Парижа быстрее, чем в три недели. Да примерно столько же до Берлина, а потом до Варшавы, до Санкт-Петербурга… Не меньше трех месяцев пути! Так лучше уже сейчас переменить маршрут и двинуться через Швейцарию в Вену, а оттуда – прямиком в Варшаву.
Лиза, которая о географии Европы и происходящих в ней событиях вообще не имела никакого представления, должна была согласиться с Августою, уверявшей, что так они достигнут России ровно вдвое скорее. И не миновать, наверное, обеим идти пешком через заснеженные Альпы, когда б на постоялом дворе в Болонье у них не украли все пожитки и деньги… В одной комнате с ними ночевала старушка – такая добродушная, такая благообразная да смиренная, так напомнившая обеим покинутую Яганну Стефановну, что девушки прониклись к ней величайшим доверием и беспечно уснули; когда пробудились, то увидели, что остались в чем были. Воровка лишь побоялась снять со спящей Лизы перстень с аметистом да измайловское колечко, а с Августы – серьги и браслет.
Молодая княгиня, поблагодарив небеса хоть за эту малость, решилась тем не менее пробираться на родину; к тому же проезд до Франции был оплачен. Она не могла, просто не умела сворачивать с дороги, отступать. В точности как ее великий предок Петр Первый. Но он был мужчина. Он был император. А она – женщина, едущая домой без денег, без сил и почти без надежды на удачу.
Это решение было легче принять, чем исполнить. Путешествие, задуманное как стремительное передвижение на самых лучших лошадях и в легких французских каретах с точеными стеклами, превратилось в полуголодное, лишенное всяких удобств странствие по территории пяти государств. Продав драгоценности за полцены, ехали – лишь бы ехать! – в самых неприглядных повозках; порою и пешком шли, начиная от Пруссии, куда они добрались, уж вовсе обнищав. Жизнь, эта капризная волшебница, повернулась к ним теперь только самой неумолимою стороною своею. У Августы, однако, еще оставался браслетик с изумрудами, ценой которого они могли бы обеспечить себе большее удобство передвижения, но княгиня нипочем не пожелала расстаться с браслетом, пока не достигнет Варшавы, чтобы приодеться при въезде в отечество, – не явиться к матери оборванной нищенкой.
Что же, Лизе не впервой было голодать и бедовать. Но Августа… Она была до такой степени истерзана долгой, трудной дорогою, постоянным желанием досыта поесть и вволю выспаться, что сделалась раздражительной, в любую минуту готовой к слезам, ненавидящей всякого встречного-поперечного за дерзкий взгляд, за резкое слово, за небрежный отказ снизить цену проезда, кружки молока, куска хлеба… А на грубость, дерзость она теперь натыкалась не в пример чаще, чем прежде, когда, охраняемая верными слугами, денно и нощно лелеяла мечту о возвращении к российскому престолу. Теперь Августа знала, что Фортуна – не ленивая, слепая женщина, а чудовище с жестоким и ужасным ликом, с сотнею рук, одни из которых поднимают людей на самые высокие ступени земного величия, другие – наносят тяжкие удары и низвергают.
Казалось, уже тогда, среди летней благодати, хоть чуть-чуть, но смягчавшей тяготы пути (не холодно было и в чистом поле переночевать) и даровавшей бесплатное пропитание из садов и огородов, Августа интуитивно ощущала свой неизбежный конец… Теперь путь ее в Россию был не исполнением чаяний, а просто путем зверя в свою нору, где он хотел бы перевести дух, зализать раны. Или хоть умереть.
На исходе октября две молодые женщины в оборванном платье брели по дороге из Лодзи в Варшаву. Они давно уже не разговаривали между собой: усталость превозмогла все чувства.
Лиза шла чуть впереди, изредка приостанавливаясь, чтобы подождать отставшую Августу. Ее подруга сегодня была особенно молчалива, шла с трудом, понуро, но стоило Лизе взять ее под руку, чтобы помочь, выдергивала руку почти сердито. Ну, она и ушла постепенно вперед и даже оглядываться старалась как можно реже, чтобы не раздражать Августу.
Вдруг странное, непривычное ощущение одиночества оледенило спину. Лиза оглянулась – и, ахнув, со всех ног кинулась туда, где темнела на обочине скорчившаяся фигурка.
Лежавшая на земле Августа вдруг показалась ей такой маленькой и жалкой, что она упала на колени, подхватила, ласково повернула к себе и вскрикнула от страха: лицо Августы было багрово от жара, да и все изможденное тело ее пылало огнем.
Лиза не верила глазам. Она, кажется, меньше удивилась бы, окажись вдруг на дороге Джудиче с тем самым ножом, которым он поразил Фальконе, чем тому, что произошло само собою. И так неожиданно, так внезапно! Словно бы молния ударила с небес и поразила Августу.
– Вставай, вставай же, Агостина, – прошептала Лиза, надеясь этим ласковым именем прежних, счастливых дней вернуть ей сознание, но та не слышала. Слезинка упала на щеку Августы и вмиг исчезла, словно коснувшись раскаленной печки.
Прижимая к груди голову бесчувственной подруги, Лиза беспомощно огляделась.
Дорога да лес. Что еще она увидит? Пусто: ни хуторка, ни местечка, ни селения, ни даже убогой корчмы. Где искать, куда бежать, кого просить о помощи?! И как холодно, как же холодно!.. Сейчас бы согреть Августу, горячим напоить, уложить в теплую постель…
– О господи, о Пресвятая Дева, да помогите же хоть кто-нибудь!..
Опустив подругу наземь, Лиза вскочила и принялась рвать на обочине пожелтевшую траву. Не заметив в зарослях небольшую канавку, провалилась в нее, едва не вывихнув ногу. Вновь подступили слезы, но тут же она возблагодарила судьбу хоть за это подспорье и принялась ломать ветки, с которых осенние ветры сорвали уже почти всю листву, и устилать дно канавы. Земля была сыроватая, но на дне не хлюпало, спасибо и на том. Набросала на ветки палого листа, травы, что посуше, потом с величайшим трудом перетащила на это убогое ложе Августу и засыпала ее по самую шею травой да листьями. Лиза смутно припомнила рассказы цыганки Татьяны, которая выхаживала ее в избушке на берегу Волги, как та оборачивала тело больной сухими листьями, вытягивающими жар, и решилась последовать сему примеру. Наверняка надлежало прикладывать листья прямо к коже, но она побоялась раздеть Августу в такую стынь! Уповала лишь на то, что пылающее тело согреет, высушит траву и лист, а те согреют потом ее же. Может быть, полегчает чуточку, чтобы хоть очнулась да собралась с силами подняться, дойти до какого-нибудь жилья…
Августа слабо шевельнула обметанными, сухими губами, и Лиза решилась пройти по канаве дальше, не найдет ли где-нибудь бочажок, чтобы намочить платок и освежить лоб и губы подруги несколькими каплями воды, и вдруг услышала, как Августа невнятно шепчет что-то. Прислушалась, и дыхание перехватило от страха.
Это была песня. Сладкую итальянскую мелодию, разнеживающую сердце, Лиза узнала без труда: частенько слыхивала ее на вилле Роза. Слова, слетавшие с воспаленных уст, не столько разобрала, сколько вспомнила:
О, как молодость прекрасна,
Но мгновенна!.. Пой же, смейся!
Счастлив тот, кто счастья хочет,
А на завтра не надейся…
– Агостина! – воскликнула Лиза, не в силах больше слушать это, как бы из могилы исходящее, пение, и глаза больной широко раскрылись.
Лиза приободрилась было, наклонилась к ней с улыбкой; тотчас увидела, что смотрится словно в мутное зеркало, так незрячи, так бессмысленны и безжизненны были глаза.
– Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили, – жалобно пробормотала Августа и вдруг рванулась, воздев руки, разметав листья и траву, хрипло выкрикнула по-латыни: – Vae victis! [19]19
Горе побежденным!
[Закрыть]– И с тяжелым вздохом рухнула навзничь.
Глаза ее остались открыты. Травинка, упавшая на бледные уста, ни разу больше не шевельнулась.
Долго еще сидела над нею Лиза – без слов, без слез, без мыслей, даже без молитв. Она машинально вертела в руках изумрудный браслет… Никакие дорогие каменья уже не могли вернуть жизнь Августе. Но они могли продлить жизнь ей, Лизе; потому она не вернула браслет подруге, как хотела поступить сначала, а надела его на свое исхудавшее запястье.
Наконец поднялась и, найдя острый сук, принялась отдирать дерн с комьями земли и закладывать канаву, в которой лежала Августа. Она исцарапала руки до крови, ничего не замечая, не чувствуя, пока тяжкий вздох ветра не заставил ее вздрогнуть.
Тучи низко опустились над лесом. В них смешивались, клубились синие, белые тени; и Лизе, глядевшей в небо сухими, суровыми глазами, чудилось, что над нею мечется то сонмище навсегда отторгнутых от земли душ, кое теперь пополнила собою Августа. Но это был только снег, первый снег, который шел все сильнее и сильнее, засыпая эту могилу… эту жизнь, это кипение страстей, величие неосуществленных стремлений… эту канувшую в Лету судьбу.
Наконец-то Лиза смогла заплакать; и рыдания ее одинокой печали вливались в заунывный стон метели: «Горе побежденным! Горе…»
2. Всего за одну улыбку
– Елизавета… – медленно произнесла императрица. – Знаешь, мне очень нравится это имя. Ты замечала, Катя, что есть имена, носители которых к тому или иному человеку особенно расположены или, напротив, относятся отвратительно? Вот Елизавета. Так звали мою дорогую воспитательницу, Елизавету Кардель. От нее я знала только самое лучшее отношение. Она была образцом добродетели и благоразумия, имела возвышенную душу, острый ум и превосходное сердце. Или покойная государыня Елизавета Петровна: всякое меж нами бывало, но дурное не вспоминается, понимаю лишь, что, когда б не ее великодушие, не быть мне в России, не быть на троне…
«И это называется «быть на троне»?» – подумала Дашкова, прекрасно знавшая, сколь неопределенно положение Екатерины при Петре III, как третирует он свою супругу. Но вслух сказала иное:
– И вы предполагаете, ваше величество, что сия Елизавета тоже будет к вам непременно расположена?
Екатерина пожала плечами и продолжала:
– Или взять мужские имена. Петр! Петр Шувалов, неприятель мой, или горячо любимый муж… – Она невесело усмехнулась. – А вот…
– А вот имя Григорий! – с улыбкой подхватила Дашкова, намекая, разумеется, на Григория Орлова. – Оно к вам чрезвычайно благожелательно, не правда ли?
И обе рассмеялись – тихонько, будто заговорщицы. Но тут послышался странный грохот, словно с большой высоты упало и разбилось что-то тяжелое; затем раздалась грубая брань, звучно произносимая молодым мужским голосом.
Собеседницы мгновение смотрели друг на друга непонимающе, потом Дашкова проворно подхватилась и прошмыгнула к двери. Через малое время воротилась, помирая со смеху.
– Несли мраморную плиту, да и уронили! Вдребезги, на мелкие кусочки разбилась! Один обломок просвистел через весь коридор, наподобие стрелы, и вонзился в шею графу Строилову. Отсель и шум, и ругань.
– Валерьяну Строилову? – изумилась Екатерина. – А он-то каким боком здесь? Строителем сделаться решил, чтоб фамилию оправдать?
– Дорогу указывал, куда нести, – сухо сказала Дашкова, увидев, что на лице императрицы нет и следа сочувствия к раненому, и подстраиваясь под ее настроение.
Впрочем, отнюдь не безразличие, а злорадство сверкнуло в глазах Екатерины. Пуще всего не терпела она в людях глупой беспардонности, а этим-то как раз и грешил Строилов…
– Куда ж волокли сию плиту? – поинтересовалась Екатерина.
Но тут Дашкова поскучнела и неохотно ответила: мол, в комнату Елизаветы Романовны.
Императрица поджала губы. Елизавета Воронцова была родною сестрою Екатерины Дашковой, но, в отличие от той, никакой приязни к государыне не питала, а числилась вполне официально любовницей Петра III, недавно получившей, кстати сказать, высшую русскую государственную награду для особы женского пола – орден Святой Екатерины. В недавно построенном Зимнем дворце после переезда туда царской семьи еще продолжалась внутренняя отделка: поправляли потолки и крышу, в которой вдруг обнаружилась течь; отделывали мрамором стены аванзалы и античной комнаты; строили манеж и над ним наводили висячий сад. С особенным тщанием украшали комнату камер-фрейлины Елизаветы Воронцовой, расписывали потолочный плафон, стены…
– Да, – проронила Екатерина, – вот, кстати, Елизавета, которую отнюдь не назовешь моей благожелательницей. – Но, увидев, как исказилось лицо княгини Дашковой, которая весьма болезненно переживала то, что она называла позором сестры, поспешила пояснить: – Я к тому, что все это полная чепуха – насчет имен. Петр Великий вон тоже Петр, но он мне – образец для подражания, жизнь его – лучший советчик. В одном я уверена доподлинно: с той Елизаветою, у которой мы с тобой вчера побывали, надобно что-то делать. Господь с ним, с ее благожелательством, – не натворила бы вреда!
– В ее положении? – пожала плечами княгиня. – Это весьма затруднительно!
– Бог весть… – осторожно молвила Екатерина. – К императору, сама знаешь, какое отношение. Особливо в гвардии. Трон под ним может и зашататься. А ну как познает народ, что в крепости заточена дочь их любимой Елизаветы Петровны, Елизавета тож? Никому же, кроме нас, пока не ведомы откровения ее и в обмане признания. Да и верить ли сему, пока не знаю. А коли она единожды наследницею назвалась, кто ей помешает и другожды так поступить?
– Кто? – вскинула Дашкова свои угрюмые, широкие брови. – Да вы! Вы и помешаете!
Минуту подруги напряженно глядели в глаза друг друга.
– Гвардия вас любит, – тихо проговорила княгиня. – Но как всякая любовь мужская, чувство сие переменчивым может оказаться. Обезопасьте же себя!
– В каком же это смысле? – не сразу спросила Екатерина, лаская собачку, льнущую к ее ногам.
Дашкова знала, что за внешним спокойствием императрицы скрывалась предельная накаленность чувств и напряженная работа мысли.
– Не на плаху же ее посылать. За что, собственно? За смелые мечтания? Так у кого их нет! Ссылка? Но из самой дальней ссылки могут лишние слухи пойти, ежели она вновь станет в обмане упорствовать.
– Монастырь… – пробормотала Дашкова, с преувеличенным вниманием разглядывая отпоровшуюся ленту на подоле своего угрюмого, как и внешность ее, коричневого платья.
– Ох, нет! – воскликнула Екатерина. Вскочила, отпихнула левретку, которая с обиженным визгом ринулась под стол, и принялась нервно расхаживать по своему кабинету, в котором отделочники еще ни за что не брались. – Нет, только не это…
Слово «монастырь» Екатерина слышать не могла без содрогания. Она хорошо знала русскую историю; и призраки цариц бывших времен, всех этих Ирин, Марий, Евдокий и прочих нелюбимых жен, заточенных волею всемогущих супругов в самые заброшенные монастыри, обреченных на забвение и медленное, унылое умирание, страшили ее хуже смерти. Ведь и над нею самой постоянно висела подобная угроза, Петр не раз высказывал сие во всеуслышание! К тому же Екатерина вовсе не ненавидела эту Елизавету, явившуюся из Рима. Но побаивалась ее… Было, было в узнице, при всей неуверенности и беззащитности, нечто: тлел какой-то подспудный огонь, мерцала тихая ярость, глубоко скрытая страстность натуры, – сила, которая могла неожиданно вырваться на свободу и сделаться неуправляемой. Страшное, дикое, чисто русское свойство! Несмотря на свое сдержанное немецкое происхождение, Екатерина в России уже много чем заразилась; много русских свойств характера переняла. Она и сама кое в чем была такова же, как эта узница, потому и опасалась ее подавленных мечтаний больше, чем явного, открытого неповиновения. Женским чутьем императрица понимала, что ее необходимо подавить, уничтожить. Но не физически, а нравственно. Бесчестие, забвение, каждодневное унижение – и самозванке уже не будет пути к возрождению!
– Значит, Валерьян Строилов? – вдруг проронила Екатерина, задумчиво глядя на молчавшую Дашкову. – А что, это мысль… Надобно наконец с ним поближе познакомиться, как ты думаешь?
* * *
О Валерьяне Строилове частенько говаривали: «Молод, красив, но дикарь, безо всякого воспитания. Истинный медведь в человеческом кафтане!» Был он из обедневшей графской семьи, держался при дворе заслугами покойного отца своего. Побывал в голштинской гвардии Петра, но за крайнюю леность свою оказался разжалован; и все же то и дело являлся на половине императора, будучи собутыльником с крепкой головою, болтуном, весельчаком и почти таким же любителем ядреного трубочного табака, как и сам Петр.
Подобно многим в свите императора, которую Екатерина, не скрываясь, называла «пошлой компанией», Валерьян Строилов руководствовался четырьмя основными житейскими правилами: религия – химера, рассудительность – порок, рассеянность – закон, мода – стихия. Он ездил на все собрания, на все балы, в спектакли, в клубы, маскарады, на рауты, но самой главной его забавою были женщины. Многие примеры во всяком роде сластолюбия подавал: имел постоянную наложницу, но не упускал и временных даров любви. Впрочем, не пропускал случая променять даму сердца на карточную даму. Иначе говоря, Строилов готов был ночи напролет играть в рокамболь, ломбер, кампи, будучи из тех азартных игроков, которые не только имения и состояния, но и жен, дочерей своих на кон ставили. О таких, как он, говорили: «Начни играть в карты сам с собою, и тут найдет средство проиграться!» Короче говоря, Строилов был в долгах, как в шелках, и единственное его достояние – нижегородская вотчина, деревня именем Любавино, была давно заложена и перезаложена. От должников он пока что всякими правдами и неправдами заклинался, пользуясь расположением государя, и продолжал беззаботное житье при дворе, уповая лишь на чудо: крупный выигрыш, который должен же был случиться хоть когда-нибудь!
Император любил азартных картежников, сам был таков, а императрица Екатерина Алексеевна их не переносила. Она частенько так про них высказывалась: «Эти люди никогда не могут быть полезными членами общества, потому что привыкли к праздной и роскошной жизни. Они хотят всю жизнь свою провести в этой пагубной игре и, таким образом лишая себя всего своего имения и нисколько об этом не заботясь, делают несчастными и других, которых они обманывают и вовлекают в игры».
До недавнего времени Екатерина полагала Строилова существом вовсе незначительным, но безобидным, мол, чем-то вроде любимых императором игрушечных солдатиков. Однако со вчерашнего дня отношение ее к Строилову резко изменилось. За ужином Петр, никогда не упускавший случая, подвыпив, публично высказать жене свое пренебрежение, вдруг принялся громко, издевательски хохотать, когда Екатерина принялась обсуждать с президентом камер-коллегии действительным тайным советником Мельгуновым число городов в Российской империи, точного количества которых не знали нигде, даже в Сенате.
Екатерина вообще старалась примениться ко всякой обстановке, в которую попадала, как бы ни была она противна ее вкусам и правилам; повергнуть в замешательство ее было трудно, да и ко многому она в жизни привыкла, но все-таки, как любую женщину, ее ранило столь злое и откровенное пренебрежение мужа. Придворные тоже всякого навидались в отношениях этих коронованных супругов и, будучи людьми искушенными и осторожными, просто делали вид, что ничего не слышат и не видят. Однако Валерьян Строилов, подбодренный изрядным количеством бокалов венгерского и малаги, громко подхихикнул императору, за что и удостоился здоровенного тычка в бок от своего соседа и быстрого, как молния, взгляда Екатерины. Вообще говоря, она не была злопамятной, но, как никто другой, умела чужую глупость делать орудием своего честолюбия, чужую слабость обращать в свою силу…
Прошло три дня. И вот императрица как бы случайно повстречала в только что отделанной античной зале графа Валерьяна. Государыня глянула на него с выражением, кое показалось графу более чем приветливым. Проницательная Дашкова ощутила приближение грозы, ибо улыбка Екатерины напоминала блистание далеких зарниц. Строилов же, проницательностью не отличавшийся, принял как должное, когда императрица, умильно осведомившись о его здоровье, произнесла:
– Счастлива нашей встрече, граф. Но вижу, что краски, в которых я вас прежде воображала, во многом уступают даже яркости вашего наряда, не говоря уже о розах, которые цветут на ваших щеках!
Одежду Строилова и впрямь никак нельзя было назвать бесцветной и однообразной. Малиновый бархатный кафтан; белые гроденоплевые штаны, застегнутые ниже колена золочеными пряжками с каменьями; ярко-голубой камзол, шитый блестками; желтые шелковые перчатки; часы с короткой цепочкою, на которой болталось не менее пяти брелоков и печаток; белье тончайшее; манжеты из дорогого кружева; белый батистовый накрахмаленный галстук. Волосы надушены, напудрены и придавлены щипцами с той именно силою, которая образовывала модную прическу а l'oiseau royal… Валерьян полагал себя неотразимым.
От издевательского и двусмысленного комплимента императрицы голова пошла кругом. Он уже видел себя новым фаворитом сей прекрасной властительницы. А поскольку щедрость ее к своим друзьям была всем известна, от Петра же он получал лишь самое незначительное содержание и жил в основном за счет карточных выигрышей (увы, куда более редких, чем проигрыши), то мысленно уже распрощался со своим прежним покровителем. Когда же Екатерина шепнула Дашковой – достаточно, впрочем, громко, чтобы граф мог расслышать: «Как он хорош! Как он прекрасно держится!» – он счел счастье свое уже свершившимся и потащился за Екатериною в ее покои, как бычок, идущий за телушкой, не зная, что его ведут на бойню.
* * *
За легким, игривым разговором, прерываемым многозначительными взглядами и улыбками, пили черный кофе. Императрица и Дашкова вкушали его с видимым удовольствием, не разбавляя; Валерьян же Строилов, раз хлебнув, ощутил сильнейшее сердцебиение и принужден был добавить в чашку добрую порцию густых сливок. Кофе Екатерине всегда варили из одного фунта на пять чашек; после нее лакеи добавляли воды в осадок и наслаждались вполне крепким напитком, а после них еще и истопники переваривали!
Что до графа, то он предпочел бы большое звено белужины и бокал шампанского. Но удостоиться от государыни приглашения на чашку ее кофе мог далеко не каждый; вдобавок Екатерина настойчиво выспрашивала Строилова обо всех его делах, и, небрежно развалясь на кушетке, он отвечал на эти вопросы, не то жалуясь, не то восхваляя себя:
– Я за картами мот! При первом проигрыше закипит кровь, как смола на огне, а меня унимать трудно!..
И Екатерина его ничуть не порицала. Напротив, глядела восхищенно, словно крупные проигрыши были бог весть какой доблестью. В этом умении дать человеку почувствовать, что есть в нем лучшего, и была тайна неотразимого обаяния, какое Екатерина производила на тех, кому хотела нравиться…Одним словом, Валерьян готов был пасть к ее ногам и признаться в своей давней и тайной страсти еще прежде, чем она произнесла, сопроводив свои слова особенно приветливым взглядом ясных очей:
– Я в вас нуждаюсь ныне гораздо больше, чем вы во мне. Но настанет время, и я воздам сторицею!
Ее взор обещал, обещал, манил, и Валерьян воскликнул с воодушевлением:
– Исполню все, что вы пожелаете!
– Друг мой, – проворковала императрица, – мне желательно вас женить!
Разверзнись сейчас потолок и обрушься в покои, Строилов был бы поражен менее, чем этими словами. Она что, издевается?! Он вытаращился на императрицу, сидевшую напротив с невинным видом. Тут еще Дашкова подлила масла в огонь:
– Я считаю героическим мужеством не храбрость в сражении, не удальство в поединках и попойках, а способность жертвовать собою и долго страдать, зная, какие мучения еще ожидают вас впереди!
Страдать? Мучения?! Валерьян дико водил глазами от одной собеседницы к другой, как вдруг его осенило: да ведь императрица, заботясь о судьбе их будущих сношений, хочет подыскать прикрытие, требуемое приличиями! Хоть великосветский брак поддерживался искусством давать друг другу свободу, все ж какая-то там где-нибудь в отдалении существующая жена будет защитою от сплетен.
Вообще-то была одна женщина, на которой Валерьян был бы не прочь жениться, но она не имела никаких средств; вдобавок была его кузиною, хотя их отношения давным-давно уже вышли за рамки чисто родственных. Анна была превосходною любовницею; и Валерьян рассудил, что она и впредь может таковой остаться. Ведь выгодный брак – это именно то средство, какое ему сейчас сильнее всего необходимо для поправления дел своих! И тут-то вероятность удачи сильнее, чем в картах. Уж наверняка императрица позаботится, чтобы ее будущий фаворит был хорошо обеспечен.
Мысленно перетасовав всех известных ему богатых невест, Валерьян ощутил в себе полную готовность пойти ва-банк и прямо сейчас жениться на любой или на всех сразу. Но сдаться так стремительно счел все же неприличным. Надобно было поманежиться. Однако императрица ждала ответа, и Строилов, приняв как можно более важный вид, провозгласил:
– Ничто, никакие богатства и красота несильны взманить меня на женитьбу вопреки выбору сердца!
– Богатство? – рассмеялась Екатерина. – Да кто здесь говорит о богатстве и красоте?! Она бесприданница и весьма нехороша собою. Но… моя протеже!
Воображение Валерьяна стремительно нарисовало образ какой-нибудь претолстой и превысокой ростом немки, которая умеет хорошо готовить всякие картофельные приправы и едва ли знает что-нибудь другое. Но нет, не может и речи быть о мезальянсе! Эта особа наверняка родственница императрицы, и сие следует ценить. Конечно, милое личико способно заставить мужчину во всякие годы дурачиться, согласно с аксиомою: «Любви все возрасты покорны!» Валерьян припомнил, как его отец перед смертью поучал при выборе будущей невесты не искать умницу и красавицу: «В таких предерзости находятся, надобно предпочесть им посредственность и даже безобразие, потому что они в супружестве любовь и верность твердо и с удовольствием хранят!» Вдобавок жениться на какой-нибудь девице из императорского рода (он уже вполне уверовал в родство своей предполагаемой невесты с Екатериною), пусть она даже неприглядна и бедна, и заиметь связи, которые постоянно поддерживали бы его, казалось Валерьяну гораздо заманчивее, чем взять богатую красавицу, но не иметь высоких покровителей.
