Текст книги "Обретенное счастье"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Убивши стражника той камеры, где сия особа содержалась ранее, но ничего не выведав, злодеи предприняли попытку добраться до тюремных записей, дабы проследить след исчезнувшей, однако на шум прибежали караульные солдаты, водительствуемые нашим храбрым Бутурлиным, и схватились с разбойниками. Все последние были убиты в перестрелке, а Николка словил злодейский удар ножом, от коего умер на месте. Имена злодеев остались неизвестны, как и подлинные замыслы их, однако двое из них как будто поляки, а третий, труп коего я видел собственными глазами, мужчина лет тридцати, гигантского роста и богатырского сложения, напоминающий какого-нибудь корсиканского бандита…»

* * *

Елизавета продолжала прилежно водить по строчкам глазами, но больше ничего уже не понимала. Ею овладел даже не страх, а какое-то досадливое недоумение: да неужели злоключения ее еще не закончились?! Она ни минуты не сомневалась, кто были люди, искавшие «таинственную наследницу». Месть Ордена, запоздалая месть! Значит, она должна не проклинать императрицу, ввергнувшую ее в пучину сего брака, а благодарить ее, ибо это было спасение ее жизни?

Впрочем, сия догадка поразила ее куда меньше, чем весть о гибели тюремщика (значит, Макара, ее благодетеля, добрейшей души, уже нет в живых!) и Николки Бутурлина. Поистине, какое-то проклятие небес, какое-то зло должно быть сокрыто в Елизавете, ибо она приносит несчастье всем, с кем ни соприкасается в жизни. И даже несчастный Бутурлин заплатил за их давнюю, мимолетную, но такую трагическую встречу… Какое странное, роковое совпадение!

Она так глубоко погрузилась в свои воспоминания, что не заметила, как Валерьян вынул письмо из ее пальцев, и пришла в себя не прежде, чем он дважды потряс ее за плечо:

– Лизхен, Лизхен, ради бога, ответьте! Что все сие означает?

– Спросите об том друга вашего, – шепнула она, отводя глаза. – Я здесь, при вас была, почем мне знать, что творилось в крепости?

– Нет, я не о том, – настаивал Строилов. – Поймите, я терялся в догадках относительно решения императрицы, а теперь и вовсе голова кругом идет. Скажите лишь одно: вы и впрямь – она… о коей здесь написано? Та, которую друг мой называет дочерью покойной государыни? Вы – наследница престола?!

Елизавета вскинула взор, пораженная нотками восторга и благоговения, прозвучавшими в его голосе, и увидела, что лицо графа было воодушевленным, почти счастливым.

– Елизавета, о господи! Мог ли аз, недостойный, надеяться на столькое милосердие судьбы!.. – Глаза его алчно сверкнули, и сердце Елизаветы болезненно сжалось: так он думает не о ней… не о ней, а о себе и своей удаче! – Знайте, я ваш душой и телом! Я жизнь готов положить на восстановление вашего имени и наследных прав! Я знаю многих недовольных, которые ринутся за нами по первому зову!..

– Ох, – тихо молвила Елизавета, откидываясь на подушку, – ох, боже…

Валерьян тотчас навис над нею со своими жадно приоткрывшимися губами, но Елизавета уже обрела силы. Вывернулась из его объятий, вскочила, завернулась в халат, подобрала распустившуюся косу.

– Погодите, сударь, – промолвила она, взглянув на графа столь сурово, что он невольно застыдился своей наготы и торопливо нырнул в рубаху, пригладил волосы, силясь принять елико возможно пристойный вид. – Остерегайтесь об сем говорить! Вы и сами не знаете, какие беды можете навлечь на себя. Не напрасно монаршая воля нас с вами обрекла на заточение в глуши: это только для пользы вашей! Хоть я и не та, за кого вы меня принять желаете, за мной издалека тянется кровавая рука, пощады не ведающая. Уничтожьте письмо сие и не вспоминайте о нем никогда. Я вся в воле вашей, готова быть женою покорною, но не требуйте того, чего я дать не в силах. Ничем не воротить меня на прежнюю стезю, даже и не пытайтесь, молю вас для вашей же пользы! Оставьте мечты о ярме высшей власти для тех, кто для сего предназначен по праву рождения, будьте лучше милосердным отцом крестьянам нашим – вот в чем ваше определение. Смягчите наказание челобитчику, отмените бракосочетание малолетних и вознаграждены будете куда более, нежели при опасных чаяниях…

Она говорила быстро, глотая слова, вся дрожа страшной внутренней дрожью при виде того, как менялось лицо Валерьяна.

Не будь Елизавета так встревожена, она могла бы даже рассмеяться, глядя, как, подобно луковой шелухе, слетают с графа маски вожделения, неудовлетворенного тщеславия, несбывшихся надежд и остается одна, привычная, намертво приклеенная, – личина тупой злобы.

Елизавета замерла на полуслове, внезапно поняв, что ее доводы для него – как об стенку горох, что весь сегодняшний вечер был не чем иным, как ловушкою. Не самой хитрой, но в которую она тем не менее тотчас попалась, потому что хотела этого… И одному дьяволу ведомо, что изобретет теперь Валерьян, чтобы выместить на ней свое разочарование!

Она вся сжалась, будто в ожидании удара, и тут Строилов сильным рывком опрокинул ее на постель и навис сверху.

– Вот так, да? – спросил он негромко. И, к изумлению Елизаветы, вдруг расхохотался. – Вас, стало быть, вполне устраивает нынешнее существование? И мне от вас опасаться нечего? Например, тайного послания к ее величеству с жалобою на суровое обращение.

– О чем вы? – простонала Елизавета, силясь отвернуться, ее вновь замутило от зловонного дыхания мужа. – И в мыслях я никогда не держала подобного!

– Говорила же тебе, глупец! – раздался рядом женский голос, и Елизавета содрогнулась, словно от хлесткого, с оттяжкою, удара. Это был голос Анны Яковлевны.

А вот и она сама появилась из-за полога, где, очевидно, и таилась все это время в ночной кофте и чепце, глядя с ненавистью на распростертую Елизавету.

– Ты труслив, Валерьян, труслив и глуп! – прошипела она с таким презрением, что граф вскочил и стал перед нею, словно ослушавшийся лакей. – Я смирилась с твоей дурацкой придумкою и терпеливо выслушала все, начиная от ваших любовных стонов и кончая отповедью, которую она тебе задала. Наследница престола?! Как бы не так! Будь она ею, дала бы тебе согласие, приняла бы твою помощь. Никто не отказывается от власти и богатства! Но она всего лишь воровка, воровка или убийца, браком с которой императрица пожелала тебе за что-то отомстить! Уж не знаю за что. Ты весь вечер метал бисер перед свиньями, да еще и днем вынудил разыграть эту нелепую ссору, когда мы могли гораздо лучше провести время.

Анна Яковлевна турнула с кровати Елизавету, будто кошку, потом по-хозяйски расправила скомканные простыни, кулаком взбила подушки, отряхнула нога об ногу босые ступни, юркнула под одеяло и, уютно позевывая, пробормотала, нарочно подделываясь под простонародный говор:

– Что ж ты, Валерьянушка, медлишь? Али вдругорядь решился женушку приголубить? А то, может, и я сгожусь?

Елизавета остолбенела от этой наглости.

Анна же Яковлевна, притворство сбросив, резко села и визгливо прокричала:

– Не то решил послушаться сей шлюхи каторжной и отцом-милостивцем смердам своим содеяться? Прямо сейчас и начнешь жизнь иную, праведную? – Ее так и трясло от ревности и злобы.

Елизавета, как ни была потрясена, мимолетно пожалела Аннету, вынужденную наблюдать, как ее любовник ложится в постель с другой даже не для того, чтобы утолить внезапный голод плоти, а для утешения больного тщеславия!.. Додумать она не успела. Валерьян, вконец разъяренный Аннетою, сорвался с места и вытолкал жену из комнаты.

Она ухватилась за перила, чтобы не скатиться с лестницы; однако Строилов новым тычком, таким болезненным, что Елизавета не сдержала крика, отправил ее вниз по ступеням; и она растянулась у подножия лестницы, едва переводя дух и не веря, что руки-ноги целы. Думала, этим граф удовольствуется, но он коршуном слетел сверху и кинулся на нее с кулаками, дав наконец волю своему пылкому и жестокому норову. Схватив Елизавету за косу, подтащил ее к дверям и так ударил под бока, что у нее и голосу недостало кричать.

Елизавета вдруг ощутила лютый холод и жгучее прикосновение чего-то ледяного к полуобнаженному телу. И не сразу осознала, что лежит в сугробе у крыльца, а дверь в дом с грохотом захлопнулась.

* * *

Елизавета о боли теперь и не думала, главное было не замерзнуть. Опрометью кинулась вокруг дома к черному крыльцу, но и тут сени были заперты. Она приникла к окнам, застучала кулаками в рамы, затрясла двери. Мороз тер кожу ледяным напильником, стискивал тело будто клещами. Слезы замерзали на щеках. И остатки надежды на милость судьбы, всегда выносившей ее на руках своих из предсмертных бездн, тоже замерзли в душе Елизаветы, потому что дом оставался безмолвен. Глаза ее, отчаянно озиравшие округу, вдруг наткнулись на нечто столь ужасное, что и стон замер в горле.

На тропе, ведущей в хозяйственный двор, стояла высокая дубовая колода, к которой был привязан полунагой человек, понуро свесивший на грудь голову. При лунном свете Елизавета рассмотрела царапины от поспешного бритья на его затылке, кровавые следы кнута на плечах… И вдруг вспомнила, что Елизар Ильич заикнулся об еще какой-то каре, приуготовленной графом для дерзкого челобитчика. Вот она, эта кара! И теперь уже ничто, никакое милосердие не могло помочь несчастному. Он был мертв…

Вмиг вспомнились Елизавете все увещевания, обращенные ею к Валерьяну. Она в отчаянии качнула головой. Крайняя жестокость характера графа была ей известна. Но только сейчас открылось Елизавете, что вид и причинение страданий были для него единственной утехою. Напрасно стучать, ломиться, кричать – не отопрут. Никто из слуг не станет ради нее рисковать навлечь на себя ярость графа, а ему до нее нет никакого дела. Надеяться надлежало только на себя.

Уже не чуя ног, Елизавета кинулась через сад, где на полдороге к обрыву стояло низенькое сооружение: черная баня, которую для дворовых нынче как раз топили. И она не ошиблась. Здесь еще сохранилось дыхание тепла, и оно было достаточным, чтобы руки и ноги тотчас заломило. Елизавета сорвала с себя халат и вскочила в большущую бочку, почти полную уже простывшей водою, которая показалась промерзшему телу кипятком. Стеная и плача, оставалась в бочке до тех пор, пока железные крючья боли не перестали рвать ее тело на куски; потом влезла на полок и, надевши халат, свернулась калачиком; распустила свои длинные волосы и, укрывшись ими, старалась сберечь малую частичку тепла.

Пляска воспаленных мыслей постепенно утихомиривалась; на смену страху за свою жизнь приходил обыкновенно не осознаваемый, но вкоренившийся в плоть и кровь суеверный, еще из времен языческих, ужас каждого русского перед четвертым банным паром, который искони смертелен для человека, ибо в нем дозволено париться лишь чертям, лешим, русалкам, овинникам, навьям – ожившим мертвецам и самим баенникам – существам, бесконечно враждебным всему крещеному миру. Не зря четвертой перемены все боятся: «он», баенник-то, накинется, станет бросаться горячими каменьями из каменки, плескать кипятком; и ежели не убежишь умеючи, то есть задом наперед, может совсем запарить!

Как раз вчера, проходя мимо людской, Елизавета слышала, как девки за прялкою друг дружке «страсти» сказывали: мол, пришел какой-то мужик в баню уже ночью, запоздавшись, после всех разделся и только начал мыться, как вдруг кто-то его сзади облапил и говорит: «Теперь ты наш!» Мужик оробел и едва молвил: «Нет, я не ваш! – взялся за шейный крест и пролепетал: – Да воскреснет бог!..» Державшие его руки ослабли, он вырвался и опрометью бросился из бани; так голый и прибежал домой; сердце на пару у него зашлось, и не один час лежал без языка: сроду такой страсти не видел!

Елизавета даже приподнялась и попыталась разглядеть при блеклом лунном свете, скупо проникавшем в замороженное окошко, не видать ли на золе возле печки крестообразных, точь-в-точь курячьи, следов навий, затаившихся где-нибудь в темном углу. Ничего не нашла и со вздохом облегчения вновь уронила голову на распаренные, душистые доски.

В висках начала пульсировать боль. Сперва чуть-чуть; чем дальше, тем сильнее озноб пробегал по телу… Елизавета лежала ничком и тихонько точила слезы над своей горькой участью, над безысходным своим одиночеством. Что, ну что теперь делать?! Приползти утром к Валерьяну на коленях и согласиться со всеми его честолюбивыми бреднями? Это все равно, что самой голову на плаху положить. Даже будь ее, Елизаветы, воля искать престола русского для «княгини Дараган», дыхание у нее для сего пути коротко, а у мужа ее – еще короче. Такой союзник хуже врага! Да и ей самой не воскресить былого, не решиться испытать вновь все уже пережитое, с того мига, когда, полная свежих сил, она выехала из Варшавы в прекрасной карете, ощутив дьявольское искушение вновь пережить ту же гордость за себя, как там, в катакомбах, где перед таинственным лицом магистра она играла роль Августы-Елизаветы, наследницы российской короны… Но со слишком большой высоты падала, слишком сильно расшиблась. Нет, лучше смерть, чем все это вновь пережить!

Лучше умереть? Видно, так и придется…

Мысли уже путались. Тело горело огнем: теперь ей было не холодно. Жарко до изнеможения.

Раскинулась на полке, ловя губами сырой банный дух. И вдруг словно бы ледяная рука коснулась тела – услышала громкий шепот:

– Входи, господин! Не бойся!

Елизавета подняла отяжелевшую голову, вглядываясь во тьму. Показалось: голос и легкое движение слышатся из кучи свежих, непропаренных веников… Правильно, так и должно быть. Вот и «он» наконец появился. Баенник!

Дверь в парильню медленно отворилась, и две смутные фигуры замерли на пороге предбанника.

– Никого нет, – произнес голос, – входи.

– А следы? – настороженно произнес другой голос, помоложе. – Сам видел женские следы на снегу!

– Коли так, – согласился первый, – давай искать.

Елизавета затаила дыхание. Итак, баенник, зная, что кто-то проник в его владения, намерен искать лихоимца. Недолго искать придется – вот она, вся тут, и скрыться негде, и сил на это нет. Однако Елизавете было не столько страшно, сколько чудно, что голос баенника показался ей очень знакомым, словно она уже слышала его много лет назад, да позабыла, где и когда. Разве что в страшном сне?..

– Думаешь, место надежное? – спросил молодой голос, а знакомый горячо отозвался:

– Или не знаешь, атаман, что банище – место клятое, поганое? Если пожару приведется освободить его и очистить, ни один добрый хозяин не решится возобновить строение: либо одолеют клопы, либо вновь огонь пожрет, либо сердитый баенник покоя не даст, всю скотину передушит. Можешь не сомневаться: год нетронутым наш схорон пролежит, и это самое малое!

– Стой! – вдруг перебил его громкий шепот. – Смотри, что там, на полке, белеется?

Темная тень вскочила на приступку и нависла над Елизаветою. Блеснул при луне выпуклый глаз (второй навек закрыт сморщенным веком), четко обрисовался ястребиный профиль, клочковатые, сросшиеся брови… И Елизавете стало ясно, что она даже и не приметила, когда милосердная смерть унесла ее с земли в тот мир, где встречаются и примиряются самые злые недруги. Она уже без страха встретила огненный взор, до безумия пугавший ее всего лишь два года назад, улыбнулась в ответ на хищную улыбку старого цыгана и даже успела, прежде чем рухнуть во тьму беспамятства, прошептать слова, которые прежде не проронила бы и под пыткою:

– Вайда! Возьми кольцо, баро [21]21
  Вождь, вожак, обращение к старшему (цыганск .).


[Закрыть]. Оно теперь твое, а мне ничего не нужно.

5. Птичка в клетке

– Еще чайку, ваше сиятельство?.. – Елизар Ильич заботливо потянулся к самовару, но Елизавета с улыбкою покачала головой и взяла из корзинки яблоко. Прикусила и зажмурилась, упиваясь кисло-сладким соком, хотя апрельские яблоки, конечно, были уже не те: сморщились, подвяли, как давно ушедшее воспоминание, как сама зима, которая наконец-то миновала…

Придя в себя после болезни, Елизавета обнаружила, что каким-то чудом перенеслась из белого, завьюженного мира снегов и стужи в царство солнца и света, где все сияло лужицами, грохотало паводками, звенело птичьими трелями, наливалось новой жизнью и веселилось. Весна и впрямь выдалась дружная, стремительная, буйная. Матовая, туманная, чуть распустившаяся листва яблонь на обрыве уже соседствовала с прозрачно-золотистыми осинниками, ясной прозеленью березовых рощ, изумрудными, помолодевшими ельниками. Придет лето, леса и сады утонут в одинаково густой, сочной листве, а сейчас, в апреле, эти разно-зеленые, шуршащие, шелестящие пятна напоминали сумятицу каких-то сказочных облаков, с которыми играл бесшабашный ветер, заплетая березовые косыньки, лаская желтые заросли купавки на сырых полянках и черные коряжины, под которыми кое-где еще таились клочья ноздреватого, умирающего снега…

Очнувшись на своей кровати в своей светелке, Елизавета долго-долго смотрела недоверчивыми глазами в окно, где сверкало синее весеннее небо, прежде чем поверила, что жива, снова жива, и все вокруг нее – живое, реальное, а не предсмертный бред. Там, в бреду, остался невесть откуда взявшийся и невесть куда канувший Вайда, и роковые тайны измайловского кольца, и лютый страх перед мужем, и слезы, застывшие на щеках, и посинелый труп, привязанный к дубовой колоде… Она и дальше предпочла бы думать, что события той ночи были всего лишь причудами баенника: колечко-то никуда не пропало, так и сжимало палец, но, впервые выйдя в сад, сразу увидела пепелище как раз там, где стояла черная банька. Тут-то она и осмелилась наконец-то спросить добрейшего Елизара Ильича, который всякую свободную минутку норовил проводить при больной графине: что же произошло той морозной мартовской ночью? И вот о чем она узнала.

Управляющий той ночью никак не мог уснуть. Долго вслушивался в неразборчивые голоса, доносившиеся из спальни графа, расположенной на втором этаже, как раз над его комнатушкою; потом вдруг начались крики, ругань, топот; что-то тяжелое скатилось по лестнице, и, наконец, с грохотом захлопнулась дверь.

Елизар Ильич, карауливший возле щелки, обмирая, осмелился выглянуть как раз вовремя, чтобы увидеть барина, угрюмо поднимающегося к себе со свечою в руке. Больше Елизар Ильич никого не разглядел и мог бы предположить, что это сам граф в гневе оступился и скатился с лестницы; однако, зная нрав Строилова, управляющий не сомневался, что кто-то стал новой жертвою его злобы. Однако Елизар Ильич, как ни разбирало его любопытство, был до того напуган, что не скоро решился подойти к окну и посмотреть во двор.

К несчастью, окна управляющего выходили в сад, и глазам его представилось то, что они не хотели бы зреть ни за какую награду: застывшее, привязанное к дубовой колоде тело, освещенное ледяной бледно-желтой луною… Но каково же было изумление Елизара Ильича, когда он вдруг увидел женскую фигуру, выметнувшуюся из-за угла, а потом услышал настойчивый стук в двери и окна, выходившие на заднее крыльцо!

Не сразу он узнал графиню, ибо это полунагое, босое существо с растрепанными волосами ничем не напоминало ту замкнутую, загадочную молодую женщину, которая своей печальной красотою тронула одинокое сердце Елизара Ильича и привлекла его к себе… Так вот кого спустил с лестницы разъяренный Строилов, вот кого вышвырнул из дому!

Сердце облилось кровью. Как был в исподнем, Елизар Ильич кинулся отпирать черные сени. Тут сверху донесся хохот Строилова, очевидно, тоже наблюдавшего за отчаянием графини и получавшего от этого зрелища истинное удовольствие. Управляющий так и замер, вцепившись в засов. Постоял несколько мгновений, весь облившись ледяным потом… и тихо-тихо, на цыпочках, опасаясь лишний раз перевести дух, прокрался к себе. Здесь он пал на колени под образа и принялся сквозь слезы молить господа нашего Иисуса Христа и всех его святых угодников спасти от неминучей смерти рабу божию Елизавету.

Просияй сейчас взор спасителя живым огнем, разверзнись вещие уста, провозгласи всемогущий: «Вырви сердце свое из груди – и я спасу ее!» – Елизар Ильич исполнил бы сие немедля, с истинным восторгом; однако заставить себя отворить дверь и впустить барыню в дом не осмелился бы даже под угрозою вечных адских мук, потому что бог был далеко, а барин – близко. Строиловского гнева забитый управляющий боялся куда больше гнева божия.

Вот так он и сидел под окошком, точил горькие слезоньки, наблюдая, как графиня кинулась в баньку, ища там спасения, а потом просто глядел и глядел на луну, всем существом своим, всем сердцем ощущая озноб, сотрясавший любимую им женщину, мучась ее мукою, как вдруг меж неподвижных, сильно удлиненных своими тенями яблоневых стволов различил две темные фигуры, крадущиеся как раз туда, где нашла убежище графиня, – к баньке.

Первой мыслью Елизара Ильича было, что это сам Строилов со своим лихоимцем-лакеем или кем-нибудь еще из беззаветно ему преданных дворовых решил снова выгнать на мороз жену, чтобы вовсе погубить ее, но скоро понял свою ошибку. Эти люди были чужаки, не из барского дома, не из села. Елизар Ильич, знавший всех в округе, их ни разу не встречал.

Незнакомцы вошли в баню… и потянулись долгие, невыносимо долгие минуты. Сначала Елизар Ильич ожидал, что, наткнувшись на графиню, эти люди дадут стрекача или она, спасаясь, выскочит вон, и даже набрался храбрости тихонько впустить графиню в дом. Но время шло. Дверь баньки не открывалась.

Измученный Елизар Ильич припал лбом к стеклу. Быть может, она, пригревшись, уснула и ее застали врасплох? Или… ей не дали убежать?! Страшная картина отвратительного насилия вдруг возникла перед глазами; и это переполнило чашу терзаний. Забыв все свои страхи, Елизар Ильич накинул на халат шубейку и, шаркая растоптанными «домашними» валенками, метнулся в сени. Не боясь больше шума, отодвинул засов, выскочил на крыльцо да так и ахнул, увидав тех двоих, спешивших прочь от баньки, неся какой-то длинный сверток, окутанный тулупами. Сами же были в одних рубашках.

Ни минуты не усомнился Елизар Ильич в том, что за сверток несут они. С истошным воплем: «Стойте, ироды!» – скатился с крыльца и полетел по тропке среди сугробов и яблоневых стволов. Но не сделал и десятка шагов, как вдруг в баньке что-то грохнуло, и она оказалась объята пламенем с такой внезапностью и силою, словно бы в каменку щедро сыпанули пороху, чтобы вызвать этот пожар.

Елизара Ильича толкнуло в грудь горячею волною. Он опрокинулся навзничь, успев, однако, увидеть, что похитителей разметало взрывом и они лежат оглушенные, выронив свою ношу.

Тут уж Елизар Ильич не сплоховал. В два прыжка добежал до упавших людей, с невесть откуда взявшейся силою подхватил укутанное тулупами тело, перекинул через плечо, не чувствуя ноши, влетел в дом и затаился под лестницей, которая уже содрогалась и скрипела под множеством шагов.

Разбуженные взрывом граф, Анна Яковлевна и дворовые выскочили в сад, а кто остался в доме, приник к окнам, вне себя от любопытства и страха. Так что никому ни до чего не было дела, никто не мог помешать Елизару Ильичу, который, пыхтя, обливаясь потом, взобрался в мезонин и свалил на кровать свою ношу.

Он уже был на последнем издыхании, руки-ноги подламывались, да и сердчишко, не привыкшее к таким дерзостным деяниям, прыгало, как у зайца; все же у него достало сил развернуть тулупы. С несказанным облегчением, увидав милое лицо, понял, что графиня тяжко больна: ресницы ее были крепко зажмурены, рот страдальчески приоткрыт, лицо горит, а всю так и бьет ознобом. Елизар Ильич уложил ее в постель, укрыл до подбородка, навалив сверху еще и тулупы…

Строилов, конечно, не подозревал, что она в доме: лежит небось в каком-нибудь сугробе или сгорела в баньке.

Ночь прошла беспокойно. Елизар Ильич так и не сомкнул глаз, даже не ложился, карауля под дверью и каждый миг опасаясь услыхать грозную поступь графа, идущего в спальню жены, чтобы вовсе прикончить ее… Но ничего не случилось. Суматоха постепенно улеглась. Злоумышленники, успев очнуться, ушли от погони. Все вернулись в дом, вволю наглядевшись на пожар. Наконец-то настала тишина.

На рассвете, когда Степанида, зевая с подвывом, понесла воду для умывания графини, которая обычно вставала рано, раздался грохот упавшей лохани, причитания и вопли: «Ой, беда, помогите, барыня помирает!»

Елизар Ильич и потом не мог вспомнить, как взлетел наверх и прильнул к дверям спальни, не в силах оторваться от созерцания воспаленного лица с обметанными губами, пока на пороге не возник ошалевший от изумления Строилов, а рядом – сонная, помятая, в папильотках Анна Яковлевна с выражением злобы в чуть раскосых темных глазах. Когда их взор коснулся Елизара Ильича, тот затаил дыхание, уверенный, что любовница графа непостижимым образом обо всем дозналась… Но нет, она, ни словом не обмолвясь, повернулась и ушла, волоча по полу подол кружевного пеньюара; ушел и граф, что-то бормоча себе под нос и украдкою обмахиваясь крестом…

Елизар Ильич едва нашел в себе силы скрыть восторг, обуявший его, когда на лице Строилова, кроме гневной растерянности, он заметил и промельк нескрываемого облегчения.

Елизар Ильич сам всю жизнь всего боялся, а потому самомалейшее проявление трусости в других людях за версту чуял и сейчас своим обострившимся от переживаний умом враз смекнул, что граф уже успел испугаться возможной расплаты за содеянное, гнева императрицы, которая могла усомниться в естественности смерти «своей протеже» (как-то по пьяной лавочке Валерьян проболтался управляющему о тайне своего поспешного брака, не упомянув, однако, о главном: где и почему происходило венчание)…

* * *

Отныне Елизар Ильич со всей страстью одинокой души мог посвятить всякую свободную минутку уходу за больной графиней. Вернее, наблюдению, чтобы сей уход совершался должным образом. Так длилось доныне, и никогда еще этот робкий бедняга не казался горничным девкам таким придирчивым да настырным. И никогда еще он не был таким счастливым!

Елизавете почему-то казалось, что все в ее жизни теперь должно перемениться. Ведь так же было два года назад: потерявши сознание в осенней Волге, очнулась в разгар лета и сделалась совсем другой. И все вокруг было иное. А тут… Что ж, зима за время ее беспамятства сменилась весною, но в доме и в жизни почти все оставалось по-прежнему.

С Валерьяном они виделись раз-два в день, за столом. Граф подчеркнуто избегал жены. Если поначалу это поражало и даже оскорбляло дворню, теперь все как-то притерпелись, что у барыни и барина свои, отдельные, жизни и смешивать их нельзя. Затяжная болезнь графини вызвала к ней нечто вроде снисходительной жалости у слуг; вдобавок ни для кого из сенных девушек и горничных не было секретом, что графиня беременна, а стало быть, чужая она, приблудная, нет ли, но от того, что носит будущего их хозяина или хозяйку, не отмахнешься!

Конечно, о том, что это неожиданное открытие стало для Елизаветы крахом всех надежд и величайшей трагедией, никто не знал, кроме Елизара Ильича, который жил между страданием и восторгом первой, запоздалой, мучительной любви. Елизавета давно обо всем догадалась (как было не догадаться? Да и женщины зачастую понимают такое даже раньше влюбленного мужчины) по несмелым взорам, лихорадочному отдергиванию рук при случайных касаниях, сумасшедшему румянцу, вдруг заливавшему худощавое, некрасивое, преждевременно постаревшее лицо управляющего. Он был благороден, этот измученный робостью и страстью человек, никогда не забывал, что граф Демьян Строилов был его крестным отцом и благодетелем: после разорения и смерти друга своего, Ильи Гребешкова, взял на попечение его вдову и сына, а перед кончиною принудил Валерьяна дать клятву, что Елизар никогда не будет знать нужды и останется в имении. Вот он и не мог одолеть своей приязни ко всему роду Строиловых. Потому, хоть душа его изболелась обычной мужской ревностью, он порою увещевал Елизавету, пытаясь усмирить ее ненависть к мужу и сам не подозревая, до чего напоминал ей в эти минуты омерзительную Аннету.

Порою Елизар Ильич и вовсе кривил душою, готовый даже пожертвовать любовью ради святой дружбы: «Что же вы, мой друг, так себя убиваете? Бог милостив, все может поправить. Будем молиться и надеяться. Мне кажется, муж сам скрытно вас любит – иначе на что бы ему и жениться?» – «Мудреная для меня эта любовь…» – угрюмо отзывалась Елизавета.

Никому и ни за что не открыла бы она тайны ее с Валерьяном венчания, даже этому человеку, который был единственным другом «ненастоящей графини». Только он видел ее неостановимые слезы, слышал глухие, сдавленные рыдания, которыми она ответила судьбе на внезапную и страшную новость.

Вот уж воистину: беда с бедой совокупилась! Ведь зачала она в ту самую ночь в придорожном трактире, когда педантичный майор Миронов позаботился, чтобы опальный граф Строилов хоть раз да исполнил свои супружеские обязанности. И вот с первого же этого раза…

Елизавета вспоминала черные дни Эски-Кырыма – и поражалась, и негодовала: тогда у нее сделался выкидыш после нападения Ахмета Мансура и гибели Баграма. Разве меньший ужас пережила она совсем недавно, когда металась босиком по снегу, или таилась в баньке, или смотрела в лицо призрака – Вайды, восставшего из ее прошлого, словно из могилы?.. Но ведь не выкинула, ведь все обошлось! Господи! Ну за что ей такая мука: два раза беременна, и дважды от ненавистных, чужих, враждебных ей людей! И бабку не сыскать: всякий шаг под надзором; только и можно, что по саду бродить, изливаясь в слезах, а в деревню – ни ногой! Да и кто осмелится вытравить плод у графини?! Это же все равно что самому себя на дыбу вздеть!

У нее еще оставалась надежда на гнев Строилова, который ну никак не мог, просто не должен был, по самому складу натуры своей, поверить, что это – его ребенок. И Елизавета готова была даже стерпеть его побои, если бы это помогло избавиться от ненавистного бремени, однако Строилов никак не показывал своего отношения к сему событию. Вообще никак! Словно бы знать ничего не знал и ведать не ведал. Только ловя взор Аннеты, исполненный темного огня ненависти, Елизавета понимала: оба они знают, а затаились лишь до поры, потому что не поняли еще, вреда или выгоды ждать от сего события.

Впрочем, Аннета отцепилась от Елизаветы, перестала при всяком удобном случае делать ей нотации и бурчать гадости вслед, как это было прежде; вообще вела себя так, будто графиня – человек вовсе чужой и незнакомый, на коего можно и не обращать внимания… Да и слава богу, потому что предел неприязни к ней уже был перейден Елизаветою (самое низкое злодеяние менее могло ее ожесточить, нежели унижение), и ни слова поперек от Аннеты она бы не вытерпела. А той, по родству с Валерьяном и несомненному сходству натур, унижать человека было так же потребно, как пить и есть. Абсолютная власть над дворовыми, которую кузине предоставил Валерьян, открывала для этого самое широкое поле деятельности. Поле сие Аннета неутомимо и щедро вспахивала и засевала. Как раз на нем-то вызрела причина, приведшая к новому повороту событий.