Текст книги "Обретенное счастье"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
Лиза кинулась вперед, не чуя под собою ног, упала рядом с Августою, обняла, глядя в побелевшее, искаженное лицо, затормошила вне себя от радости:
– Ты жива? Агостина, ты жива!
Черные зрачки Августы расплылись во все око, глаза безумные, незрячие. Сведенные судорогой губы чуть дрогнули:
– Он убит, он убит!
Лиза смотрела, не понимая. О ком она? Что еще имеет значение, если жива она?!
Августа уставилась через ее плечо, и белое лицо ее задрожало, из глаз хлынули слезы.
Лиза боялась обернуться. Она поняла, что придется увидеть нечто страшное. Уже поняла, что увидит… Наконец заставила себя повернуться и только и могла, что схватилась за голову, словно все это был лишь безумный бред.
Там лежал Фальконе; и живот его был разворочен страшным ударом так, что кровь заливала мостовую вокруг.
* * *
Лиза вскочила и, спотыкаясь, чуть не падая, ринулась туда, где накануне видела Джудиче. Он исчез, но она чуяла его, как собака чует след загнанного зверя, чует запах его страха.
Она вылетела на площадь и закричала, заметив Джудиче, который огромными скачками приближался к широкой лестнице храма Святого Петра.
– Убийца! Убийца! – выкрикивала Лиза, бросаясь следом. – Держите его!
Джудиче, споткнувшись, свалился прямо на ступеньки и пополз по ним вверх. Толпа, преследовавшая его, замерла у подножия лестницы; вдруг отпрянула, как волна, наткнувшаяся на утес. И когда Лиза достигла ступеней и уже занесла ногу на первую, кто-то крепко схватил ее сзади; и она напрасно билась в этих тисках, как безумная, напрасно молила отпустить, наказать убийцу. Чьи-то лица мелькали перед нею, беззвучно разевались рты; люди пытались что-то объяснить, но она рвалась, будто птица из силков, ничего не видя, не слыша, ничего не понимая, пока вдруг из головокружительной мути не выплыло испуганное, плачущее лицо Агаты, а рядом – нахмуренные брови синьора Дито.
– Луидзина, ради святейшей Мадонны, Луидзина, – твердила, всхлипывая, жена управляющего, – послушай, умоляю! Его не могут схватить, он на ступенях храма. Он под защитой бога!
– Он убийца! – опять рванулась Лиза, но синьор Дито перехватил ее и с неожиданной силой прижал к себе.
– Подожди. Здесь полиция, его стерегут. Сейчас послали к кардиналу за разрешением арестовать его на церковных ступенях. Надо подождать.
Лиза оглянулась и увидела трех караульных, стоявших рядом, на нижней ступеньке храма.
А, так еще не все потеряно? Еще есть у нее надежда выцарапать глаза Джудиче, перегрызть его горло, вырвать его сердце?
Она отстранилась от синьора Дито и, зловеще улыбаясь, взглянула вверх на Джудиче, скорчившегося на ступеньках. Эта улыбка, сулившая неминучую погибель, подействовала на преступника подобно видению ада.
Он вскочил, простирая руки, и громко позвал:
– Чекина! Чекина!..
– Чекина?! – повторила Лиза, не веря себе. Так она жива, поганая? Ее не убили венценосцы? И огонь ее не взял?
Да, жива. Вот, уже стоит рядом со своим гнусным любовником; только появилась не снизу, где ее перехватили бы, а сверху: выбежала из дверей церкви. Сверкнули черные глаза, красивое, дикое лицо пылает от волнения, и, наверное, только Лиза рассмотрела злорадную усмешку, змейкой скользнувшую по пунцовым губам.
– Люди! – завопил Джудиче. – Рассудите! Я невиновен, люди! Посмотрите!
Он схватил Чекину за руку, выволок ее вперед.
– Посмотрите, вот Чекина, моя невеста. Она служила в богатом доме и стала жертвой похотливого синьора. Я убил его. Я защищал честь своей невесты, я защищал свою честь!
– Врешь, врешь! – выкрикнула Лиза, но ее голос утонул в реве толпы, которая мгновенно приняла сторону Джудиче.
Он защищал честь невесты. Он убил насильника. Он поступил, как настоящий мужчина, и не заслуживает никакого наказания, ибо восстановил справедливость.
Лиза затравленно озиралась, ей казалось, что люди прямо на глазах уподобились стаду, над которым щелкнул кнутом ловкий, умелый пастух…
Трех часовых, оставленных стеречь Джудиче, смело, как пушинок. Толпа закружила Лизу в своем водовороте, потом отхлынула, оставив ее на лестнице, где уже больше никого не было: ни Джудиче, ни Чекины.
Людское море мелкими ручейками выливалось в боковые улочки, площадь пустела; Лиза никак не могла поверить, что убийца ускользнул. Мелькнула надежда, что Джудиче скрылся в храме Святого Петра, и она ворвалась в холодный, надменный полумрак.
Ни одного человека не видно меж колонн, в боковых приделах. Лиза пробежала мимо главного алтаря, чувствуя, как от этой давящей тишины у нее звенит в ушах, и с тоскою понимая, что никого не найдет здесь.
Вдруг она услышала какой-то звук. Столь низкий, столь глухой и протяжный, что его скорее можно было не услышать, а почувствовать, приняв за наваждение. Она оглянулась и замерла.
Везде: направо, налево, прямо перед собою – всюду, куда бы ни обращала Лиза взор, она видела статуи с простертыми руками, рвущиеся к ней из своих ниш и с постаментов. Все они издавали один общий, неслышный и в то же время оглушительный мраморный крик.
Еще немного, статуи и впрямь сойдут вниз и наполнят храм страшной, причудливой толпою гигантов. И вся эта многоликая толпа изгоняет и проклинает ее!
Она здесь чужая. На ней клеймо иной страны, иной веры. Такой же могущественной и стойкой, как католичество, а значит, враждебной. Потому, позабыв о божественной справедливости, этот храм и его обитатели отринули ее; взяли под свою защиту злодея, убийцу только потому, что он одной с ними веры и одной крови.
Не помня себя, Лиза выскочила на паперть, а сзади нарастал шум шагов, звучал мраморный крик…
Она слетела с лестницы и кинулась бежать через опустевшую площадь.
Улочка перед пекарнею уже была пуста. Мертвый Фальконе так и лежал на мостовой. Синьор Дито с женой стояли на коленях поодаль, а рядом с Фальконе, в его крови, точно на одной с ним кровавой постели, простерлась Августа.
Она прижалась головою к его груди, и ее тонкие пальцы сплелись с похолодевшими пальцами Фальконе.
Лиза медленно закрыла глаза, не в силах двинуться с места, не в силах подойти, обнять, утешить Августу, заставить ее подняться. Вся тайна этой страстной, неистовой, глубоко скрытой любви сделалась ей очевидна. Но поздно, поздно! Они были пронзены одним ударом – Фальконе и любившее его сердце.
Синьора Дито, всхлипывая, тихонько молилась, ее горестный шепот сливался с шепотом Августы:
– Сокол мой, сокол…
– Да смилуется над ним Иисус…
14. Фонтан Треви
– Луидзина! – зазвенел в саду голос синьоры Дито, и Лиза, караулившая под дверью, тотчас выглянула:
– Это вы, синьора Агата? Пожалуйста, зайдите на минуточку. Я сейчас, сейчас.
И она придержала тяжелые створки, чтобы Агата со своей огромной корзиной для продуктов смогла пройти.
Дверь захлопнулась, и приторная улыбка слетела с лица синьоры Дито.
– Скорее, Луидзина, – прошептала она возбужденно, подставляя корзину.
У Лизы все уже было приготовлено. Миг – и под чистую белую холстинку, прикрывшую корзину Агаты, уложен тугой сверток.
– Что сегодня? – спросила синьора Дито, поправляя лоскут.
– У тебя нижние юбки, – ответила Лиза, подхватывая с пола вторую такую же корзину. – А у меня теплая накидка. Пошли, на сегодня хватит. Я приготовила еще башмаки, но лучше захватим их завтра.
– Уж лучше завтра, – согласилась Агата. – Они могут что-нибудь заподозрить, если корзины будут оттягивать нам руки.
– Хорошо, идем.
Несмотря на ранний час, какой-то оборванец уже слонялся вдоль улицы, а старик нищий сидел на паперти церкви Сант-Элиджио-дельи-Орефичи. Один из них бил баклуши, другой просил милостыню уже много дней подряд; оба так и обшаривали взорами всякого, кто входил на виллу Роза или выходил из нее.
Впрочем, входящих и выходящих можно было пересчитать по пальцам одной руки. Из обитателей виллы это была Луидзина, а навещали их только синьора Дито да изредка ее муж.
С некоторых пор Агата зачастила на виллу Роза. Со стороны это выглядело так, как если бы хозяйственная, опытная синьора взяла под свое покровительство соседей, внезапно оставшихся без прислуги; и поскольку все хлопоты упали на плечи Луидзины, то синьора Агата каждое утро выводила ее за покупками.
День начинался с посещения пекарни, где брали только что испеченный хлеб. Поскольку же всем было известно, что хозяин пекарни – дядюшка Агаты, то никого не удивляло, что она приходила к нему сама и приводила новых покупателей. В пекарне никто, кроме самого дядюшки Фроло, не знал, что племянница и ее подруга поднимаются каждое утро в каморку, где он вел свою бухгалтерию, не для того, чтобы выпить по стаканчику холодного лимонада или отведать горячих булочек, но чтобы спрятать в огромный сундук, стоявший в углу, все новые и новые вещи: платья, чулки, башмаки, накидки, платки, шляпы, белье – все, что нужно для женщины в долгом путешествии.
Потом Лиза и Агата шли на рынок и возвращались, нагруженные продуктами.
Все их предосторожности и хитрости необходимы были потому, что после убийства Фальконе с виллы Роза не сводили глаз какие-то подозрительные личности; и вели они себя столь нагло, что даже не считали нужным скрывать слежку.
Сколько раз Лиза просыпалась по ночам от того, что слышала скрип песка под чьей-то осторожною стопою! Однажды сквозь дрему она почувствовала опасность и, вскинувшись, увидела чье-то мутное, бледное лицо, прильнувшее к стеклу. Не закричала только потому, что онемела от страха. Однако у нее хватило смелости украдкой встать и, внезапно распахнув створку, ударить ею разбойника по голове. Тот мешком свалился в колючий розовый куст и, тихонько подвывая, бросился наутек. Больше в сад никто не заходил.
Лиза и Августа не сомневались, что их преследуют не грабители: скорее всего Орден, уничтожив единственного защитника русской наследницы, решил пока не трогать ее, но и не сводить с нее глаз. Лиза предполагала, что мессиры Ордена вновь ищут связи с кем-то из возможных преемников больной императрицы, потому и держат Августу под надзором, не то выжидая удобного случая для начала новых переговоров, не то вычисляя вероятность ее восшествия на престол, не то просто решив сделать невозможным ее возвращение в Россию до тех пор, пока не найдут там себе достойного ставленника. Августа придерживалась именно такого мнения, но это не имело для нее никакого значения. Как, впрочем, и все остальное.
Лиза оказалась права: Фальконе и княгиня были убиты одним ударом. Августа так привыкла таить истинные свои чувства от окружающих, что выглядела и держалась почти как прежде, разве что исхудала до полупрозрачности да лишилась последних остатков молодой, беззаботной веселости. Тот взрыв чувств, который видела Лиза в день гибели графа, был единственным и случайным. Казалось, Августа, рухнув тогда на окровавленную мостовую безутешною возлюбленной, поднялась молчаливой вдовой, утратившей всякий интерес в жизни, кроме одного: возвращения в Россию.
В тщательно подавляемой и глубоко скрытой страстности ее натуры всегда было нечто обреченное. Теперь же она и вовсе напоминала Лизе приговоренную к смерти, которая ждет эшафота почти с нетерпением, ибо он избавит от мучений. Этим эшафотом для Августы был вожделенный трон, которого она положила себе добиться во что бы то ни стало, – не из властолюбия, не из тщеславия или алчности и даже не из любви к своей стране. Лиза ощущала, что Августа винит в смерти графа только себя (так же, как и в смерти Хлои и болезни фрау Шмидт, чье здоровье ухудшалось с каждым днем), порою даже ненавидит страну, которая требует от нее все новых и новых жертв, ничего не давая и даже не суля взамен. Августе теперь нужен был российский престол для того лишь, чтобы, взойдя на него, сказать себе: «Да, я потеряла свою единственную любовь, да, я загубила свою жизнь, но мой возлюбленный погиб ради того, чтобы я взошла на сей трон, а значит, я должна царствовать».
Дух Августы был тяжко болен, но не слабость, а только скорбь отображалась в лице ее. Взор порою становился таким отсутствующим, словно душа ее бродила где-то в уединенной дали, и уж там-то она всегда была рядом с Петром, и ничто не мешало их встречам и взглядам. Это были сны наяву, сопровождаемые слышной только Августе музыкой печали, между тем они не помешали ей измыслить тот самый хитроумный план, выполнение которого теперь, изо дня в день, неуклонно приуготовляла Лиза с помощью синьоров Дито.
Пришлось довериться Агате и Джакопо. Риск был огромен, но, по сути дела, супруги сами предложили свою помощь. Как Лиза и ожидала, проницательный Джакопо Дито давно почуял полуправду существования виллы Роза, но он всей душой жалел княгиню; кроме того, его итальянская романтичность и благородная экзальтированность теперь каждодневно получали самую лучшую пищу для своего утоления. Лиза не сомневалась, что он считал план Августы слишком медлительным, пресным и предпочел бы что-нибудь с выстрелами, погонями, каждоминутными опасностями… Впрочем, несомненно, это все еще ожидало их. Поэтому следовало ценить хотя бы временное затишье.
Если это слово вообще годилось… Хотя внешне дни текли однообразно и медленно, Лиза ощущала скрытое напряжение, которое пронизывало жизнь на вилле Роза, подобно некоему раскаленному стержню, и удивлялась тому, как летит время. Лизе казалось, что с той поры, как венецианская танцовщица и Мария Стюарт в убранной цветами calessino отправились на Корсо в последний день карнавала, боги на небесах подхлестнули лошадей, везущих колесницу их судьбы, и не перестают безжалостно погонять их.
Дни и недели исчезли. Остались минуты. И, самое большое, часы. Даже и потом, позже, вспоминая завершение их с Августою римской жизни, Лиза ощущала нетерпеливую дрожь, волнение, от которого стыли руки, и неистовое желание, чтобы нынешний день, едва начавшись, уже истек и поскорее настало завтра, завтра, завтра!..
* * *
Августа решила оставить Рим тайком, взяв с собою только Лизу, ибо единственным документом для передвижения у них были бумаги княгини Дараган и ее горничной: все, что удалось раздобыть Фальконе. Обставить побег надобно было так, чтобы у преследователей как можно дольше сохранилась иллюзия их присутствия на вилле Роза. Во исполнение этого плана Августа почти совсем перестала выходить из дому, лишь изредка появлялась в саду в глубоком трауре и под вуалью. Все дела вела Лиза. Тоже скрыв лицо черной вуалью, она сновала туда-сюда и так примелькалась следившим за виллою, что на нее уже почти не обращали внимания, хотя ей всякий теперь казался шпионом Ордена: и юный носильщик, предлагавший поднести корзинку, и хорошенькая круглолицая цветочница с черной ленточкой на шее, расхваливавшая свой товар так настойчиво, что увязалась за Лизой до самого дома, и желчный патер, бросивший на нее неприязненный взгляд…
С помощью синьоры Агаты Лиза уносила из дому вещи, потребные для путешествия, а дядюшка Фроло поклялся пред образом Пресвятой Девы никогда не соваться в сундук, ключ от которого теперь хранился у его бойкой племянницы.
Но самым трудным оказалось не придумать сей план и даже не осуществить его. Самым трудным оказалось решиться оставить Яганну Стефановну.
Если даже у Лизы болело сердце при одной только мысли об этом, так что же сказать об Августе? Она ведь ни разу не видела своей матери: с первого мгновения жизни отданная на попечение фрау Шмидт, Августа узнала любовь, заботу, ласку только от своей воспитательницы; и та уж не скупилась на искреннюю, самоотверженную нежность для этой всеми забытой царевны-сироты. Августа охотно звала бы ее матерью и относилась бы к ней с дочерней покорностью, но фрау Шмидт превыше всего ставила свой долг. Эта пухленькая, голубоглазая, переменчивая, то мягкая, как воск, то взбалмошно-сердитая немка, которая могла бы написать на невинно-чистой поверхности души и разума несмышленого ребенка все, что ей заблагорассудится, жизнь положила на то, чтобы заботливо взлелеять в своей подопечной ее врожденную царственную гордость, великодушие и величие, не по-женски острый, стремительный ум, редкостное самообладание при отчаянной смелости и любви к риску. Воспитывайся Августа при дворе, она и то не могла быть лучше приуготовлена к престолу, чем в шелково-стальных руках фрау Шмидт! Но, поощряя у Августы готовность все принести в жертву ради ее высокого предназначения, Яганна Стефановна теперь превращалась в жертву своих же уроков, ибо ее воспитаннице, ее дочери, ее надежде, единственной любви и счастью, надобно было как можно скорее уезжать в Россию, а самой – оставаться одной на чужбине.
То, что при бегстве она, полупарализованная, будет только помехою, фрау Шмидт понимала, как никто другой. Она также понимала, что Августа никак не могла оставаться и ожидать ее выздоровления, ибо тогда она рисковала потерять все, ради чего, собственно говоря, Яганна Стефановна трудилась всю жизнь. Фрау Шмидт сама предложила остаться на попечении синьоры Дито «до лучших времен» и была при этом по-немецки рассудительна и наружно спокойна. Однако то было спокойствие отчаяния. Она воспринимала горе вечной разлуки (в том, что разлука будет вечной, никто не сомневался, ибо Россия далеко, судьба переменчива, будущее туманно) со стоицизмом смертельно больного, который, не желая терзать близких картиною своих мучений, умерщвляет в себе всякое внешнее проявление страдания и в конце концов уже не способен страдать: еще не мертвый, но уже и не живой.
* * *
Начался апрель. Зеленые хлеба в полях за Тибром поднялись обильно; виноградники развернули почки; юные лозы обвивались вокруг старых вязов; по канавам бежали светлые ручейки. Блестящие, непорочные снега на вершинах гор сливались с атласными облаками; изумрудная трава в низинах расцветилась красными маками.
И вот в один из теплых, душистых апрельских вечеров синьор Дито с супругою, одетые по-праздничному, вышли из ворот виллы Сакето и куда-то направились неспешною походкою. Когда они поравнялись с виллой Роза, их окликнула гулявшая по саду Луидзина. Завязался оживленный, громкий разговор, из коего всякий желающий мог узнать, что у дядюшки Фроло нынче семейный праздник по случаю рождения внучки, так что любимая племянница с супругом приглашены в гости, где и заночуют, если пирушка затянется.
Услыхав об этом, Луидзина всплеснула руками и чуть ли не на всю улицу воскликнула, что у нее есть прекрасный платок из золотого венецианского кружева – «на зубок» новорожденной, и она умоляет соседей зайти к ним и выпить по стаканчику вина, пока она приготовит подарок.
Супруги Дито не стали отказываться, но, очевидно, Луидзина положила свой платочек в какой-то очень долгий ящик, а может быть, вино оказалось слишком вкусным, потому что минуло не меньше получаса, пока двери виллы Роза не отворились вновь.
Сумерки мягкой дымкой затянули город. Четыре голоса наперебой зазвучали с крыльца.
– Да благословит вас Пресвятая Дева! – твердили супруги Дито. – Прощайте!
– Прощайте, прощайте! Храни вас бог! – вторили им хозяйки виллы Роза.
Калитка в воротах распахнулась. Две фигуры, мужская и женская, двинулись по Виа Джульетта к базарной площади, откуда рукой подать до площади Святого Петра, значит, и до пекарни дядюшки Фроло. Они шли медленно и чинно, как всегда ходили супруги Дито. Синий вечер скрывал их след, первая робкая звезда освещала путь.
Дверь пекарни открылась на условный стук. Их уже поджидали.
В коридорчике было слишком темно. Одна лишь свеча горела в руках дядюшки Фроло: он сам отворил двери. Вгляделся в лица пришедших и вздохнул с облегчением.
– Прошу, – без лишних слов двинулся к лестнице.
Откуда-то долетал смех, говор, шум веселого застолья.
– Скорее поднимайтесь наверх, – шепнул Фроло, – и не волнуйтесь: сюда никто не придет, я запер двери в залу. Однако лучше не мешкать.
– Мы быстро, – пробормотал синьор Дито голосом Луидзины и, взяв у Фроло свечу, начал торопливо подниматься наверх, в хорошо знакомый кабинет; за ним следовала Агата Дито, так и не проронившая ни звука.
Хозяин пекарни затаился под лестницей.
Ему казалось, ночь уже на исходе, а между тем не прошло и четверти часа, когда наверху тихонько скрипнула половица.
– Синьор Фроло! – прошелестел голос Луидзины, и пекарь вскочил с куля с мукой, на котором сидел в нетерпеливом ожидании.
– Я здесь!
– Мы готовы.
– Хорошо. Спускайтесь. Все собрали? Корзинку с продуктами взяли?
– Да, – шепнула Луидзина, бесшумно сходя вниз. – Спасибо, дядюшка, голубчик…
– Скорее, скорее! – торопил Фроло, сам себя не слыша, лихорадочно нашаривая в темной прихожей дверь на черную лестницу. – Дорогу помните? Не заблудитесь?
– Нет, нет, я все помню.
Луна еще не взошла, и в небольшом садике, куда вел черный ход, стояла кромешная тьма.
У порога Луидзина дунула на свечу, и теперь ни дядюшка не видел своих гостей, ни они его.
– Прощайте! Благослови вас бог!
– Прощайте, прощайте, мои дорогие, – бормотал Фроло. – Доброго пути! Доброго пути!
Луидзина чмокнула его в правую щеку, а левой бестелесно коснулись губы той, другой дамы…
«Бедная principessa Агостина! Бедная Луидзина! – думал Фроло, схватившись за сердце и не замечая, как слезинка сползает по морщинистой щеке. – Помоги им, Пресвятая Дева, заступница всех несчастных!»
В просвете между кустов жасмина мелькнули две высокие женские фигуры с корзинами в руках и растворились в ночи.
* * *
Они шли, не обмолвившись ни словом, как могли быстро, выбирая самые темные стороны улицы. Лиза знала, сколь опасен может быть ночной Рим, но сейчас в ее душе просто-напросто не было места страху перед заурядным грабителем. Куда больше ее беспокоило то мертвое молчание, в которое была погружена Августа. Лиза не осмеливалась нарушить его, понимая, что Августа все еще там, в маленькой спальне фрау Шмидт, где она в первый и последний раз в жизни промолвила, глядя в опухшее от слез, измученное, искривленное параличом лицо:
– Прости меня, матушка моя родная!..
Беглянки без приключений миновали несколько улиц, и вот за поворотом открылась маленькая, уютная площадь Треви. Фасад церкви Санти-Винченцо-е-Анастазо, будто выточенный, вырисовывался на темном небе. Народ шел с вечерней службы; из открытых дверей церкви пахло ладаном, воском и цветами; в темной глубине виднелись горящие перед алтарем свечи. Отряд караульных возвращался с Квиринала. И вдруг Лиза ощутила болезненную зависть ко всем людям, которые заполнили площадь. Безмерно счастливыми казались они ей в эту минуту, ибо ничто не заставляло их уезжать, ничто не мешало им оставаться под небом Рима!
Взгляд тонул в его вечерней синеве, встречая ответные взоры звезд, как бы затуманенные слезами.
Шумела, играла вода в фонтане Треви. Его почти не было видно, но Лиза хорошо помнила это великолепнейшее сооружение. Тритоны и нимфы лучились весельем, богоподобные в своей красоте и подобные молодым животным в своей бесстыдной невинности.
В темноте отчетливо слышалось, как поют струи фонтана.
Лиза очнулась от мгновенного забытья и поняла, что они с Августою остановились, наслаждаясь этой мелодией. Водяная пыль, оседая на лицах, вызывала невольную дрожь.
Августа пошарила в кармане и размахнулась. Словно падающая звездочка, блеснула серебряная монетка и исчезла под черной, почти незримой поверхностью воды. Это было прощание, дань традиции. Но Августе никогда более не увидеть фонтана Треви!
Лиза шагнула вперед и подставила руку под струю. Вкус влаги был свеж и сладок. Теплее вдруг стало на сердце, словно она услышала привет неведомого друга. И, словно по мановению волшебной палочки, тоска и страх оставили Лизу. Сердце нетерпеливо забилось, улыбка вспорхнула на уста. Она уже бывала и прежде в таком состоянии, как сегодня, тогда казалось, что жизнь стоит на грани с бредом, наваждением, почти безумием; и самой было удивительно, сколь окрыленной могла сделаться вдруг душа, как высоко воспарить над мучением каждого дня, легко расставаясь с милым прошлым, какая бы мрачная неизвестность ни зияла в будущем!..
Вдруг Августа повернула голову, глаза ее блеснули в темноте, она тихо сказала по-русски:
– «Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь…» Лиза, ты понимаешь? Мы возвращаемся! Мы домой возвращаемся!
Лиза потянула ее за собою, и, сторонясь желтого света, льющегося из окон небольшой остерии, они торопливо обошли площадь, держа путь к почтовой станции, где дядюшка Фроло купил им два места в дилижансе, уходящем в Турин.
А оттуда еще дальше, на север.
* * *
Прошло почти семь месяцев.
…Начался ноябрь. Накануне почти неделю шел снег, а теперь, по счастью, перестал. Еще затемно путешественница отъехала от убогой корчмы, где пришлось заночевать. К вечеру лошади, устав взбираться на бесконечные, засыпанные густым снегом пригорки, вдруг стали. Кучер, чтобы пани не слышала, тихонько ругался, но не зло, а уныло, безнадежно.
Вдруг так тошно сделалось от нескончаемого пути, от этой шипящей польской брани, что молодая женщина откинула полость, сбросила тулуп и вышла, с усилием разминая вконец замлевшие ноги и глядя на стену леса, возвышающуюся неподалеку.
В висках ломило. Постояла, подрагивая ноздрями…
Мороз не утихал. И ветрено было. На небе лежали тяжелые облака, похожие на розово-алый, взрыхленный снег; с каждою минутою они наливались сизой синевой. И только позади, на западе, еще играло закатное зарево: медово-золотистое, блекло-зеленое под тяжелым пологом облаков – как сон, который больше никогда не приснится.
Лес стоял тихий, настороженный, заметенный по самые вершины. Вдруг отчего-то дрогнуло, зачастило сердце, и путешественница пошла вперед по белому, спящему полю.
Тяжелый бархат юбки сковывал шаги. Снег скрипел под валенками, гнулись прошлогодние обмерзшие будылья.
Путешественница шла все скорее да скорее, не обращая внимания на беспокойные оклики кучера, пока почти вплотную не приблизилась к лесу; и тут остановилась, унимая биение сердца, ловя всем существом своим тревожный шум ветвей. Запаленное дыхание вырывалось изо рта и белыми клубами уносилось вдаль.
Тихо было… И вдруг что-то, может быть, новый порыв ветра, сильно толкнуло в грудь. Похоже было, что там, за лесом, вздохнуло некое могучее, величественное существо: вздохнуло осторожно, чтобы не спугнуть, чтобы не устрашить, но его нетерпеливое дыхание все же коснулось молодой женщины.
Она молчала.
Лес тихо дышал, близились сумерки.
Там, за лесом, уже была Россия.
