Текст книги "Обретенное счастье"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

– Да поздно уж, – растерянно молвила Елизавета, испуганная его суровостью.

Он смягчился:

– Перво-наперво ничего не бойся. Я теперь за тобой присматривать стану. Коли что не так, ты меня только позови, подумай про себя: «Соловей, мол, разбойник, встань передо мной, как лист перед травой!» – и я тут как тут явлюсь, поняла? А теперь, девка, мне пора. Ты же знай лежи да лежи, что бы ни случилось. Ясно?

Его горячие губы мазнули по ее холодному, в испарине, лбу, и атаман исчез за дверью.

Сколько продлилось ее оцепенение, Елизавета не знала, но вдруг услышала крики на крыльце и поняла, что дворня подхватилась. Дом весь дрожал от ударов. Это рвались из гостиной всполошившиеся господа.

На подгибающихся ногах Елизавета добрела до окна, высунулась – и в белом, ясном свете раскаленной огромной луны увидела на крыльце Соловья-разбойника, на котором, словно гончие псы, вцепившиеся в медведя, поднятого из берлоги, висели полуодетые слуги. А на подмогу к ним уже летел наметом всадник на вороном коне, вытаскивая из-за спины ружье… Это был управляющий, вернувшийся прежде сроку.

Елизавета знала, что ежели он что-то делал хорошо, так это стрелял без промаху. При виде его она в своем окошке так страшно закричала, что конь заплясал, завертелся, оседая на задние ноги; ружье выскользнуло из рук всадника и упало на землю, а следом свалился и сам Елизар Ильич, сдернутый за ногу Соловьем-разбойником, которому удалось вырваться из рук дворовых, ужаснувшихся воплям графини.

Миг – и Соловей-разбойник был уже в седле; еще миг – и подхватил ружье с земли; миг – только топот остался в воздухе да озорной, удалой, издевательский посвист!

– Держите его! Коней седлайте! – закричал Елизар Ильич, но был заглушен истошными воплями гостей и хозяев, высыпавших на крыльцо:

– Пожар! Горим!

Елизавета метнулась к дверям, распахнула их и отшатнулась: из «яблочного» зала ползла тоненькая дымная струйка.

7. Косы девичьи

Пожар погасили быстро. Собственно, пожару-то особого не было. Так, больше крика-шума. Ну а дымилось сильно потому, что горели Аннетины парики.

И сгорели. Все. До единого.

Болтушка Ульянка, наливая поутру воду для умывания и поджимая губы, чтобы не расхохотаться, так что едва можно было разобрать слова, рассказала графине об отчаянии Анны Яковлевны, у коей, «знать, навеки останутся волосья розовыми», и уже с меньшей улыбчивостью – об ее ярости. Истинную причину этой ярости и весь причиненный урон даже ушлая прислуга, конечно, знать не могла: Анна Яковлевна никого к себе не допустила, сама заливала огонь с не женскою отвагою и проворством, сторожа свой позорный секрет. Самое большое, до чего додумались в людской, что это Данила, оказывается, каждый божий день размалевывал «лютой барыне» голову особенною краскою, смыть которую мог только он; а теперь его нет, так что ходить ей розовой, пока не полиняет.

Разумеется, похитителей пытались поймать: граф сразу отрядил нескольких егерей вслед за Соловьем-разбойником, и те лихо поскакали, но воротились ни с чем… только на другой день и чуть живые с похмелья. Только тогда Елизавета поняла, зачем Соловей-разбойник велел ей непременно набить корзины бутылками с вином: не для того, чтобы напиться со товарищи, а чтобы сбить с пути погоню. Сразу за селом, на лесной дороге, егеря увидали в свете луны высокие, узкогорлые бутыли с баснословными винами, а уж потом, за ними, последней линией обороны, стояли бочонки с самодельной брагою, которые тоже пошли в ход незамедлительно, ибо русский человек ощущает вкус только первой рюмки, а что будет питься после – ему без разницы: лишь бы побольше… Убойная сила этих зелий остановила погоню надежнее засек, ружей и сабель!

И вот после бесплодного возвращения егерей Валерьян дал волю сердцу. Лучше было бедным пропойцам в бега удариться – авось обошлось бы! Их секли с оттягом, розгами, вымоченными в крепком рассоле, до той поры (граф частенько сам сменял притомившихся экзекуторов), пока один не испустил дух тут же, под розгами, а троих других, со спинами, обратившимися в кровавое, без лоскутка кожи месиво, без чувств бросили в ледник, на медленную и лютую смерть.

Пока их секли, Елизавета укрывалась в «яблочной зале», куда не так доносились крики, и думала лишь об одном: «Ну ладно, Валерьян (для него крестьяне подобны скотине, даже хуже), но как у крепостных палачей столь охотно поднимается рука на своих же братьев?! Как они могут столь равнодушно видеть их муки и упиваться стонами, если в любой день сами, нежданно-негаданно прогневив графа, будут перекинуты через те же козлы и примут те же муки, но не смогут ждать снисхождения от палачей, средь которых, может статься, будут их сегодняшние жертвы?.. Была ли их жестокость чем-то доставляющим извращенное наслаждение, или прилежно исполняемой работою, или вызывалась тем, что истязаемые егеря прежде пользовались особым, вызывающим зависть у остальных слуг расположением графа, и теперь завистники отводили душу?»

Во всем этом была некая, вновь открывшаяся Елизавете после ее возвращения, загадка русской натуры, в коей ошеломляющая мягкосердечность сочеталась с такой же безудержной жестокостью. Вот ведь и Соловей-разбойник, поразивший Елизавету своей душевной тонкостью и деликатностью по отношению к ней самой, самоотверженной заботою о Даниле, не мог не предполагать, как жестоко будут наказаны неудачливые догоняльщики. Или для него дворовые были одно целое с ненавистным графом и «лютой барыней»? Но почему же тогда графиня Елизавета оказалась за пределами этого страшного круга ненависти?..

У нее было о чем пораздумывать. Но пришел вечер и принес невероятную новость: граф возвел всю вину за бегство парикмахера и поджигателей на… Елизара Ильича.

Видно, Строилов от бессильной злобы и вовсе спятил, ибо ход его уморассуждений был таков: у разбойников непременно имелся в доме сообщник. Кто-то же должен был заложить дверь в гостиную и опустошить поставец с винами! Мог им оказаться и кто-нибудь из слуг. Но граф Валерьян не сомневался: предал управляющий! Слишком подозрительным выглядело его падение с лошади. Они с разбойником просто сделали вид, что тот сбросил Елизара Ильича. Комедию ломали, и весь сказ! Постепенно граф уверился, что Гребешков и был тем самым сообщником, который орудовал в доме.

Воспаленная логика безумца всецело овладела Строиловым, и ничто не могло теперь спасти Елизара Ильича от расправы. На тех же окровавленных козлах он был порот до полусмерти самим Валерьяном, потом приговорен «к повешению»: распят на высокой перекладине усадебных ворот.

Если дворовые во время экзекуций вопили не своими голосами, так что во всем доме затворили окна, Елизар Ильич показал стойкость и силу духа, непредставимые в его тщедушном теле: не издал ни стона. Елизавета узнала о каре, постигшей управляющего, самое малое через час после свершившегося. Все та же добросердечная Ульянка, боясь проронить хоть слезу при прочих слугах, чтобы не донесли рассвирепевшему барину, прибежала поплакаться к доброй, хоть и вовсе беспомощной графине. И тут произошло нечто, поразившее ее робкую душеньку и запомнившееся надолго.

Елизавета как на крыльях вылетела из дому. Но несла ее не давешняя бесшабашная легкость, а жгучая, ослепляющая ярость, подобная той, что когда-то вывела за ворота Сарептской крепости, навстречу калмыцкой орде, или дала силы противостоять магистру-убийце. Не страх ощущала она сейчас, только стыд за то, что ее поступок сделался причиною страданий другого человека, единственного друга… Лицо так горело, что слезы, внезапно хлынувшие из глаз при виде окровавленного тела, висящего на воротине, показались студеными и немного привели в чувство.

Тут же валялись измочаленные розги. Елизавета, схватив одну лозину, не замечая, что сразу окровавила руки, так огрела по спине случившегося рядом цирюльника Филю, что он взвизгнул на всю округу.

Досталось ему ни за что ни про что: ведь он искренне радовался исчезновению Данилы, поскольку граф не раз грозился, что станет прибегать к услугам нового парикмахера, а косорукого Филю сдаст в рекруты при первом же наборе. Теперь сия угроза отпала, чем Филя был весьма доволен, только жалел добрейшего Елизара Ильича. Он стоял под воротами и плакал украдкой, когда вдруг подскочила, как бешеная, графиня. Не тотчас Филя уразумел: надобно снять распятого управляющего, не то ополоумевшая баба до смерти забьет.

Требование сие было опасно, даже безумно. Но, сказать к чести Фили, он ни на миг не задумался: вмиг подлез под ноги повешенного и приподнял его, чтобы не терзать новой болью вывернутые в плечах руки. Елизавета, подоткнув пышные юбки, с незнаемой прежде ловкостью взобралась на березу, росшую у ограды, потом на воротину и принялась распутывать веревки, стиснувшие руки Елизара Ильича.

Узлы закровавились, заколодели. Елизавета переломала ногти и вся исплакалась, пока их распутала; наконец и это дело было сделано. Филя принял бесчувственного управляющего на руки и уложил его на траву под забором.

Елизавета спустилась с воротины и припала к безжизненному телу, с ужасом вглядываясь в почернелые глазницы, прикушенные белые губы и обострившиеся от мучений черты.

Она плакала навзрыд. Что-то словно бы обрывалось сейчас в ее сердце. Она будто вновь и вновь теряла тех многих, многих, близких и далеких, любимых и врагов: Неонилу Федоровну и Леонтия, Хонгора и Анзан, Эльбека и Баграма, Гюлизар-ханым и Сеид-Гирея, Дарину и Гюрда, Славко и Хлою, Фальконе и Августу, и Макара-тюремщика, и Николку Бутурлина; и тех, кто был оплакан ею; и тех, кто просто исчез в дали времени: Алексея, Татьяну, Вольного, Лисоньку – всех, всех, всех! Она плакала и умоляла хоть этого, последнего оставшегося у нее друга не покидать ее. Не уходить. Не умирать. Ведь виновата она, а платить по долгам выпало ему, и этого ей не перенести, не пережить, не простить себе!

Вдруг чьи-то руки подхватили Елизавету под мышки и грубо вздернули с такой силою, что она невольно вскрикнула, рванулась, повернулась и обмерла, увидев графа.

Никогда еще не видела Елизавета ненависти в ее столь явном и прямом обличье. Ненависти испепеляющей, убийственной и убивающей. И, как зачарованная, смотрела в это искаженное лицо, глаз не могла отвести от заносимой Строиловым палки, удар которой должен был уложить ее на месте, раскроив голову.

Но тут истошный вопль воротил ее в чувство:

– Стой, Валерьян! Опомнись! Сейчас не время!

И не тотчас осознала Елизавета, что это розовокудрая Анна Яковлевна кричит, повиснув на плечах своего любовника, вцепившись в него, как кошка…

* * *

Первым чувством Елизаветы было недоверие.

Неспособна она была осмыслить, что движет ее неприятельницей, но знала доподлинно: не может быть сей порыв чувством добрым! И даже если бы она своими ушами услышала, как Аннета молит о снисхождении для будущей матери, все равно бы не поверила! (И правильно бы сделала, как покажут дальнейшие события… Но об том речь еще впереди.) Скорее, Анна Яковлевна сообразила, что даже и графу Строилову не сойдет с рук прилюдно убить свою жену, пусть она враг ему и открыто поперек мужа пошла.

И таково было влияние Аннеты на Валерьяна, что он опомнился, руку опустил и отступился от Елизаветы, весь дрожа. Только прорычал напоследок:

– Этого – в погреб, под замок, на хлеб и воду, ежели очухается. Никакой помощи ему не давать, не то со всех шкуру спущу! А ты к себе иди и остерегись попадаться мне на глаза! Иначе…

Глаза его вновь налились кровью, но Елизавета уже со всех ног неслась к дому, вспоминая слова Фальконе: «Ежели один раз пуля мимо просвистела, то сие не означает, что она вторично в цель не попадет».

Впрочем, еще и вечер не настал, как Елизавета вновь забыла об осторожности и твердо решила пробраться к управляющему: оказать ему подмогу, какая в ее силах. Понятное дело, надо быть самоубийцею, чтобы сделать это у всех на виду, и Елизавета решила дождаться ночи. Однако, чуть стемнело, обнаружила под своей дверью старшую горничную Агафью, на сей раз без жаровни и бутыли с уксусом, но с лучиною и недовязанным чулком.

Агафья уселась прямо на ступенях – судя по всему, следить за мятежной графиней. На Елизаветино возмущение она сперва отмалчивалась, крестясь, потом нехотя буркнула: барин, мол, велел. Приходилось признать, что Валерьян неплохо изучил нрав своей жены и принял меры предосторожности!

Елизавета вернулась к себе и призадумалась. Оставалось вылезти из окошка или пристукнуть окаянную бабу, но она не смогла решиться ни на то, ни на другое: боялась высоты, а Агафья… что Агафья – раба бессловесная! Убеги графиня из-под ее надзора, этой старой наушнице кожу со спины сдерут розгами; так что Елизавета принесет своему отчаянному безрассудству еще одну жертву.

От ярости и беспомощности она вдруг почувствовала себя такой измученной, будто все силы враз истекли из ее тела. Или это беременность сказывалась?.. Спасибо хоть на том, что нынче ни разу не тошнило; даже когда сердце зашлось при виде окровавленного Елизара Ильича или встретилась с безумным взором графа. Словно бы дитя ее, как и она сама, замерло, затаило дыхание во чреве, до смерти испуганное свирепостью того, от кого было зачато.

Впервые Елизавета обнаружила, что без раздражения и злобы думает о своем нежеланном бремени. Впервые посетила ее простая, очевидная и такая утешительная догадка: это прежде всего ее дитя, а уж потом Строилова! Ведь именно она, а не муж ее носит ребеночка в своем теле, сотворив его из плоти и крови своей, заставляя стучать его сердчишко. И совсем неудивительно, что оба они боятся одного и того же. Елизавета вспомнила белоголового, синеглазого Алекса, тугого, как вишенка, Мелека и сморгнула внезапные слезы. Тем более странные, что губы ее слабо улыбались. Она уже не раз убеждалась, что упорные, пусть даже и не осознаваемые мечты о чем-либо иногда могут чудесным, странным образом воздействовать на судьбу (вот ведь пересек Лех Волгарь ее жизненный путь именно в тот миг, когда скрытая тоска об Алексее Измайлове дошла до предела, а к добру, к худу ли – это уже не суть важно); и решила с этой минуты думать о своем ребенке не как о неизбежном зле, а как о божьем даре (говорят же в народе, что дети – благодать божья!). Надо сей дар принять если не с благодарностью, так со смирением и приложить все силы души и тела, чтобы изжить из него, еще не рожденного, всю тьму и черноту, которые он мог унаследовать от отца.

Такова судьба твоя, Елизавета! Родителей не выбирают, в этом ты уже убедилась. Теперь поняла, что не выбирают и детей: их просто любят или нет; и только любовь или нелюбовь делает людей добрыми и злыми, хорошими и дурными. Все ты, Елизавета, опять только ты в силах изменить себя и мир вокруг себя. Мужчины, дети, грозы, улыбки, рассвет, цветение трав, волна морская или опавшие листы – это все ты, Рюкийе! И это есть, и это будет всегда, и это только начинается!..

Она очнулась. Голос Баграма звучал в ее ушах так ясно, как будто дорогой погибший друг вышел из тьмы забвения нарочно, чтобы утешить «дитя своего сердца». Утешить или предостеречь. Но от чего?..

Елизавета вытянулась под одеялом (и не помнила, когда забралась в постель) и лежала тихо-тихо, слушая глубокую ночную тишину. А ведь, наверное, Агафья уже уснула и можно попытаться проскользнуть мимо нее? Да и сторожа у погреба небось тоже спят крепким сном… Попытка не пытка!

Шум, донесшийся из коридора, заставил ее разочарованно вздохнуть. А, черт! Верно, у старухи бессонница, вот и шастает или решила поглядеть, что графиня поделывает?

Осторожные шаги приближались к двери. И вдруг раздался вскрик Агафьи – тихий, сдавленный, но полный такого ужаса, что у Елизаветы захолонуло сердце. И тут же послышалось шлепанье босых ног по лестнице и удаляющиеся причитания: Агафья бросилась наутек, словно обезумела от страха.

Елизавета, сама испугавшись, спустила ноги с постели, но тотчас вновь легла: осторожные, крадущиеся шаги зазвучали совсем близко; скрипнула дверь, и на пороге появилась смутная белая фигура, заслонявшая свечу ладонью.

Это была Анна Яковлевна.

У Елизаветы перехватило дыхание, когда она увидела в пляшущем свете словно бы сонное, неподвижное лицо, потом и голову: Аннета была без парика и даже без чепца! Немудрено, что Агафья обратилась в бегство, увидав эту лысую голову, более похожую на череп мертвеца!

Тут впервые мелькнула у Елизаветы мысль, что не все ладно с «лютой барыней», если она решилась выйти из своей комнаты в таком виде. В следующий миг показалось, будто сама сошла с ума, ибо обнаружила: глаза Анны Яковлевны крепко зажмурены.

Она спала на ходу! Или ходила во сне?.. И свеча, конечно, была ей вовсе не нужна: просто прихватила, выходя из комнаты, по привычке. Но самым страшным и самым странным было то, что она будто бы все видела сквозь плотно сомкнутые веки!

Постояв мгновение на пороге, Анна Яковлевна пересекла комнату и поставила свечу на подоконник. Это было так похоже на знак, который Елизавета лишь вчера подавала Соловью-разбойнику, что сразу вспомнилось, как он велел звать его на помощь, если что. А ведь сейчас, кажется, именно такой случай! Что-то блеснуло в руке «лютой барыни», когда она медленно, но неостановимо двинулась к кровати графини. Елизавета не поверила своим глазам, увидев, что это… ножницы!

Наверное, надо было закричать, всполошить людей, но язык присох к гортани. Почему-то казалось, если она крикнет, Анна Яковлевна бросится вперед и перережет ей горло. Потому только и могла, что бесшумно соскользнула с кровати и притаилась в углу, вся дрожа при виде того, как Аннета, угрожающе пощелкивая ножницами, шарит по постели, перетряхивая одеяло, простыни и даже переворачивая подушки, словно там можно было спрятаться.

В том, что «лютая барыня» ищет именно ее, не было сомнений. Вот она перешла к шкафу, перебрала платья… начала бродить по углам и двигалась столь точно и проворно, что Елизавета с немалым трудом ускользала от ее ищущей руки, даром что у Аннеты были зажмурены глаза. Она словно бы чуяла, не видя, свою неприятельницу и безошибочно поворачивалась к ней. И снова, снова этот леденящий душу лязг ножниц! Следовало бы убежать, но Аннета наверняка последовала бы за ней, а потом… спастись бегством не давало любопытство.

И вдруг Елизавету осенило. Да вовсе не ее смерти алчет Аннета! Она пришла, чтобы срезать ее волосы!

Каким нелепым это ни казалось, Елизавета с каждой минутою убеждалась в правильности своих мыслей. Анна Яковлевна, должно быть, несколько повредилась в уме от своей внезапной потери, ведь роскошная коса ненавистной графини всегда была предметом ее завистливо-злобных взглядов. И эта мысль, наверное, настолько овладела ее сознанием, что заставила во сне решиться на то, на что, может быть, наяву Аннета не осмелилась бы.

Удивительно, как от этой догадки на душе стало легче. Ничто так не пугало Елизавету, как непонятное, неизвестное. И сразу стало ясно, что делать дальше.

Она метнулась в «яблочную залу». Там в углу валялся немалый пучок пеньки. Несколько дней назад наглый Северьян, задирая Ульянку, которая по нему сохла безответно, поскольку была собой нехороша, глумливо советовал ей вплетать в жиденькие косицы хоть пеньку, чтобы будущему мужу было за что ее трепать да таскать. Ульянка расплакалась, вырвала пеньку из рук обидчика и, хлестнув несколько раз по рыжей роже, зашвырнула пучок в дальний угол. Вот он и сгодится!

Елизавета схватила пеньку, обернулась – и как раз вовремя, ибо Анна Яковлевна уже вошла в залу, приближаясь к ней, а на ее бледном лице играла страшная улыбка упыря, наконец-то настигнувшего свою жертву. Елизавета даже усомнилась, во сне ли действует Анна Яковлевна, уж больно точны все движения? Но нет, глаза ее были по-прежнему закрыты.

Ну, пора решаться: снова бежать или?.. Елизавета вытянула вперед руку.

Какое-то мгновение казалось, что Аннета сейчас вонзит ножницы прямо в нее, но та, вцепившись в пучок, отрезала пеньку точнехонько под стиснутым кулаком Елизаветы и зашлась ликующим хохотом. Таким жутким, что у Елизаветы ноги подкосились, села где стояла. И ежели б Анна Яковлевна не удовольствовалась сделанным и вновь начала преследование, она больше не смогла бы сопротивляться.

Однако «лютая барыня», все еще похохатывая, вприпрыжку ринулась к своей комнате, потрясая пучком пеньки, словно боевым трофеем. Елизавета не стала ждать, пока та обнаружит обман и явится снова.

Чуть ли не ползком воротилась к себе. Свеча погасла, задутая сквозняком, но и в темноте она нашла силы придвинуть к двери стол, нагромоздив сверху кресло и стул, а рядом с кроватью положила кочергу. Потом забралась в постель, с головой укрылась одеялом, не думая ни о чем: ни о ребенке, ни о Соловье-разбойнике, ни даже о Елизаре Ильиче, помня лишь окаменелое лицо, стиснутые веки и это отрывистое, леденящее душу лязг-лязг-лязг… И если бы сейчас господь предложил ей навеки утратить память в обмен на покой, она согласилась бы, не раздумывая.

* * *

Елизавета очень удивилась, открыв глаза: как это ей удалось заснуть, да чуть ли не до полудня? И обошлось без кошмарных сновидений… Сейчас все события минувшего дня и ночи настолько отдалились, что стали казаться чем-то почти нереальным и не настолько уж страшным. Даже то, что пришлось отодвигать мебель, нагроможденную у двери, не нарушило ощущения душевного покоя. Сделать это удалось только Ульянке.

Девчонка была явно не в себе. Глаза как плошки, косички торчком, руки ей нынче будто не тем концом вставили: она едва не вылила в постель кувшин горячей воды и даже не заметила своей промашки. А уж когда подала голой и мокрой Елизавете рубашку вместо полотенца – вытереться, та не выдержала:

– В уме повредилась, Ульянка?!

Но ничто не могло привести девчонку в чувство. Она даже не позаботилась исправить оплошность, а затараторила, словно только того и ждала:

– Ох, барыня, графинюшка! Кабы знали вы, что нонче с утра содеялось! Диво, что вас не разбудили, – такой крик по всему дому стоял. Барыня Анна Яковлевна девок наших стригла!

Елизавета взглянула на ее белесую головенку, и Ульянка горделиво тряхнула косичками:

– Не, меня не тронула. А вот Стешке как есть всю косу состригла. И ей, и Наташке, – ну живого места не осталось, и Феньке, и всем кухонным, и даже Агафье. Даром, что она седая вся. Только меня да вот вас не тронула. – Она фамильярно хихикнула, глядя на растрепанную Елизаветину косу, и тут же с мстительным выражением погрозила кулачком в сторону двери: – У, лахудры! На смех меня поднимали: мол, пенька у тебя на голове, пакля! А у самих нынче будто лишай или парша по макушке прошлись. Теперь воют в голос, а мне весело. Меня-то барыня не тронула! Теперь у меня косы!

– Дура ты, девка! – рассердилась Елизавета. – Дура злорадная! Что с того, что они сейчас воют? Скоро у Стешки да Феньки новые косы вырастут, еще краше прежних, а ты как была с паклей на голове, так навеки и останешься, поняла?

Она чуть не добавила: «В точности как «лютая барыня»!» – но вовремя прикусила язычок, тут же устыдившись своей внезапной вспышки.

Девчонка заревела в голос. Пришлось ее утешать, задабривать, одаривать леденчиком, яблочком… Скоро Ульянка, столь же по-детски отходчивая, как и графиня, снова сияла улыбкою, а Елизавета думала, что в расправе, учиненной в девичьей, есть и ее доля вины. Аннета поутру расчухала, что вместо косы паклю добыла, да не осмелилась воротиться в спальню графини, всю свою злобу обратила против горничных. Вон даже верной Агафье не поздоровилось! Очевидно, на сей раз она не забыла нахлобучить парик, не то разговоров было бы куда больше. Но что же будет Анна делать с такой грудою чужих кос?..

Тут же она получила ответ на свой вопрос. Ульянка сказала, что, свершив расправу, барыня велела немедля заложить карету и везти себя в город. В людской ходили слухи, что в Нижнем есть такие лавки, где немцы за большие деньги скупают волосы русских баб, чтобы делать из них «вшиньоны» для своих лысых немок: туда, мол, лютая барыня и навострилась. Одного не могла понять пронырливая дворня: граф своей кузине ни в чем никогда не отказывал, что ж ей на косах-то зарабатывать понадобилось?!

Елизавета не сомневалась, что Анна Яковлевна и в мыслях не держала эти волосы продавать. Она, очевидно, надеялась отыскать в городе какого-нибудь ловкого парикмахера, который за малое время изладит ей один-два парика, чтобы сменить розовое облако, которое и разорваться, и полинять могло, и вообще выглядело, прямо сказать, нелепо.

Ну что ж, зато по крайней мере день-другой можно отдохнуть от растреклятой Аннеты. Если бы еще и Валерьян куда-нибудь убрался…

Тут же Елизавете стало ясно, что надежды сии призрачны. За окном послышался его голос:

– Добро пожаловать, князь, душа моя! И вам здравствуйте, Потап Спиридоныч! И вам, Александр Григорьич! И вам… Прошу скорее к столу, откушать с дороги, а там повеселимся вволю. Новая для вас забава приуготовлена, забава знатная!

Елизавета тоскливо зажмурилась.

Опять понаехали! Опять будут пить да жрать, сквернословить, орать на весь дом… Она удивлялась, как это Валерьян, скупой до одури, когда речь шла о его крепостных, умудрился прослыть у соседей радушным и хлебосольным хозяином. Что ни день – гости! Да ладно, ей-то какая забота! Наоборот, перепьются – легче будет пробраться в погреб, поглядеть, как там Елизар Ильич, жив ли еще?..

Вдруг Ульянка ахнула, схватилась за голову.

– Господи Иисусе Христе! Я и забыла совсем! Ох, прибьет, прибьет он меня! – Ее голубенькие глазки вмиг заплыли слезами, носишко-пуговица покраснел.

– Что еще? – спросила Елизавета, чуя недоброе. – О чем ты забыла?

– Барин, как прознал, что Анна Яковлевна уехала в город, то сперва сильно ругался и даже Фильку-цирюльника со злости прибил, а после поуспокоился и велел вам сказать, чтоб надели платье, какое покраше, да пришли вместо нее гостей принимать. А еще велел вам сказать, что ежели не пожелаете…

Тут бедная Ульянка умолкла – глаза вытаращила, вся покраснела и даже испариной пошла.

– Н-ну? – процедила Елизавета, предчувствуя самое худшее. – Договаривай. Что еще?

Ульянка мялась, переминаясь с ноги на ногу, все ж набралась храбрости договорить:

– Ежели вы не пожелаете прийти, то он, барин, Елизара Ильича нынче же вусмерть засечет своеручно, да и вас не помилует!

Первым побуждением Елизаветы было выкрикнуть что-нибудь вроде: «Да пропади он пропадом, людоед!», или: «Что мне его угрозы!», или: «Пусть своей любовнице приказы отдает!» – но тут же она вспомнила помертвелое лицо управляющего, свои вчерашние над ним рыдания, подступившее одиночество… Сердце зашлось от страха. Ведь Валерьян – зверь, сделает, что сулил. Сделает, точно! И она сказала, как могла спокойно, чтоб Ульянка (а значит, и вся девичья) не узнала об этой ее новой боли:

– Поди достань платье синее, шелковое, у коего рукава золотом шиты, да взгляни, не помялось ли? А коли так, скажи Агафье раздуть утюг и погладить. Поди, поди. Я сама причешусь, как всегда. – И отвернулась к окну, силясь сморгнуть слезы обиды, отчаяния и безнадежности, которые уже повисли на ресницах.