Текст книги "Обретенное счастье"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
– Пропади ты пропадом! Век бы тебя не видеть! Думаешь, лучшего, чем ты, на свете нет? – выкрикнула она, безошибочно угадав: больнее всего этого неудержимого хвастуна можно уязвить, если подвергнуть сомнению его мужские достоинства. – Да последний волжский бурлак куда как крепче тебя! Он всю ночь без устали ласкаться будет, не то что ты. Трепыхнулся разок – и готово, а баба, что хошь, то и делай!
Откуда взялся этот волжский бурлак, Лиза и сама не знала, но свою службу он, несомненно, сослужил. Даже при лунном свете было видно, как побелело лицо де Сейгаля.
– Что ты о себе воображаешь, самозванка?! – прошипел он с ненавистью. – Да я к тебе и не притронулся бы, когда б не думал, что имею дело с русской принцессой!
– Как же, с принцессой! – захохотала Лиза. – Как будто тебе не все равно, принцесса или нищенка подзаборная? Была б юбка, чтоб задрать! Ты посмотри на себя! – И, сама дивясь своей внезапной развязности, указала на его чресла. – Да помани я тебя сейчас пальчиком, ты враз портки спустишь!
Теперь граф покраснел; в изменчивом лунном свете лицо его сделалось сине-багровым, как у висельника. Сначала Лизе показалось, что его или удар хватит, или он накинется на нее с кулаками. Граф сдержался, и все-таки понадобилось некоторое время, чтобы он овладел собой.
Скрестив на груди руки, де Сейгаль устремил на Лизу уничтожающий взор и высокомерно произнес:
– Ты оскорбила художника! Но себе ты принесла значительно больший вред. Знаешь ли ты, что такое мемуары великого человека? Это источник бесценных свидетельств времени для будущих историков! Так вот, не сомневайся: история семнадцатого века, написанная моей рукою, будет избавлена от упоминания твоего имени! [18]18
Судя по всему, Джузеппе Джироламо Казанова, граф де Сейгаль, и впрямь не на шутку обиделся на Лизу и выполнил свою угрозу. Ни в одном из изданий его знаменитых мемуаров нет ни строчки об этом эпизоде.
[Закрыть]
Вслед за этим он повернулся и ушел, не удостоив Лизу даже прощальным словом. И все время, пока его шаги таяли в лабиринте улиц, она сидела на траве, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, то ли умолять графа не бросать ее одну в незнакомом месте.
12. Святой Франциск, покровитель птиц
Разумеется, Лиза его не окликнула; скорее язык бы себе откусила, чем стала просить милости! Вдобавок, даже не признаваясь в этом себе самой, она стыдилась тех непристойностей, каких наговорила ему в ярости. Вообще нынешней ночью все самые низменные струны ее натуры звучали в полную мощь: кинулась в объятия к незнакомому человеку, облаяла мессира Бетора (ну он хоть стоил того!), потом – де Сейгаля… Лиза была страшно вспыльчива, но весьма отходчива. Злость на графа исчезла так же быстро, как нагрянула. Все-таки любовником он был великолепным. Только один человек в мире мог превзойти его!.. И благослови графа бог за ту настойчивость, с какой он волок ее по подземным коридорам, спасая от огня… Однако сейчас его нет, и надо спасаться самой.
Лиза внимательно огляделась и, к своему изумлению, узнала место, где находилась. Это была юго-западная часть Рима, вся, от базилики Иоанна Лютеранского и святого креста в Иерусалиме, включая Эсквилинскую и Вилиенальскую горы, между которыми стоит базилика Марии Великой, и до самого Квиринала, представлявшая собою один громадный, на несколько верст, пустырь, по которому тянулись не улицы с домами, а проездные дороги меж высоких каменных стен, заслонявших горизонт с обеих сторон. Где дорога поднималась в гору, можно было из-за высоких стен разглядеть при луне виноградники, уводящие в необозримую даль, огороды и вовсе запущенные поля, по которым там и сям из зелени кустарника высились темные груды античных развалин.
Лиза нехотя поднялась с мягкой, молоденькой травки, ласково погладила ее на прощание и смело углубилась в глухие, темные окраинные закоулки, совершенно не представляя, куда идти, но надеясь на удачу. Ту самую удачу, которая и прежде выводила ее из самых запутанных дебрей и самых страшных передряг. Пожалуй, своей верою в Фортуну она не очень отличалась от графа де Сейгаля.
Начался город. Широкие мостовые сменялись глухими закоулками и тупиками; колоссальные дворцы чередовались с лачугами. Лиза шла и шла, с наслаждением вдыхая прохладный ночной воздух и восхищенно поглядывая на чистое звездное небо, бездумно поворачивая, когда поворачивала улица, выбирая из двух переулков всегда левый, потому что именно в левом коридоре подземелья им с графом удалось скрыться от огня. Хотя звезды незаметно померкли, а небо посветлело, не замечала времени и не чувствовала усталости. И даже удивилась, когда вдали наконец замаячила темная громада собора Святого Петра с одиноким светлым окном там, где горела лампада. Отсюда уже совсем просто было найти дорогу домой.
Чем ближе подходила Лиза, тем выше вырастал собор, заслоняя собою, казалось, весь мир. Он олицетворял в ее глазах невыносимую тяжесть – никаких надежд, никакой жалости. «Сколько ночных ужасов должно селиться вокруг этих стен?» – подумала Лиза. И хотя было уже скорее утро, чем ночь, она зябко поежилась от смутного страха, торопливо пересекая широкую площадь перед собором.
Миновала ее почти всю, как вдруг опустила глаза и с изумлением уставилась на свои быстро мелькающие ноги, обутые в шелковые туфельки, вчера в полдень бывшие золотыми, теперь изорванные в клочья и потерявшие свои пышные розы. Туфельки были почти невесомы, шла она легко, однако по мостовой катилось гулкое эхо шагов, куда более тяжелых и стремительных, чем ее собственные.
Ничего не понимая, Лиза обернулась и на миг замерла, увидев высокую мужскую фигуру, торопливо пересекавшую площадь, стараясь при этом производить как можно меньше шума. Но его выдавало эхо…
* * *
Мгновение Лизе казалось, что это граф одумался и все-таки решил проводить ее до дому, пусть и украдкою, но почти сразу она поняла, что ошиблась. Де Сейгаль был высок, этот человек еще выше, шире в плечах – настоящий великан! Она видела только темные очертания его фигуры в блеклом свете занимающегося утра и подумала, что, возможно, он не имеет к ней никакого отношения, просто ранний прохожий, но в наклоне его головы, в размашистой, как бы приседающей походке, в слишком длинных, ухватистых руках было что-то такое, отчего Лизу как будто кнутом хлестнули по спине. И кнут этот назывался – ужас.
Она захлебнулась криком, рвавшимся из горла, и метнулась в первый же переулок. Господи, за ссорою с графом она и думать забыла о людях, пленницей которых была совсем недавно! Наверное, кому-то все же удалось спастись из подземелья и нечаянно ли, намеренно ли напасть на ее след. Она знала, что ее преследует не случайный охотник за приключениями: всем телом чувствовала опасность, исходящую от него, как животное чует нацеленное оружие. И сейчас по кривым, полуосвещенным, сдавленным высокими домами улочкам, которые казались закоулками убийц, Лиза летела почти так же быстро, как по коридорам катакомб.
Вот именно – почти… Совсем скоро, на углу двух узких улиц, она почувствовала на своих обнаженных плечах его дыхание и, отчаянно взвизгнув, метнулась к широкой двери почерневшего от времени и дождей двухэтажного дома.
«А если дверь заперта?!» Лиза ударилась в нее всем телом и с размаху ввалилась в обширное темное помещение, нечто среднее между прихожей и сараем. Вверх вела лестница ступеней в тридцать, и Лиза взлетела по ней, но вместо второго этажа выскочила в широкий двор, огороженный стенами домов.
Она бы удивилась, будь у нее время удивляться, но сейчас надо было спасать жизнь, и Лиза кинулась вперед.
В стене темнела ниша, в которой стояла статуя святого Франциска – во весь рост, аляповатой работы и раскрашенная, как восковая кукла.
Около других стен, образуя круг, громоздились десятка полтора маленьких домиков с окошками и дверцами. Земля вокруг была испещрена куриным пометом, и Лиза поняла, что попала на птичник, находящийся под покровительством самого святого Франциска, который любил птиц и которого любили птицы. Пробегая мимо статуи, Лиза от души пожелала сейчас обратиться птицею, над которой этот добрый, добрейший святой простер бы свое благословение и покровительство…
Между курятниками тянулись грядки. Лиза неловко перескочила одну, вторую, третью, как вдруг увидела впереди широкоплечую мужскую фигуру. Ее обдало ледяной волной, и тут же она разглядела, что это всего лишь огородное чучело. И все-таки оно здорово напугало Лизу и задержало ее. Теперь, вместо того чтобы бежать через весь огород, она кинулась к мраморному колодцу с искусственным водопадом, от которого наверх, во второй двор, вела узенькая винтовая лестница, и начала взбираться по ней.
Лиза не оглядывалась, но и так знала, что преследователь совсем рядом. И некого позвать на помощь: здесь не было никого, кроме спящих кур и глиняного святого!
Она перешагнула две, три ступеньки и наконец, добравшись доверху, упала на колени, пытаясь перевести дыхание.
Ее враг был внизу и не очень-то спешил, зная, что теперь ей нипочем не убежать. Он вскинул голову, и, взглянув в это широкоскулое бычье лицо с маленькими глазками, Лиза вдруг узнала Джудиче. Того самого Джудиче, которого якобы так боялась лживая Чекина. А ведь они были в одной шайке! И Джудиче преследовал Лизу!
Не сводя с нее глаз, Джудиче медленно поднимался по ступеням, как вдруг одна резко спружинила под его ногой, потом поднялась с такой силой, что Джудиче потерял равновесие, закачался, пытаясь схватиться за перила; они оказались слишком хлипкими, и он с грохотом скатился с лестницы. Очевидно, Лизе посчастливилось перешагнуть эту ступеньку в спешке, не то быть бы ей уже в лапах злодея!
Однако злоключения Джудиче на этом не кончились.
Падая, он задел какое-то хитроумное устройство, приводившее в действие водяной насос (наверное, этот садик был местом забав какого-нибудь изобретателя-самоучки), и из-под земли сильными фонтанами хлынула вода, заливая и грядки, и стены, и добродушно улыбающегося святого Франциска (так вот почему он так сильно полинял!), и курятники, в которых, проснувшись, истошно заголосили куры, и Джудиче, все еще простертого на земле…
Но Лиза не стала ждать, пока он придет в себя. Рискуя переломать кости, она спрыгнула со стены прямо к ногам святого Франциска, покровителя птиц, цветов и всех любящих, на лету шепнув ему: «Спасибо тебе, голубчик!», скатилась по лестнице в прихожую-сарай, выскочила на улицу и, едва свернула за угол, в восторге увидела прелестную церковь Сант-Элиджио-дельи-Орефичи – свою всегдашнюю путеводную звезду. Тонкий луч солнца ласкал полустертые фрески на стенах маленькой церкви, пестрил стволы миртов и лавров, росших вокруг…
Лиза оглянулась. Джудиче нигде не было видно, и она стрелой понеслась по милой Виа Джульетта к знакомому пролому в ограде.
* * *
Вновь она возвращалась украдкою после удивительного приключения; вся-то разница, что утром, а не поздним вечером. Сейчас, наверное, уже все спят, и ей удастся проскользнуть к себе или по черной лестнице, или через какое-нибудь окошко первого этажа, лишь бы тихо и незаметно. Ну а утром не миновать отвечать на вопросы Фальконе и Августы. Лиза вспомнила, как презрительно глядела та на нее во время карнавала, и покачала головой: это ж надо, отбить поклонника у наследницы престола! Как бы вскорости головы за такое не лишиться!
А любопытно, как бы развернулись события, не обменяйся они с Августою нарядами? Удалось бы де Сейгалю завлечь княгиню в свою карету и там склонить к любовным забавам? Ох, скорее всего затея сорвалась бы еще на Корсо! Граф получил бы пару затрещин, а Августа, так и не утратив своего ледяного целомудрия, воротилась бы на виллу Роза. Впрочем… Лиза вспомнила безумные поцелуи графа, его бесстыдные руки, – и поежилась. Лучше не зарекаться. Такой дьявол и ледышку смог бы растопить своим жарким дыханием!
Она осторожно выглянула из кустов, прежде чем перебежать широкую аллею, как вдруг заметила, что парадная дверь чуть приоткрыта.
Вот те на! Забыли запереть или случилось что-то?
Сердце глубоко екнуло. Лиза не решалась предположить, что в доме, может быть, не спят, ждут ее возвращения, волнуются… Нет уж, лучше украдкою пробраться к себе, а потом объясняться.
Но любопытство оказалось сильнее осторожности. Она тихонько поднялась по ступеням, приникла к щелке и неожиданно услышала негромкий, усталый голос Фальконе:
– Я так и не нашел ее, ваше сиятельство. И больше не знаю, где искать. Может быть, в Тибре?..
В ответ раздалось громкое всхлипывание. И Лиза поняла, что речь идет о ней. Плачет Августа.
Блаженство, неведомое прежде, охватило ее. С чего взяла, что будут бранить? О ней беспокоятся, ждут не дождутся ее возвращения. Какое счастье прийти домой, где тебя ждут!
Лиза мгновение помедлила, прогоняя внезапные слезы, и только коснулась двери, как вдруг… чья-то рука обхватила ее за горло и стащила со ступенек.
Нападающий был страшно силен: он не волок Лизу по земле, а нес, чуть приподняв, и от этого шея, казалось, вот-вот сломается. Лиза видела только загорелую, поросшую густыми черными волосами, обнаженную ручищу. Она не могла даже крикнуть, только хрипела, пытаясь ослабить смертельную хватку, ее пальцы только бессильно скользили по мощным мышцам.
В глазах померкло, в голове звенело. В отчаянном рывке она вобрала в себя последний глоток воздуха… И тут тиски, сжимавшие ее горло, разжались так внезапно, что Лиза не удержалась на ногах и рухнула навзничь, на какое-то время, очевидно, лишившись чувств, потому что когда вновь открыла глаза, то увидела залитое слезами лицо Августы, стоявшей над ней на коленях. Губы ее шевелились, как будто она молилась, взор был устремлен не на Лизу, а куда-то в сторону.
Лиза с трудом повернула голову и увидела Фальконе, с обнаженной шпагою в руках, наступавшего на огромного Джудиче.
Он был вооружен только длинным ножом, которым владел поистине мастерски, ухитряясь отбивать атаки Фальконе; и, пусть не наносил ему ударов, сам оставался невредим. Фальконе ничего не мог с ним сделать. Джудиче сделал обманное движение в сторону, добежал до пролома и, едва коснувшись стены рукою, перепрыгнул через нее.
Фальконе кинулся было к пролому, но его остановил голос Августы:
– Вернитесь, граф! Ради бога!
Петр Федорович нехотя спрыгнул со стены и горячо выкрикнул:
– Позвольте догнать его!
– Нет! – вскочила Августа. – Нет! Он может быть не один, вы попадете в засаду!
– Он один, – хрипло выговорила Лиза и поморщилась. Казалось, в горло ей влили расплавленное олово. – Он один, но лучше вам не рисковать.
Она попыталась встать. Фальконе помог ей, поддержал и только головой покачал, глядя на ее измученное, покрытое копотью лицо, растрепанные волосы, рваное, грязное платье.
– Ох, вижу, тяжко пришлось вам, Лизонька, – ласково сказал он. – Жаль, не мог на помощь прийти. Всю ночь искал, да хоть бы знал, где… – Он махнул рукой и устало улыбнулся.
Фальконе был в том же костюме кучера, что на карнавале, да и стан Августы все еще облегал темный бархат платья Марии Стюарт. Похоже, нынче ночью ни у кого не нашлось времени переодеться.
– Господи, Лизонька, – всхлипнула Августа, простирая к ней руки. – Сегодня ночью умерла Хлоя, и если бы я потеряла еще и тебя… – Она зажала рот платком, горестно качая головою. – Где ты была? Что случилось?!
Лиза тихо ахнула.
– Хлоя? О боже!
Ударило по сердцу воспоминание: ночь, море шумно дышит, костры горят на Скиросе, рядом, в лодке, взлетающей на волнах, тихо плачет Хлоя, прощаясь с родиной, прощаясь с родными, которыми она пожертвовала ради русской цесаревны, ради России…
Хотелось упасть, уткнуться в землю, зарыдать, но Августа ждала ответа, и Лиза, отстранившись от Фальконе, медленно двинулась к ней.
Остановилась в двух шагах, с трудом присела в реверансе, таком глубоком, что колено коснулось сырого песка. Затем почтительно взяла холодную, бессильно повисшую руку Августы и поднесла к губам, промолвила:
– Я все сейчас расскажу, ваше высочество.
13. Сокол убит
Лиза никогда не считала себя особенно умной, но теперь пришлось признать, что она не только глупа, как пробка, но и слепа, как крот. Задним числом все становилось необычайно ясно, и оставалось лишь удивляться, почему ничего не сообразила раньше.
Разговор Чекины и Гаэтано в саду мог показаться беседою двух влюбленных только доверчивой дурочке вроде нее, Лизы. Теперь-то он исполнился истинного смысла, так же как и заигрывания Чекины с Фальконе, ее подарки Августе. Наверняка кресты были чем-то отравлены, о чем и догадался хитроумный Джузеппе, «чучельник или волшебник». Чекина пыталась напоить княгиню каким-то отравленным зельем, которое досталось Хлое и постепенно убило ее. Теперь-то Лиза знала, что такое aqua tofana, о которой обмолвилась Чекина ночью в саду. Фальконе объяснил ей. Чудовищное снадобье, в состав его входит мышьяк! Вот почему пожелтел куст роз, в который упал выброшенный Чекиною кувшин. Вот почему умерла Хлоя!
Кусочки головоломки сошлись, образовав картину тщательно продуманного и дерзко осуществленного плана, а Лиза, осознав свою слепоту и глупость, не в силах была заглушить мучительных угрызений совести, думая, что, будь она поумнее да поосторожнее, все могло бы сложиться иначе…
Не меньше Лизы страдал Фальконе. Сознавать, что его самые сокровенные чувства использовали в низменных, злобных целях, было невыносимо для этой благородной души. Вдобавок, в отличие от Лизы, он кое-что понимал в химии: и внезапная гибель цветов, среди которых он нашел осколки кувшина, из которого сам же напоил Хлою, пробудила в нем ужасные подозрения. Но Фальконе был слишком горд и надменен, чтобы дать им волю; ведь тогда пришлось бы признать, что римская простолюдинка, из-за которой он, русский граф, потерял голову, гнусна и мерзостна. Теперь же эта истина стала перед ним во всей своей неприкрытой наготе, и деваться от чувства вины, от раскаяния, от презрения к себе самому было некуда.
Не щадя себя, исповедовались Лиза и Фальконе перед Августою в тот бесконечно печальный день, пришедший на смену карнавальному забвению, но она повела себя с великодушием истинной государыни, отпускавшей своим друзьям и сотоварищам их невольные прегрешения, простившей все ошибки, с готовностью забывшей прошлое, чтобы стойко встретить будущее, ибо пока и оно не сулило ничего доброго.
Она отказалась от попыток разыскать похитителей «русской принцессы», ибо не верила, что сие возможно. Вдобавок разделяла надежду Лизы, что большинство похитителей погибли при пожаре в катакомбах и от них остались только одиночки вроде Джудиче. Просто надо быть осмотрительнее – вот и все.
– Нас теперь только четверо, – сказала она с печальным спокойствием. – И осталось единственное: немедленно вернуться в Россию. Я не верю, что больше чтят того, кто в отдалении. Нет, их просто забывают.
– Бог весть, что ждет там, ваше высочество, – начал было Фальконе, но властный жест Августы остановил его.
– Нерешительностью и осторожностью я сыта по горло! Более ничего не желаю знать, кроме воли государыни, выраженной ею самолично.
Лиза вскинула глаза, и Августа поняла ее.
– Если императрица не пожелает дать аудиенцию своей подданной, то мать не откажется увидеть свою дочь. А я… я готова склониться пред нею и смиренно принять всякую участь, коя мне будет ею уготована: трон или монастырь, славу или забвение. Но только в России! Ежели оставит при дворе, повелев, как и прежде, не открывать тайны рождения моего, приму и сие, сделавшись покорною служанкою императрицы, а затем, – голос ее чуть дрогнул, – затем и нового государя.
– Не опасаетесь ли вы гнева императрицы за самовольство? – осторожно осведомился Фальконе, но встретил огненный взор Августы.
– Мне бояться гнева императрицы? Я не только дочь ей, но и внучка великого Петра! Верить стану, что решения государыни на благо России принимаются, поэтому повторяю: всякую участь благодарно приму, даже и плаху!
Лиза слушала ее, опустив глаза и до боли сплетя дрожащие пальцы, чтобы скрыть волнение, охватившее все ее существо.
Она могла прежде считать Августу доброю подругою, оставаться дружна с нею и впредь, грустить и смеяться с нею, негодовать на нее и быть благодарной, меняться с нею платьями, возбуждать ее ревность, разделять с нею опасности или почести – и все же никогда теперь не избавиться Лизе от понимания, что не только рождены они с Августою в разных слоях общества, но и принадлежат к разным мирам по умственному и духовному строю, по предназначению своему и путям, коими идут к его исполнению; к разным, разным мирам, как если бы стояли они на противоположных берегах быстротекущей реки жизни, лишь изредка и ненадолго встречаясь на перекинутом меж ними шатком мосточке. И грустно, бесконечно грустно было ей оттого, что никогда не подняться ей на те нравственные высоты, с коих никогда не спускалась Августа, и весь клубящийся, противоречивый строй душевных сил Лизы чужд Августе так же, как прекрасной, светлой, сияющей утренней звезде чуждо ее зыбкое отражение в темной мути придорожного бочажка. И вдруг с острою тоскою вспомнила Лиза ту бесшабашную гордость, ту благородную дерзость, которые поддерживали ее под огнем злого допроса Бетора, и она поняла, что душу заложила бы, чтобы еще хоть раз побывать Августою – возвышенной, величавой, царственной!..
Она с трудом воротилась из дебрей своих мечтаний, чтобы увидеть, как Фальконе покорно склоняет голову, услышать его почтительное:
– Воля ваша, государыня!
Итак, решение было – ехать в Россию.
* * *
Но решить оказалось еще мало. Фальконе занялся добыванием выездных бумаг. Дело осложнилось тем, что документов надобно было три: на выезд Фальконе и двух его племянниц из Папской республики, на выезд греческой княгини Петриди со свитою и русской княгини Дараган со свитою тоже, для передвижения по Швейцарии, Франции, Германии и Польше. Могла случиться погоня, и ее надо было во что бы то ни стало сбить со следа. Обращаться приходилось к разным не очень надежным людям, представляющим закулисные стороны государственной машины. Щедрые взятки давались одна за другой, но проволочек и препятствий не становилось меньше; Фальконе ежедневно возвращался домой злой и усталый, бормоча:
– Это не город, а средоточие всех пороков!
Миновал февраль, потом и половина марта, прежде чем Фальконе раздобыл только одну проездную: на имя княгини Дараган и ее горничной.
Это было совсем не то, что требовалось, и напрасное ожидание превратило нервы Августы в до предела натянутые струны. Сознание, что она впустую тратит время в безделье, упуская благоприятную возможность для разрешения своей судьбы; что ее мать, измученная тяжелой болезнью (слухи подтвердили злые слова мессира Бетора), в любой миг может умереть, не оставив дочери даже последнего благословения, не говоря уже о престоле, сделало Августу подобием мрачной тени, бесшумно скользящей по вилле или по саду, избегая всех домашних, не замечая дивной картины стремительно наступающей весны.
Страшное напряжение поселилось на вилле Роза. Это постоянное ожидание, казалось Лизе, способно свести с ума кого угодно, даже самого стойкого из них – Фальконе.
Как-то раз они сидели вдвоем на солнечном пригреве, наслаждаясь ароматом разогретой земли и кипарисов, источающих смолку. Незначительный разговор сам собою иссяк. Лизе почудилось, что Фальконе уснул; она молчала, не желая тревожить его, и сама незаметно впала в дрему. Вдруг Фальконе резко вскочил. Лицо его было искажено гримасой отвращения; испуганно проследив его взгляд, она увидела, что по каменной стене, увитой плющом, совсем близко от них проползла змея.
Фальконе покачал головою. Лицо его было мрачно.
– Так всегда, – промолвил он, оборачиваясь к Лизе и отвечая на ее невысказанный вопрос. – Всегда где-то рядом таится опасность. Она близко и сейчас, я чую ее приближение. И кто знает, минует она нас сегодня или ужалит?..
Что-то знакомое было во всем этом, и Лиза целый день ходила под впечатлением ужасной сцены, пока не вспомнила: нечто подобное – образ подползающей змеи – привиделось ей, когда она застала Фальконе в объятиях Чекины!
Ожидание необходимых бумаг все затягивалось и затягивалось.
Наконец Яганна Стефановна и Лиза, которые не могли без боли наблюдать молчаливые страдания Августы, взбунтовались. Их поддержал Фальконе, считавший, что сердечное нетерпение и затворничество сведут молодую княгиню в могилу еще прежде, чем она доберется до желанной России, а потому надобно хоть ненадолго выезжать, хоть как-то развлекаться. Разумеется, под его присмотром и неусыпною охраною.
* * *
Наступило 19 марта, День святого Иосифа, покровителя всех пекарей. Синьора Дито, дядюшка которой был владельцем преуспевающей пекарни в самом центре Рима, вся так и пылала в радостном предвкушении торжества, которое всегда было необычайно красочно и обещало быть таковым и нынче.
Фальконе предложил Августе непременно побывать на празднестве; и та скрепя сердце согласилась, но после того лишь, как он с улыбкою намекнул, что будущей государыне следует знать обычаи народные не только своей страны.
Слова его неожиданным образом вернули румянец поблекшим щекам Августы и блеск ее угасшим глазам. Она ласково улыбнулась, протягивая Фальконе руку для поцелуя.
– Если б вы знали, граф, сколь много значат для меня ваши слова!
И Лиза, стоявшая рядом, с изумлением увидела, как тонкие пальцы Августы скользнули по щеке Фальконе в мимолетной ласке…
Выехали тотчас после полудня, и сразу стало ясно, что сегодняшний день – праздник для великого множества людей. Еще с вечера здания были разукрашены огромными картинами, намалеванными на холсте: души в огне чистилища, адские котлы с кипящею смолою. Итальянские пекари считают, что в их ремесле многое связано с огнем, а значит, и с пеклом.
На улицах тут и там, куда ни глянь, гремели сковороды, полыхало пламя в наспех сложенных очагах. Народу было множество, и, едва добравшись в calessino до площади Святого Петра, по просьбе оживившейся Августы оставили коляску на попечение какого-то услужливого мальчишки, а сами пошли пешком.
Из толпы их окликнула Агата Дито, которую сопровождал важный синьор Джузеппе, приложившийся к руке княгини с таким видом, будто удостоился чести поцеловать туфлю святейшего папы римского. «Неужто и он обо всем проведал?» – подумала Лиза, которую события последнего времени сделали подозрительной.
А праздник шел своим чередом.
Огонь в самодельном очаге наконец разгорелся. Один подмастерье тут же замешивал тесто; другой придавал ему форму, вытягивал, лепил из него кренделя и бросал в кипящий жир, шкворчавший на огромной сковородке. Эти двое были нарочно перемазаны сажею и олицетворяли собою слуг ада, чертей. Еще два парня одеты в белоснежные передники; сверкающие чистотой колпаки нахлобучены поверх белых париков; они изображали ангелов. Один доставал горячие, с пылу с жару, кренделя, пончики и нанизывал на небольшой вертел, который второй ангел тут же предлагал зрителям.
Другие подмастерья подносили вино товарищам, пили сами, кричали, выхваляя товар. Впрочем, ангелы и черти тоже кричали что было мочи. Народ собирался отовсюду: в этот день выпечка продавалась со скидкою, а то и отдавалась бесплатно беднякам, как и часть выручки.
Августа, по всему видно, была счастлива. Она пробилась сквозь толпу вплотную к пекарям и тоже получила благоухающий крендель, такой румяный и обжигающий, что ей пришлось перебрасывать его с ладони на ладонь, пока не остынет. Фальконе стоял рядом, глядя на нее преданным, обожающим взором; Лиза, которая замешкалась в толпе, остановилась, не сводя с них растроганных глаз.
Странный был какой-то день нынче – так брал за сердце, что слезы то и дело подкатывались к горлу. Или это весна растопила измученное сердце? Свет и тень, движение и покой беспрестанно сменялись на римских улицах, как оттенки настроения, оттенки жизни. Ветер дул из-за Тибра; и запах возделанных полей смешивался с влажностью древних каменных стен, а шум работ в садах и на виноградниках – с шумом улиц.
О, Лиза хорошо понимала эту лихорадочную веселость Августы! Быть иной в такой солнечный, звенящий смехом и песнями день просто невозможно.
Толпа стиснула Лизу со всех сторон, она уже не могла пробраться к своим, да не больно-то и пыталась: весенние ароматы кружили голову и словно бы нашептывали: «Не мешай им! Не мешай!»
Она с улыбкою отвела глаза и вдруг вздрогнула. Взгляд упал на огромного пекаря с могучими плечами, который, расталкивая всех локтями, продирался к суетившимся подмастерьям. И еще прежде, чем Лиза рассмотрела его лицо, она уже знала, кто это. Верзила повернул голову, словно искал кого-то, и Лиза почувствовала себя так, словно шла по цветущей полянке, да забрела в зловонное, гибельное болото. Перед нею был Джудиче!
Что он здесь делает? Кого ищет? Неужто ее?
Лиза склонилась еще ниже, отчаянно молясь в душе, чтобы дама в шляпе не вертела так головою и не открывала то и дело Лизу взгляду Джудиче, который был так велик ростом, что людские головы не помешали бы ему, если б он захотел кого-то отыскать. Она была уверена, что Джудиче явился отомстить ей, и прилагала все усилия, чтобы неприметно выбраться из гущи народа, как вдруг заметила, что грубое лицо Джудиче просияло, его взор нацелился… на Августу и Фальконе, все еще стоявших у печи.
О боже! Да вовсе не ее искал Джудиче! Что она, самозванка, лгунья? Ему нужна Августа, Августа-Елизавета, истинная наследница русского престола!
Своими ручищами он раздвигал толпу, как опытный пловец – волны, и неудержимо продвигался вперед.
– Агостина! Агостина! – отчаянно закричала Лиза, подпрыгивая, чтобы лучше видеть, и уже нисколько не заботясь о том, что может быть замечена Джудиче. Однако крик ее слился с многоголосым восторженным воплем, которым зрители приветствовали одного из пекарей: он жонглировал десятком горячих кренделей с ловкостью заправского циркача.
Казалось, никогда в жизни не испытывала Лиза такого ужаса, как сейчас, вынужденная стоять и беспомощно наблюдать, как убийца подкрадывается к жертве. Она уже не в силах была даже крикнуть: горло свело, по лицу катились слезы, она судорожно смахивала их, истово шевеля губами в последней, отчаянной молитве, заранее зная, что ничто не поможет, что вот сейчас Джудиче приблизится к Августе, сейчас выхватит нож, сейчас…
Вдруг что-то произошло. Многоглавое тело толпы испустило единый вопль ужаса. Лизе показалось, что этот крик издало ее готовое разорваться сердце. Толпа заколыхалась, рассыпалась, зрители заметались, разбегались, падали. И Джудиче бежал, петляя и отшвыривая людей со своего пути.
Как-то сразу между Лизою и очагом образовался широкий коридор; и первое, кого она увидела, была Августа, стоявшая на коленях, воздев к небу руки.
