Текст книги "Берегись, чудовище! или Я - жена орка?! (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 15 Полюбовница?!

Утро началось как обычно.

Повела носом. Опять пахнет чем-то. Не иначе, как сестрица двоюродная удружила какой-нибудь пакостью. Подложила, поди, гнусь какую-нибудь гнилую в кровать. По ее мнению, это страсть, как смешно.

Открыв глаза, уставилась на голый торс орка. Хм, это точно не Рита постаралась, мне под бочок закинула. Да и не гнилой он, вполне себе свеженький, зелененький. Вон как сопит мило. И реснички у него длиннющие, от них тень по щекам бродит. А тепло-то как – словно от печечки хорошо растопленной!

– Доброе утро, Чара, – хрипловатый голос заставил вздрогнуть.

– Да какое уж тут доброе, – пожаловалась ему, с трудом сдерживая довольную улыбку, – коли ты опять ко мне в постель залез?

– Оглядись, – посоветовал мужчина, улыбнувшись.

– А, ну да, – приподнявшись и скользнув взглядом по комнате, погруженной в серый сумрак, покраснела.

Кровать-то его. Та самая, что он вчера соорудил. Еще сосновым духом приятно так благоухает.

– Наверное, холодно было, – пробормотала в свое оправдание.

– Конечно, снег ведь за окном, – поддакнул орк.

Вот зубоскал! Я встала. Пойду умываться и завтрак готовить. Глядишь, и забудется мой очередной позор.

День прошел быстро, наполненный простыми делами. Самайн показывал, что, где и как в его обширном хозяйстве устроено. Попутно успевал и забор покосившийся починить, и петли в сарайке смазать, и дров наколоть, и воды из озера неподалеку наносить, и курей покормить. Он даже корову доить умел! Мне это важное дело не доверил, так как буренка местная косилась не по-доброму, и орк кого-то из нас троих пожалел: то ли ее, то ли меня, то ли молоко.

После обеда я стирку затеяла, потом искупнулась и всю усталость будто русалки забрали. А вечером, после того, как сковорода с жареным мясом опустела, Самайн куда-то засобирался. Сказав, что скоро вернется, ушел. Я прилипла к окну и проводила его взглядом.

В лес топает. Зачем? Явно ж не по грибы да ягоды. И не на охоту, поди, на ночь-то глядючи. Куда шастает? Вспомнив про медовицу, задумалась. Может, у него есть кто-то? На свиданки бегает? Притащил меня в свою избу, а у самого полюбовница имеется?

Ну, да, в лесу, под охапкой хвороста припрятана. Похихикала, но все же схватила платок, на голову дурную повязала и поспешила следом за зеленым загадочным мужчиной. Любопытство – оно же как зубная боль, пока не уймешь, не успокоишься.

Самайн долго шел по лесу, легко перешагивая через кочки и переступая через поваленные деревья. Я тихо следовала за ним, стараясь не выдать себя. Путь привел его к небольшой избушке, спрятанной среди густых деревьев, где тени играли в прятки с последними лучами солнца. Орк вошел внутрь, и мое сердце сжалось от ревности и обиды. Зря шутила. Зазноба-то, похоже, и правда, в наличии.

Наверняка, какая-нибудь вдовушка на отшибе устроилась. По деревне походила, холостяка себе приглядела, глазки построила бесстыжие, да в гости позвала – слабой прикинулась, мол, женщине и дрова-то не порубить, и заборчик не поправить, да и печка-нахалка дымит, топить невозможно. Загляни, добрый молодец, подмогни девушке, а уж она-то в долгу не останется.

Представив себе разбитную бабенку с выменем, как у коровы Самайновой, да с блондинистыми волосьями, совсем расстроилась. Такие в мужичка коли вцепятся, так потом он и не выберется, словно мышка из кошачьих когтей. Видала в городе вдовушек ушлых, все нипочем им.

Но я-то тогда почто ему? Ишь, срамотун какой! В избе одна, в лесу другая, все приголубят зелененького, хорошо устроился. Вот я его! Погрозила кулачком невидимой сопернице, собрала всю решимость и распахнула дверь в избу, готовясь высказать гулящему нахалу все, что о нем думаю.

Но слова замерли на языке.

К такому жизнь меня, как говорится, не готовила!

Ничего не понимая, уставилась на старуху, что сидела за покосившимся столом, на котором чего только не было: плошки, ложки, поварешки, тарелки с остатками еды, пучки трав каких-то, сушеные рыбьи головы и даже, кажется, чучело кота. Руки сами собой зачесались – страсть как прибраться захотелось.

Это, что ль, зазноба Самайна? Да ей же сто лет в обед стукануло, вот удивил! Знала, конечно, что старость надо уважать, но чтобы к бабкам древним в лес ночами бегать? Экий затейник мой орк, оказывается!

– Говорила же, возревнует девка, – сказала хозяйка избы, посмотрев на меня с легкой усмешкой. – Ну, чего в двери-то застыла? Прикрой ее, а не то косточки мои сквознячком прихватит, всю ночь ныть будут, да садись вон на лавку, в ногах-то правды нету.

Я медленно закрыла дверь и кулем осела на скамью, чувствуя, как напряжение постепенно спадает, уступая место любопытству. Что же это за бабуська-барабуська этакая? Кто она моя орку? Любопытненько же!

– Интересно тебе, чай, чего молодой мужичок ко мне шастает? – старуха, будто мысли прочитав в головушке дурной, захихикала. – Да не думай срамного, давно уж не в тех годах бабушка, чтобы о таком помышлять. Не до забав мне. Отзабавилась. Теперь другое важно, на старости-то лет. Коли не болит ничего с утречка, как глазоньки продрала свои, уж и ладненько.

Мне снова пришлось покраснеть.

– Самайн приходит помогать, – продолжила она. – Я одна-одинешенька живу, мяса принести некому, воды натаскать тоже. Он единственный, кто не забывает. Спасибо тебе, добрый молодец.

Глава 16 Разум или сердце?

И опять я напраслину на хорошего мужика возвела. Вздохнула, виновато глянув на него. А зеленому хоть бы хны. Сидит спокойненько, смотрит на меня глазюками своими из-под челки длинной, что на лицо падает. Надо бы подстричь его, а то ходит чучелком.

– Но нынче все в хате имеется, – бабка обвела бардак рукой и, пододвинув жирного паука, что мирно дремал на хвосте у кота, взяла печенье с тарелки. – Ничего не надобно. Спасибо, что проведали, деточки. – Сделав печеньке кусь единственным зубом, что одиноко притулился у нее во рту, махнула рукой. – Ступайте домой. Не стоит вам тут задерживаться. Дорога ждет. Уж ночь почти пришла.

– Зайду позже, бабуль, – пообещал орк, и мы, попрощавшись, вышли из избы.

Уже стемнело. Лес глянул на нас, щетинясь верхушками елок, что теперь казались черными. От дома в него, петляя змеей, убегала едва видимая тропка. Чаща тихо шуршала ветром, что шевелил ветви, вздыхая стонами старых стволов, вскрикивая редкими воплями ночных птиц, шебурша мелкими животными, потрескивая сучьями. Вся природа казалась живой, дышащей, творящей дела, нам неведомые.

Совы гулко ухали в вышине, будто неупокоенные души, напоминая о Никифоре. Задрожав, прильнула к Самайну – как всегда теплому и невозмутимому, сильному.

– Идем, – сжав мою руку, зашагал в темноту. – Чего дома-то тебе не сиделось, Чара?

– Подумала, что… – осеклась, чуть не выдав, что решила, будто у него любовница имеется, и отправилась на разборки.

– Что?

– Не беги так, не поспеваю за тобой, – отговорилась этим, хотя и в самом деле спотыкалась, торопясь, ведь один шаг орка равнялся моим трем, как минимум. – Ничего же не видать.

– Так что подумала-то? – не отставал мужчина.

Ишь память какую хорошую наел! Я досадливо крякнула.

– Не помню уже, – пожала плечами. – Ой, что это? – Остановилась, повернувшись правым ухом по направлению к тонкому писку. – Будто плачет кто.

– Птица, может, – Самайн подергал за руку. – Идем же, завтра вставать рано, на покос пойду.

– Подожди, – уверившись, что не показалось, зашагала к кустам.

Раздвинула ветви, вышла на поляну и поняла – звук усилился. А вот и источник. Я присела на корточки и увидела двух малышей. Совсем еще крошки, размером с котенка каждый, они копошились в траве, тыкались мордочками друг в друга и тоненько, тоскливо плакали.

– Как же вы здесь очутились? – взяв их на руки, прижала к себе и тут же ощутила, как сильно дрожат от холода влажные ледяные комочки.

Маленькие, беззащитные, они казались такими хрупкими, что сердце сжималось от жалости.

– Что ты тут нашла? – спросил Самайн, подойдя ко мне.

– Смотри, – встала и повернулась к нему. – Совсем малышня. Слепые еще. И пуповинки, гляди, свежие и кровят. Новорожденные, похоже. Что это за зверятки, скажи, ты же лучше моего разбираешься в лесной живности?

– Медвежата, – ответил он.

Я на мгновение замерла, не веря ушам, а потом поняла – шутит. Вон, в глазах смешинки сияют, и уголки губ дергаются, хотя старается серьезное выражение сохранить – на обнаглевшей морде!

– Вот самое время зубоскалить! – надулась, с укором косясь на него, совесть потерявшего где-то по пути из избы бабкиной.

– Самое время их обратно положить, – возразил орк. – Может, мамка несла в новую нору, обронила. Скоро вернется. И ей точно не понравится, если она тут тебя обнаружит.

– Нельзя обратно! – возмутилась тут же. – Там холодрыга. Вон, туман уж ползет по земле! Они и так дрожали оба. – Погладила крошек. – А теперь пригрелись, молчат.

– На такой-то груди пригретый любой замолчит, – пробормотал Самайн.

– Чего? – вскинула бровь.

– В смысле, хорошо им в тепле, – покачал головой. – Чара, нам домой идти надо. Клади на место и пойдем.

– Еще чего! – вскинула на него глаза. – Ты бездушный? Ночь, холод, хищники кругом. Их сожрут! А раз мамки рядом нет, стало быть, бросила она их.

– Может, и так, – кивнул. – Значит, нужда такая была.

– Не может быть такой нужды, чтобы ребенка своего бросить! – загорячилась я. – Это ж дитенок неразумный! В холоде да на ночь глядя как можно в траве оставить малышей?

– На погибель, стало быть, бросила. – Самайн пожал плечами. – Может, у нее семеро в гнезде, этих не прокормить. Вот и оставила тут. Или сама сгинула. А может, больные они, не выживут. Вот мать и ушла. Природа порой очень безжалостна, Чара.

– Но я-то не природа! – помотала головой. – Нельзя так поступать, это же ребятенки живые! Коли судьба их на моем пути положила, стало быть, теперь мне о них заботиться. Я их с собой забираю!

– Чара, диких зверей в дом нельзя! – орк начал злиться.

– Это дети! – в душе вскипела решимость.

– Нельзя им в избу!

– Ежели им нельзя, то и мне нельзя, выходит! – села на поваленное дерево, прижав малышей к себе. – Тогда мы с ними останемся здесь!

– Зачем? – удивился Самайн.

– Мамку их ждать буду, – ответила, глядя на темное небо, усеянное крупными, яркими звездами. – Вернется, отдам их ей и домой пойду.

– А если нет?

Я вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается.

– Тогда мы все втроем тут замерзнем, потому что ты – бессердечная зеленая жаба! – выпалила, отвернувшись, чтобы он не увидел моих слез.

В лесу стало тихо, только слышался мягкий шорох ветра, который играл с ветками, и тихий плач ночных птиц. Время от времени вдалеке звенели крики сов, а где-то в глубине леса – тихий шорох падающих листьев. Вся природа казалась живой, словно прислушиваясь к нашим чувствам, к нашим решениям. Она будто ждала, что победит – разум или сердце.

Бессердечный разум или неразумное сердце.

Глава 17 Детки

Малыши у меня на груди уснули и тихонечко засопели. Чувствуя, как их крошечные коготки легонько впиваются в кожу, я поглаживала влажную шерстку, вспоминая Маруську – кошку, которую тетка держала при прядильне ради охоты на крыс. Те пакостили – путали, рвали в клочья пряжу, утаскивали ее в свои гнезда, грызли готовые ткани, подтачивали острыми зубами дерево и портили запасы.

Наша трехцветная крысоловка свои обязанности знала четко и отменно их выполняла. Каждое утро на пороге в ряд красовались головы грызунов, пойманных ею за ночь. В мои обязанности входило их сгребать на совок и выкидывать, содрогаясь всем телом, ведь это было то еще зрелище, не для слабонервных.

Я очень любила Маруську. Она стала единственным дорогим мне существом на новом месте обитания, куда меня привезли после смерти родителей. Кошка приходила в каморку, ложилась под бочок, грела меня, плачущую и дрожащую от холода под тонким рваньем, что по недоразумению звалось одеялом, и успокаивала, мурлыча добрые песенки.

Иногда, правда, охотница приносила в кровать дохлых мышек, но это было явно для того, чтобы меня порадовать и подкормить. Приходилось выкидывать эти щедрые дары – так, чтобы она не заметила, и научиться не орать в голос, обнаружив очередной трупик около носа рано утром. Я тайком от тетки тоже делилась с кошкой едой, хотя особо было и нечем, если честно. Но главное, у меня был друг, с которым обсуждались и горести, и радости. Вторых было значительно меньше, но мы не унывали.

И вот однажды наша крысоловка окотилась. Принесла шестерых крупненьких, толстеньких малышей. Маленькие пушистые комочки с ушками и короткими хвостиками мигом завоевали мое сердце, заполучив его без остатка. Есть ли вообще кто-то в мире милее новорожденных котяток?

Трое были в маму, а вторая половина подозрительно напоминала одноглазого рыжего кота-нахала, что верховодил на помойке и держал в страхе всех окрестных собак. Этот Пират имел рваное ухо, хромал на одну лапу и, наверное, сразил нашу Марусю наповал своим бандитским обаянием. Результат возился в коробке, сосал мамино молочко, мурлыкая и иногда устраивая драки из-за любимой титечки.

Понимая, что тетка не порадуется прибавлению в кошачьем семействе, я прятала котяток как могла. Но Люсьена все равно о них прознала – Ритка, гадина этакая, наябедничала. Проследила за мной и тут же доложила матери.

Не взирая на мои крики и слезы, тетка сложила всех Марусиных деток в мешок и, не обращая внимания на плач кошки, что бегала у нее в ногах, заглядывая в лицо, утопила малышей в пруду за домом.

В ту ночь моя подруга впервые не пришла в каморку. Рыдая, я не спала до утра. Едва жидкий свет рассвета пролился из-за серых туч на наш квартал, бросилась ее искать.

Крысиных голов на пороге не обнаружилось, и сердце упало в пятки. Несколько дней я бегала по окрестностям, получала люлей от тетки, вся покрылась синяками, но все равно снова уходила, надеясь, что поиски все же увенчаются успехом. Тщетно. Маруська ушла и больше никогда не появлялась.

Тетка принесла новую охотницу на грызунов. Но толку не было. Прядильню словно прокляли – все кошки теперь сбегали от нас, словно чувствовали «черную метку», что оставила здесь вместе со своим вдребезги разбитым сердцем моя Маруся.

А крысы и мыши радостно усиленно плодились, пользуясь своей полной безнаказанностью и доводя Люсьену до истерики. Но сколько бы она с пеной у рта не орала, бегая среди испорченных тканей и погрызенных припасов, ничего поделать не могла. Ведь эта гадина своими руками убила детей нашей крысоловки и обрекла свое хозяйство на разбой, получив лишь то, что заслужила.

Я искренне надеюсь, что трехцветная красавица нашла более добрых и чутких хозяев и вырастила других деток в покое и безопасности. Мне было так стыдно, что не смогла тогда помешать Люсьене! Никогда не забуду глаза кошки, полные слез, никогда!..

Зато теперь в моих силах помочь этим малышам. Судьба им выпала жестокая, как и мне самой. Но именно поэтому я их не брошу. Даже если придется переселиться жить на кочки!

Всхлипнув, распустила косу и прикрыла деток, что спали на моей груди, прядями волос. Так им будет теплее.

– Ладно, идем, Чара, – наконец сдался орк, и его голос прозвучал чуть мягче. – Но учти, выкармливать зверят сама будешь. И если волки вырастут – переселишь их в лес.

Я подпрыгнула, обняла моего зелененького и чмокнула в щеку.

– Прости, что жабой назвала, – попросила, улыбаясь сквозь слезы. – Ты не жаба.

– Знаю, – буркнул и зашагал вперед. – Поторопись, мне косить с утра.

– Нет, иногда ты вредный головастик, это уж точно, – разглагольствуя, последовала за ним. – Но в глубине души ты хороший, чувствую. У тебя сердце доброе. Я думала, орки – кровожадные и злые. А ты совсем не такой оказался. Хоть и зелененький.

– Под ноги смотри, – обернувшись, бросил он.

– Смотрю, – кивнула. – Я ж не одна теперь. У меня двое деток! – погладила спящих малышей. – Вернее, у нас теперь двое деток. Ты рад?

– Ага, прямо прыгаю от восторга.

– Не язви! – одернула его. – Ребенок – это ведь счастье. А двое, стало быть, двойное счастье.

– У меня вот уже трое – если считать с тобой вместе, – отозвался мужчина. – Вот чую, пожалею я еще об этом решении, ох, пожалею! – пожаловался лесу Самайн, тяжело вздохнув.

А лес улыбнулся, глядя на нас и шевеля ветвями. На небо выплыла луна и стали видны все кочки – чтобы я не споткнулась. Даже совы притихли, чтобы не будить крошек – которым теперь не придется прощаться с жизнью в темноте, страхе и голоде.

Отныне у них есть я! И Самайн, разумеется!

Глава 18 Затишье перед бурей

Через неделю

– Здравствуй, Дусенька, – пропела я, глядя на корову и фальшиво улыбаясь.

В полутьме сарая, разбавляемой солнечными стрелами, что прорывались сквозь доски, пахло сеном, свежестью травы и тепло-молочным коровьим запахом. Держа в руках ведро, я стояла как раз напротив нее – рыже-белой красавицы с изогнутыми рогами, что напоминали ухват. Я таким чугунок из печки вынимала.

Как бы самой чугунком не стать. Подденет меня рогатая на рожищи и все, поминай, как звали. А все орк мой виноват. Где его носит? Обычно-то ведь он это чудовище доит. У него ладно, быстро и дельно получается. Но вариантов не имеется. Детки кушать хотят, пищат, молочка требуют. Так что придется мне добывать им пропитание. Надеюсь, выживу.

– Ну, начнем, да? – принялась увещевать корову, обходя ее сбоку. – Ты же хорошая девочка, умненькая, добрая, – покосилась на острые кончики рогов и поставила перед буренкой чурбан, на который собиралась сесть.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Никогда ведь не доила никого. Но малыши, которых нашла в лесу, нуждались в молочке. Придется преодолеть страх.

Я осторожно села на чурбан, чувствуя, как он чуть покачивается подо мной. Корова шумно выдохнула, с опаской покосилась на меня своими теплыми карими глазами, а потом лениво отмахнулась хвостом, словно пытаясь прогнать надоедливую муху.

Самайн эту «метелку» к ноге коровьей привязывал, когда молоко добывал из своего огромного агрегата с округлыми боками. Но я его подвиг не рискну повторить – а то ведь каааак лягнет, так и душа вон. Кто тогда детей кормить будет?

– Милая, так просто ты от меня не отделаешься, – стараясь говорить ровно и спокойно, сказала Дусе. – Давай договоримся: я все сделаю быстро и аккуратно, а потом принесу тебе яблок и морковки, хорошо? Ну давай, не вредничай, детки кушать хотят.

Я достала из ведра влажное полотно и омыла «молокосборник». Затем насухо вытерла его и, вынув из кармана кусочек сливочного масла, завернутого в тряпицу, глубоко вдохнула и принялась смазывать большое, теплое вымя, стараясь не напугать его владелицу.

Дусенька слегка дернула хвостом, чувствуя чужие руки, и я вздрогнула, но продолжила.

– Вот видишь, как хорошо, – приговаривала тихо, – приятно, да? Я не Самайн, конечно, но тоже ничего, да? У тебя вон как все разбухло, молока много скопилось, тяжело носить его, наверное? Давай поможем тебе, станет легче.

Взяла ведро, выплеснула воду и подставила под корову. Сжала соски у основания двумя пальцами, большим и указательным, как учил орк – мягко, но уверенно, провела ими вниз. Веселые струйки звонко ударили в дно ведра. Подняла его, рассмотрела, удостоверилась, что все в порядке, никаких примесей нет, и продолжила доить.

Ароматное молоко вспенивалось в густую пену, наполняя емкость. Я довольно улыбалась. Тут и деткам хватит, и на творог, сыр останется. И по стаканчику на завтрак, и на блинчики. Красота!

Дуся посмотрела на меня, когда без внимания не осталось ни одного сосочка. Я снова помассировала вымя, отставила в сторону «добычу», чтобы корова не опрокинула, лягнув ногой, и погладила ее по боку.

– Спасибо, милая, ты умница! Сейчас накормлю малышей и принесу тебе вкусностей.

Подхватив полное до краев ведро, вышла из сарая. А вот и Самайн нарисовался. Покачала головой, увидев недавно подстриженного мной орка, что стоял у подножия холма и о чем-то спорил с сестрой, с Дубиной.

– … да сколько ж можно тянуть-то? – донесся до слуха ее зычный грудной голос.

– Сам разберусь! – рыкнул Самайн.

– Да пока ты разбираешься, я ж поседею!

– Потерпишь. Не беги впереди телеги!

– А ты совесть поимей! Нельзя ж так, попросту жить!

О чем собачатся, непонятно. Я посмотрела на них, хмурясь, потом решила, их семейные разборки – не мое дело, и понесла драгоценный груз в избу.

Там процедила молочко, горячее и ароматное, через марлю. Отлила часть деткам, остальное поставила у лавки. Пусть настоится, потом сливки сниму, вкуснотища будет.

Требовательный писк позвал меня к себе. Взяв по пути бутылочку с соской, которая чудом отыскалась у Дубины, прошла к яслям, что сколотил Самайн. Мои крошки, подросшие за неделю, ползали внутри. Задрав мордашки, они, еще слепые, водили носиками, чуя еду.

С той ночи, когда я нашла их, новорожденных, в лесу, прошла неделя. Теперь уже ясно, что они не медвежата и не волки. Ура! Оказалось, что один малыш предположительно – рысенок, а второй – енотик. Как они вместе оказались в ту ночь в траве – ума не приложу. Но так уж вышло.

Я подхватила на руки темно-рыжего, что был покрупнее и имел кисточки на ушах, положила на колени и сунула в ротик крохи соску. Он заурчал довольно, как мурлыкающий котенок, и быстро выдул содержимое – несмотря на рычание и пыхтение, ел очень аккуратно, ни капельки не пролилось мимо.

– Ты точно девочка, Кисточка, – я погладила ее по спинке. – Молодец. А теперь иди пока в домик.

Положив рысь в ясли, взяла в руки собрата крошки – серого, почти черного, с острой мордашкой. Он суетливо завертелся и успокоился, лишь когда соска оказалась во рту. Но тут мигом проявилась натура зверенка: еда лилась мимо, он весь замарался, маленькая торопыжка.

– Вот Егозун ты и есть, – я рассмеялась, когда брюшко енотика надулось. – Типичный мальчишка!

После мы приступили к туалету. За неимением маминого языка приходилось мне влажной тряпочкой массировать им под хвостиками, чтобы малыши сделали свои детишки. После этого они, довольные и сытые, прижавшись друг к дружке, уснули на моих руках. И даже шаги Самайна их не разбудили.

– Спят? – спросил он, войдя в комнату и с улыбкой глянув на моих подопечных.

– Ага, – кивнула. – Аппетит отменный, по бутылочке выдули на раз. – Я вгляделась в его лицо. – А о чем ты с Дубиной спорил, что-то стряслось?

– Нет, – буркнул и напрягся, прислушиваясь к песне, что через окно лилась в комнату. – Но скоро стрясется. – Орк нахмурился и метнулся ко мне. – Чара, слушай внимательно!