Текст книги "Берегись, чудовище! или Я - жена орка?! (СИ)"
Автор книги: Елена Амеличева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Глава 39 Пропажа
День закрутился в обычных делах. После завтрака я устроила постирушку – всего, что нашла. Пришлось, правда, зорко следить, чтобы только что прополосканное белье не попадало в шустрые лапки Егозуни. Тому доставляло неимоверное удовольствие стащить из-под моего носа чистую простыню и шлепать ею по грязи у реки, заставляя меня кричать так, что все караси, должно быть, в панике зарывались в ил.
Затем мы все вместе помогали Самайну с избой. Со всем старанием и трудолюбием, на какое только были способны. Пока он, неблагодарный зеленый карась, не взмолился о пощаде и не упросил нашу дружную банду заняться чем-то менее разрушительным, иначе осень придется встречать в недостроенном доме.
Обидевшись, мы со зверьем занялись другими хлопотами. Вычистили хлев, всех накормили, навели порядок в огороде, приготовили обед. И только тут, к стыду своему, я поняла, что весь день не видела Пузырика. С самого рассвета ведь его не было. Куда же делся наш постреленок? Убежал с утра пораньше? Даже не позавтракал, что странно. Обычно он любитель плотненько набить пузцо, чтобы на каверзы всякие силенок хватало.
Сначала я не придала этому значения. Мальчишка-орчонок, поди, унесся на речку удить рыбу, выпросив кого-нибудь из взрослых снасти, или затеял какую-нибудь шалость с местной ребятней в дальнем конце деревни. Пузырик был как ртуть – неуловимый, вездесущий, заряженный безудержной энергией детства.
Но когда, поправив на поскрипывающей на ветру веревке постиранное белье, которое наполняло двор свежим запахом луговых трав, и накормив требовательно пищавших Кисточку и Егозулю теплым молоком и кусочками мяска, я принялась накрывать на обед, тоска сдавила грудь. По телу пополз неприятный, холодный мурашок. В душе заныла знакомая струна беспокойства.
– Самайн! – окликнула мужа, что вовсю орудовал топором, стесывая сучки у досок. Звонкие, ритмичные удары по дереву, обычно такие обнадеживающие, сегодня резали слух своей монотонностью.
Орк обернулся, нахмурив свои густые брови. На его зеленом лбу блестели капельки пота, делая супруга похожим на огурец с пупырышками. В другое время я бы не упустила случая поделиться с ним столь ценным наблюдением, но сейчас было не до того. Смеяться и шутить совсем расхотелось.
– Что, уже обедать пора? – спросил муж, утираясь платком. – Нет. Ты Пузырика не видел? – спросила, подходя ближе и вытирая руки о фартук.
– Нет, – покачал головой, окидывая взглядом двор. – А что?
– Так его с утра нет! – в голосе прозвучала тревога, которую уже не могла скрыть. – Обычно он к завтраку как шустрый колобок уже тут как тут, вертится под ногами и выпрашивает первую оладушку.
Самайн пожал своими могучими плечами, но в его карих, обычно таких спокойных глазах, мелькнула та же тень беспокойства, что сжимала и мое сердце ледяным кольцом.
– Наверное, с пацанами где-то заигрался. Или к Дубине сбегал за сладким корнем. У нее всегда вкусняшки водятся.
– Думаешь? – задумчиво нахмурилась. – Добегу до нее, спрошу. Пригляни, чтобы зверята котел с супом не перевернули, ладно?
– Я ж занят. Где нянька-то их, волк твой?
– Тоже пропал. – Вздохнула. – Как убежал вчера, не оглядываясь, так и не видать его. Может, решил, что не нужна ему такая работенка. Вернулся к Лесной деве, упросил уволить с такой должности.
– Как я его понимаю, – орк усмехнулся.
Сняв фартук, я дошла до избы Дубины. Та зазывала меня в баньку, но пришлось отказаться. А вот Пузырика орчиха, как оказалось, не видела сегодня.
Хмурясь, вернулась домой. Муж уже ждал меня к обеду, накрытому на пледе перед домом. Зверюндели наши спали кверху пузиками, можно было спокойно перекусить и подремать затем под теплым солнышком. Но аппетит пропал окончательно. В голове назойливой мухой жужжала одна-единственная мысль – о том, что с зеленым карапузом что-то стряслось.
Быстренько поев и помыв посуду, отправилась по деревне, поднимаясь по утоптанным тропинкам от одной аккуратной избы к другой. Воздух был наполнен привычными звуками – кудахтаньем кур, стуком молотка из кузни, голосами женщин, перекликавшихся у колодца. Но сегодня сквозь эту мирную суету проступала тревога.
Я опросила всех соседей. Крапива и Зараза, вечные мучительницы и обожательницы Пузырика, только переглянулись, и на их обычно насмешливых личиках появилось неподдельное недоумение, смешанное с тревогой.
– Не видали, – коротко бросила Крапива, теребя свой рыжий хвост.
– С утра его и не было, – подтвердила Зараза, и в ее хищных глазках мелькнуло что-то похожее на заботу. – Все куда-то делись. Вчерась вон у кузнеца дочка загуляла, тоже не сыскалась еще.
– Ага, – добавила ее закадычная подружка. – Сегодня этих, близнецовых Трындеца не видать. А обычно с утра носятся так, что пыль столбом.
– Может, они все с Пузыриком какую-то игру затеяли, – пробормотала я с надеждой.
– Дак не дружбанили ж они, – девчонки переглянулись. – Дочь кузнеца взрослая. Парня, поди, нашла, вот и нету ее.
Что за загадка? Я нахмурилась и отправилась на поиски Трындеца.
Тот, вечно всем недовольный, копался у своего забора и на мой вопрос лишь буркнул, не глядя в лицо:
– Мои вечно где-то пропадают. Ничо, жрать захочут, явятся. А малец ваш, небось, где-нибудь в овраг свалился, по глупости своей. Вечно он по пням да кочкам скачет, как кузнечик.
От этих беспечных слов у меня похолодело внутри. Я представила его, нашего колобка, лежащего на дне темной ямы, одного, напуганного... И бегом помчалась обратно к мужу.
Выложила все ему и расплакалась.
Тут уж и мой зеленый супруг насторожился по-настоящему. Он воткнул топор в колоду и выпрямился во весь свой немалый рост. Широкое, открытое лицо стало серьезным, маска привычной сдержанности сползла, обнажив ту же материнскую – или, вернее, отцовскую – тревогу, что бешеной собакой глодала и меня.
– Идем искать, – сказал тихо и взял меня за руку. – И не реви, найдем пропажу, не переживай.
Глава 40 Поиски
К вечеру, когда мы с Самайном обыскали все окрестные кусты, овраги и даже старую барсучью нору на окраине деревни, по ней поползли тревожные, как осенний туман, шепотки. Пропажа ребенка – это было серьезно, это выбивалось из размеренного ритма жизни общины.
– Ладно, не будем паниковать, – сказал супруг, но его голос прозвучал неубедительно даже для него самого. – Он парень самостоятельный. Уже не малыш. Может, в лесу загулялся, по грибы-ягоды. Знаешь, как его тянет на приключения.
– Один? – вырвалось у меня, и сама испугалась дрожи в своем голосе. – Скоро ночь, – сказала, глядя на лес. – А вдруг он там один? Если с ним что-то случилось? Он же маленький совсем еще!
Я знала, как страшно ночью в лесу, по собственному опыту. Подсуетившись, память услужливо подсунула мне еще и воспоминание о вчерашнем походе и встрече с Лесной Девой.
– Да и в лесу… в лесу последнее время неспокойно.
Он изменился, стал другим после нашего возвращения из развалин дворца – более настороженным, более живым, более... наблюдающим. Почему – понятия не имею.
– Не пори чушь, – разражено фыркнул Бык, которого мы тоже привлекли к поискам. – Куда он денется? Ну заигрался пацан, бывает. Явится, никуда не денется.
– Тебе совсем на него наплевать?! – вспылила я. – Только тумаки и умеешь раздавать!
– Да пошла ты! – рыкнул рыжий наглец и зашагал прочь.
– Кто он вообще Пузырику? – уставилась на Самайна. – Отец?
– Нет, – мой орк покачал головой.
– Тогда кто?
– Это сложно объяснить. – Отвел взгляд. – Малыш живет в его доме. В этом доме раньше жила его семья. Теперь его занял Бык. Заодно и за Пузыриком присматривает.
– Ничего не понимаю! И он не присматривает, этот гад попросту третирует ребенка! – загорячилась я. – Объясни понятно, ничего не ясно!
– Чара, потом, – Самайн зашагал к площади, где уже собрался взбудораженный нами народ. – Что стоите? – проворчал он. – Организуем поисковый отряд. Разделимся, прочешем опушку. Берите факелы и вперед! Давайте, пошустрее, хватит сплетни разводить, надо ребенка искать!
Его слова, несмотря на грубый тон, стали первым лучом надежды. Жена вождя, высокая и седая, что стояла, опираясь на свой резной посох, закивала одобрительно. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах читалась тревога.
– Разделимся на группы, – скомандовала она, и ее зычный, грудной голос звучал властно и обнадеживающе. – Обшерстим лес по секторам. Он далеко не ушел. Дети редко уходят далеко.
Мы быстро вернулись домой. Самайн молча, с лицом, высеченным из камня, взял свой большой, тугой лук и колчан, туго набитый оперенными стрелами. Перекинул их через плечо, и его движения были отточенными и резкими. Я видела его таким лишь однажды – когда он бросал вызов Быку, защищая меня. В его глазах бушевала буря, но на поверхности царил ледяной штиль.
– Пойду с тобой, – заявила, хватая свое плетеное лукошко – по привычке, на всякий случай, словно в нем могло найтись что-то, способное помочь пропавшему Пузырику.
– Нет, – резко, почти грубо оборвал он, не глядя на меня. – Оставайся здесь. Жди.
– Я не останусь! – взвилась, хватая его за рукав. В глазах у меня стояли слезы от страха и бессилия. – Это же Пузырик! Он мне... он мне как младший брат! Или сын... и сама не знаю кто, но не могу сидеть здесь сложа руки и ждать! Я не вынесу этого!
Орк обернулся, и его суровый взгляд встретился с моим. Он хотел что-то возразить, приказать, но, увидев мое лицо, искаженное горем, сдался. Тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его усталость, страх и любовь.
– Ладно, – уступил неохотно. – Но только иди позади меня. Прямо за спиной. И слушайся с первого слова, поняла? Лес сейчас... – запнулся, – лес сейчас не место для неосторожных прогулок.
Мы шагнули под сень деревьев первой группой – Самайн, я, Дубина и пара других орков. Лес, еще вчера казавшийся мне загадочным и прекрасным, полным шепотов и тайн, теперь был полон скрытых угроз. Каждый шорох, каждый хруст ветки под ногой заставлял вздрагивать и вжимать голову в плечи. Тени между деревьями казались глубже и чернее, шелест листвы – зловещим шепотом.
Я шла, почти бежала за широкой, надежной спиной Самайна, цепляясь взглядом за каждый куст, каждую подозрительную кочку, каждое движение в траве, в надежде увидеть знакомый рыжий хохолок моего колобка. Воздух был густым и влажным, пах мокрой землей, грибами и чем-то еще, тревожным и незнакомым.
– Пузырик! – звала мальчика, и мой голос, такой жалкий и тонкий, терялся в густой, почти осязаемой листве. – Пузырик, откликнись! Дядя Самайн здесь! Чара здесь!
В ответ – лишь настойчивый, равнодушный шелест листьев над головой и отдаленный, методичный стук дятла, будто отбивающего время, которое безжалостно утекало. Мы углублялись все дальше по едва заметной звериной тропе, и надежда, теплившаяся в груди, медленно таяла, как весенний снег под первым по-настоящему жарким солнцем.
И вдруг из-за кустов ко мне выскочил Арх.
Виляя хвостом, как добрый песик, ткнулся мокрым холодным носом в руку.
– Тебя где носит, волчара? – заругалась на него, уперев руки в боки. – Ты так нужен сейчас! У нас Пузырик пропал, а ты самоволку себе устроил! Вот все Лесной деве расскажу. Нажалуюсь на тебя!
Арх виновато понурился, понимая, что виноват. Из-за кустов вышел еще один волк, черный. И хромающий на одну лапу. Он остался стоять поодаль, настороженно на меня глядя.
– А, так у тебя девушка завелась, – помимо воли улыбнулась. – Та, самая, которую ты из капкана циркачей спасал? К ней сбежал, значит. – Охотился для нее, наверное. Ей же с больной лапой не побегаешь за дичью. – Ясно. Но все равно, главное – найти Пузырика, понял?
Волк вернулся к кустам, оглянулся.
– Что? За тобой идти? – я огляделась и поняла, что осталась в лесу одна – все ушли вперед, позабыв про меня. – Ты знаешь, где мальчик? – подошла к Арху. – Тогда ладно, веди!
Глава 41 Яма
Арх, не дожидаясь моего ответа, рванул в чащу, его серебристая шкура мелькнула в сумраке, словно всплеск лунного света. Мне ничего не оставалось, как броситься за ним, позабыв о всякой осторожности. Крики остальных поисковиков быстро растворились за спиной, поглощенные густым переплетением ветвей и листвы.
Бежать за волком было все равно что пытаться угнаться за самой тенью. Он скользил между деревьями, почти не касаясь земли, а я спотыкалась о корни, хлестала себя по лицу мокрыми от росы ветками, и колючие лапы елей цепко хватались за мой платок и подол. Дышалось тяжело, воздух был густым, как кисель, и пах он теперь не просто сыростью, а чем-то протухшим, сладковато-приторным, отчего в горле вставал ком.
Нехорошее место, лихорадочно пронеслось в голове. Нельзя сюда. Плохое предчувствие сжало грудь. Но надо отыскать мальчика. Так что – вперед!
Лес вокруг преобразился. Деревья будто сдвинулись теснее, их стволы, покрытые шершавыми наростами, напоминали искаженные лица. Серый мох свисал с ветвей, как седая борода древних сторожей, и шевелился от каждого порыва ветра, словно шепча предостережения. Свет, едва пробивавшийся сквозь плотный полог, был болотного, гнилостного оттенка. Даже птицы не пели здесь – стояла гнетущая, мертвенная тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием и приглушенным шорохом лап Арха.
– Постой! – выдохнула я, чувствуя, как в боку закололо, а сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть, как тот самый шустрый колобок, и умчаться прочь от этой жути.
Арх наконец остановился на небольшой поляне, где трава была неестественно примятой, будто здесь недавно кто-то валялся или дрался. Он нервно похаживал туда-сюда, уткнувшись носом в землю, и издавал низкое, нетерпеливое рычание. Его хвост был напряжен, шерсть на загривке стояла дыбом.
– Что ты там нашел? – прошептала, с трудом переводя дух и озираясь. Спину ломило от усталости. Казалось, из каждого куста на меня смотрят чужие, враждебные глаза.
Волк подбежал к зарослям густой, почти черной крапивы у подножия старой, полузасохшей ольхи, и снова рыкнул, уже настойчивее, словно сетуя на мою непонятливость. Он скреб лапой землю, затем ткнулся мордой в направлении кустов и отпрыгнул, снова зарычав.
Сердце у меня упало. Я поняла. Подошла ближе, раздвигая длинные, обжигающие стебли дрожащими руками. И увидела.
Земля здесь была рыхлой, свежевскопанной. А между корнями ольхи, почти скрытый свисающими ветвями, зиял темный провал. Неглубокая, но узкая яма, словно волчья ловушка. И в ней...
Сначала я увидела лишь комок грязной ткани. Потом разглядела бледное, испачканное землей личико. Рыжий хохолок, слипшийся и темный от пота или слез. Пузырик сидел, скорчившись, на дне ямы, его руки были грубо стянуты за спиной толстой веревкой. На щеке у него темнел синяк, а рот был затянут грязным кляпом. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, смотрели на меня, полные немой мольбы.
– Пузырик! – вырвался у меня сдавленный крик. Я рухнула на колени перед ямой, протягивая к нему руки. – Детка, я здесь! Сейчас вытащу тебя!
Арх, стоя рядом, издал короткий, тревожный вой, будто предупреждая об опасности. Но я уже ничего не слышала. Вид связанного, перепуганного ребенка выжег в мозгу все, кроме одного – нужно его спасти. Сейчас. Немедленно!
– Доброта стольких дур погубила!
Голос, что раздался за спиной был скрипучим, влажным, словно терлись друг о друга два прогнивших бревна. Он сочился такой лютой злобой, что по коже побежали ледяные мурашки, а в животе все сжалось от тошноты. Даже не видя того, кто это сказал, я поняла, что слова принадлежали не человеку.
Замерла, не в силах пошевелиться. Пузырик, услышав этот скрежет, затрясся еще сильнее. По грязному личику, смешиваясь с землей, потекли беззвучные слезы, падая тяжелыми каплями на туго стянутые веревкой маленькие руки. В широко раскрытых глазах, полных слез, я увидела не просто страх, а настоящий, всепоглощающий ужас, от которого кровь стыла в жилах.
Медленно, преодолевая оцепенение, будто поворачивая голову в густой смоле, я обернулась.
И застыла, не в силах издать ни звука.
Существо, стоявшее в нескольких шагах, было кошмарным сплетением плоти и древесины. Это точно был не Леший, дух леса – это было нечто оскверненное, больное. Словно тело человека когда-то заживо прошили корнями и ветвями, и они проросли сквозь кожу, выпили душу, оставив лишь оболочку, наполненную ненавистью.
Его туловище было кривым, скрюченным стволом, покрытым не корой, а чем-то вроде серой, потрескавшейся кожи, сквозь которую проступали бурые, жилистые корни. Вместо носа из середины лица торчал сучковатый, гнилой сучок, из которого сочилась липкая, темная смола. Но самым ужасным являлись глаза. Они горели в глубоких глазницах, как два крошечных уголька, полыхали алым, нечеловеческим светом, в котором читалась лишь одно – бесконечная, извращенная злоба.
Существо сделало шаг, и раздался сухой, похрустывающий звук. Его руки, больше похожие на сплетенные корни, протянулись ко мне. На концах этих жутких конечностей шевелились тонкие, цепкие отростки, напоминающие скрюченные пальцы, готовые впиться и не отпустить. ************************
Мои хорошие, приходите в гости в мою новиночку! «МЫЛОДРАМА, или ФЕНИКС, ВОССТАВШИЙ ИЗ ПЕНЫ» «Я буду любить тебя, пока не найду жену побогаче», – решил мой супруг и на 10-летие свадьбы презентовал мне… развод! Но этого ему показалось мало. Еще до того, как я покинула замок с минимумом вещей, дракон привел в дом новую супругу – молодую, богатую и беременную. Убиваться и рыдать? Ну уж нет! Лучше вернусь в разоренное мужем поместье, подниму на ноги мыловарню и отомщу всем врагам, отыскав настоящую любовь и счастье. Восстану, как феникс, только из пены. А заодно намылю шею изменнику-супругу! сильная героиня красавец-сосед любовь вопреки жизнь после развода бывший муж-дракон (и козел!) дети-шилопопени кошка Бестия зубастые тайны, интриги, юмор бытовые радости и пакости ХЭ на сдачу Брак лопнул, как мыльный пузырь? Открою мыловарню и намылю бывшему мужу шею! Однотомник ЧИТАТЬ
Глава 42 Нет!
Арх, забыв про собственную безопасность, с низким, яростным рыком бросился вперед, встав между мной и чудовищем. Он оскалил клыки, его спина выгнулась дугой.
– Пошел вон, шавка! – проскрипел негодяй, и его голос прозвучал, как треск ломающихся сучьев. Одна из рук-плетей взметнулась в воздух и со страшной силой ударила волка, словно тяжелым хлыстом, отшвырнув того в сторону.
Мой защитник с визгом отлетел в кусты, с грохотом сломав несколько молодых побегов. Но он был настоящим бойцом. Не прошло и секунды, как волк, уже окровавленный, одним мощным прыжком выскочил из зарослей и впился клыками в сплетение корней на «ноге» твари. Раздался сухой, неприятный хруст. Арх рвал врага клыками, выдирая целые клочья гнилой древесины и чего-то, похожего на волокна плоти.
– Держись! – крикнула я Пузырику, пользуясь тем, что чудовище было отвлечено яростной атакой.
Схватив валявшийся неподалеку тонкий, подсохший ствол молодой березы, с силой закинула его в яму, чтобы получился импровизированный мостик.
– Ползи! – шепнула орчонку. – Хватайся, чем можешь! Давай же, маленький, – прошептала умоляюще, сама дрожа как осиновый лист.
Пузырик, рыдая, послушался, ухватился своими связанными руками за ствол и начал медленно, неловко подтягиваться. Он был слаб, напуган, и веревки сковывали каждое движение. Я тянула ствол на себя, помогая ему. Еще чуть-чуть, совсем немного и смогу ухватиться на него и вытащить наружу!
Мальчик почти выбрался, его плечи уже были в сантиметре от моих пальцев, готовых вцепиться в его рубашку, но нога соскользнула, и он с тихим стоном шлепнулся обратно на дно, ударившись и громко всхлипнув от боли и отчаяния.
Мое сердце тоже упало. Позади я слышала яростный рык Арха и скрежещущие крики существа. У нас так мало времени!
– Все сначала! Быстро! – скомандовала я – себе и малышу. – Давай, поднажми, мы сможем, давай!
Пузырик снова начал карабкаться. Я свесилась в яму по пояс, держась сама не знаю, чем. Дыхания не хватало, перед глазами плясали противные огненные мушки. Но…
– Держись за меня! – крикнула, умудрившись ухватить ребенка за связанные запястья. – Хватайся!
На этот раз я собрала все свои силы и впилась пальцами в его тонкую руку так, что он вскрикнул от боли, но я уже не обращала внимания. Рывком, стиснув зубы, потащила его наверх. Он цеплялся ногами за скользкую землю, помогая, как мог. И вот, наконец, орчонок оказался снаружи, весь в грязи и слезах, но живой. Я прижала его к себе, и облегченный выдох вырвался из моей груди.
– Рано радуешься! – проскрипел тот мерзкий голос прямо за моей спиной.
Я обернулась, до ужаса медленно, чувствуя, как тело сводит судорогами, что простреливали в голову. Бедняга Арх лежал в стороне, скуля, и не мог подняться. А существо, с ободранными клочьями коры и источающее зловоние, стояло над нами, и его горящие алые глаза были прикованы к нам с Пузыриком. Руки-плети снова поднялись, готовые обвить и раздавить.
Ледяная волна страха ударила мне в затылок. Я резко обернулась, прижимая к себе дрожащего Пузырика. Существо стояло в двух шагах, заслоняя собой чахлый свет, пробивавшийся сквозь кроны. Его изуродованная фигура казалась теперь еще чудовищнее – там, где Арх впился клыками, зияли темные, влажные раны, сочащиеся чем-то густым и пахучим, словно смесью смолы и гноя. Ободранные корни на его «руках» извивались, как змеи, готовые к броску. Алые глазки-угли пылали с новой силой, впиваясь в нас с ненавистью.
– Думала, уволочешь мою добычу, дрянь? – прошипело оно, и из «носа»-сучка брызнула струйка липкой темной жижи. – Он мой! Мой выкуп! Его жизнь вернет мне мою плоть!
Оно сделало шаг, тяжелый и неуклюжий, но неумолимый. Я отступала, спотыкаясь, прижимая к себе Пузырика, который зажмурился и спрятал лицо у меня на груди. Мы были прижаты к яме, пути к отступлению не было.
И вдруг в голове у меня что-то щелкнуло. Не мысль, а инстинкт, чистое, животное желание защитить своего детеныша. Я почувствовала, как по моим рукам, по спине, пробежала знакомая волна жара. Та самая сила, что спалила избу. Та самая магия, о которой говорил Самайн.
Я не думала. Просто вскинула свободную руку, ладонью вперед, словно хотела оттолкнуть это исчадие ада, и выкрикнула первое, что пришло в голову:
– НЕТ!
Это не было заклинанием. Это был крик души. И он сработал.
Из моей ладони вырвался не огненный шар, не ослепительная вспышка, а короткая, густая волна чего-то невидимого, но ощутимого. Воздух затрепетал, загудел.
Существо, сделавшее уже последний шаг для броска, вдруг замерло, будто наткнувшись на невидимую стену. Его горящие глазки на миг расширились от изумления, а затем... затем оно издало пронзительный, нечеловеческий визг. Не ярости, а боли. Чистой, невыносимой боли.
Оно затряслось, его тело, сплетенное из дерева и плоти, начало корчиться в судорогах. Корни на руках и ногах стали скручиваться, сжиматься, словно их бросили в огонь. Из ран хлынула та самая темная жидкость, но теперь она шипела и испарялась, поднимая едкий дым.
Оно пало на колени, вернее, на то, что служило ему коленями, и продолжало выть, высоко и жалобно, и в этом вое было что-то... знакомое.
– Н-Никифор? – прошептала, осознав, чей голос скрывался под этим скрипучим ужасом.
