Текст книги "Берегись, чудовище! или Я - жена орка?! (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 27 На пепелище

Я смущенно отвела взгляд и ничего не ответила Самайну. Он тоже больше ничего не говорил. Молчание затягивалось. Слышно было, только как потрескивают дрова в костре и шумит ветер, летая на просторе.

– Чара, ты ничего не ответишь? – тихо спросил орк, ловя мой взгляд.

– Отвечу, – кивнула. – Когда придет время.

– Хоть так, – тепло улыбнулся. – Буду ждать.

Покраснев окончательно, я встала и начала собирать посуду с травы.

– Пойду помою на речке, – пробормотала и зашагала к воде.

Там присела на берегу и начала тереть утварь песочком, что приятно хрустел под пальцами. Я делала это с таким усердием, будто пыталась стереть не только остатки еды, но и смущение, жаром прилившее к щекам после слов орка. Речной ветерок шевелил пряди волос, смешивая запах воды, нагретых солнцем камешков и чего-то терпкого – то ли полыни, то ли мяты, что росла по берегу.

"Сила ворожеи... влюбляется..." – в голове назойливо кружились его слова. Я вздохнула, прополоскав тарелку в воде. Вокруг слишком много загадок: брошка, сгинувшая в пожаре, лесная дева и ее слова про выбор. Да и другого всякого-разного так много вокруг, что не знаешь, за что и хвататься. Не до любовей сейчас. Но все же...

Сердце екнуло, подтверждая, что оно несвободно. Как же в этой жизни все непросто!

Я сполоснула посуду в воде, поднялась, чтобы обратно идти, но услышала крики – детские, звонкие, возмущенные. Приставила ладонь козырьком ко лбу и вгляделась в малышню, что неслась по берегу. О, да это Пузырик! Удирает, подпрыгивая колобком, от каких-то девчонок, кажется.

Подбежав ко мне, он спрятался за спину. Девчонки притормозили.

– Иди сюда, трус! – крикнула первая.

Я знала ее, это была Крапива – худая, как прутик, с рыжими волосами, собранными в бестолковый хвост, и острым, как жало, языком.

– Я не трус! – крикнул парень, выглянув осторожно, но вас двое, так нечестно!

– Но мы же девочки, – ехидно пропела вторая, белобрысая Зараза, что была плотнее, с круглыми щеками, но хищным, кошачьим взглядом, и ядовитой ухмылкой. – Боишься девчонок? Вдвойне трус!

– Давайте все миром решим, – попробовала урезонить их, но Крапива лишь фыркнула и скрестила руки на груди.

– Он сам напросился, – заявила она.

Зараза тут же присоединилась, бросив Пузырику:

– Никуда ты от нас не денешься. Все равно найдем и наподдаем!

– Да-да, – подтвердила ее подружка. – Позже тебя встретим. Никуда не денешься.

Две юные орчихи переглянулись и медленно зашагали назад.

– Ну, рассказывай, что случилось, – повернулась к Пузырику.

– Это Крапива и Зараза, – он вздохнул. – Они обе в меня влюбились, поссорились из-за этого и разодрались. А я сказал, что не люблю их. Они обиделись. Почему-то. И задружились. Я ничего не понял, но теперь они лучшие подруги, а меня считают своим главным врагом. Дружат против меня, короч. – Озадаченно посмотрел в мое лицо и пожал плечами. – И как так вышло?

Отвергнутые женщины опасны в любом возрасте. Я подавилась смехом. Не повезло маленькому орку.

– Они тебя так разукрасили? – указала на синяки у него на лице.

– Нееее, не они. Они не догнали. Пока что.

– А кто тогда?

Он понурился, промолчал.

– Ладно, идем, – я погладила мальчика по голове.

Мы вернулись к пожарищу, которое споро чистил Самайн. Уже почти все сделал, шустрый какой! Успел разобрать бОльшую часть обгоревших балок, сложив их аккуратными штабелями. Мускулы на его спине играли под кожей, а в глазах, когда он обернулся, все еще теплилась та самая, теплая улыбка.

– Помощника тебе привела, – сказала я, подталкивая Пузырика вперед.

Орк окинул мальчишку оценивающим взглядом:

– Ага. Вижу, боец закаленный. Ну что, поможешь нам?

– Конечно! – мальчуган закивал.

– Тогда бери вот это, – Самайн протянул ему короткий, но увесистый обрубок бревна, – и неси туда.

– Беру! – тот подхватил ношу и, пыхтя от натуги, потащил, куда сказано.

– С таким помощником быстро управимся, – усмехнувшись, бросил ему вслед мой супруг.

– Будем строить новую избу? – спросила я, улыбаясь.

– Будем вить гнездо, – орк привлек меня к себе. – Для нашей семьи. Согласна?

– Согласна, – прошептала, чувствуя, что щеки вновь запылали, а сердце затрепыхалось радостно.

– На пепелище всегда вырастает что-то новое, – задумчиво произнес он. – Порой куда красивее прежнего. – Посмотрим.

– Кстати, вот, спас от огня, – он взял мою руку и положил на ладонь брошку.

Ту самую, мамину, которую считала сгинувшей в пожаре по моей же собственной вине!

– Как ты умудрился? – ахнула, погладив ее, будто живую.

– Она много значит для тебя. Поэтому и выкинул в окно, чтобы пламя не добралось.

– Спасибо! – я обвила его шею и повисла на супруге. – Ты такой замечательный! – расцеловала его в щеки и рассмеялась. – Мою зеленое чудо!

– Вот, глядишь, и повышение подвезли, – он рассмеялся. – Был ужасный жаб или как там? Потом еще карась зеленый. А теперь вот зеленым чудом стал.

– Будешь язвить, переименую в чудо-юдо, – пропела я, не сводя глаз с брошки маминой.

Никак не могу наглядеться!

Да и она, такое ощущение, мне радуется. Искрится вся, переливается, сияет изнутри ярко и… словно сердце бьется. Наверное, кажется. Тут солнышко на улице яркое, вот и грезится мне.

Правда же?

Глава 28 Сон

Нет лучшего снотворного, чем тяжелая физическая работа. Умаявшись за день, мы с Самайном на скорую руку поужинали и рухнули в сено в сарайчике, что стал нашим временным пристанищем.

– Посуду-то так и не помыла… – пробормотала и зевнула во весь рот.

– Я утром помою, Чара, – отозвался муж, – ложись, надо выспаться.

– Хорошо, – кивнула и легла к нему под бочок.

Прильнула к горячему телу, улыбнулась и тут же начала падать в сон, все еще сжимая в руке мамину брошку.

Металл, холодный и тяжелый, будто впитывал в себя тепло ладони. Сквозь сон до слуха донесся шепот – медный, древний, словно голос самой земли.

– Проснись, ворожейка…

Я широко распахнула глаза и оказалось, что вокруг – поле. Не знакомые окрестности, а бескрайняя серебристая степь, где трава шумела на ветру, как тысяча шепчущих голосов. Над головой плыли две луны: одна большая и кроваво-красная, другая – тонким серпом, будто чей-то насмешливо прищуренный глаз.

И мать была тут.

Не просто воспоминание, а настоящая, живая.

Я почувствовала, как перехватило дыхание.

– Мама? – прошептала несмело, и вопрос дымным туманом поплыл вдаль, серебрясь и истончаясь на глазах, словно нить, что тянут изо всех сил во все стороны.

Женщина молча подняла руку – в пальцах она сжимала точно такую же брошь.

– Смотри, – пропела, а в голосе ее будто звенели колокольчики судьбы.

Я обернулась.

Сквозь траву шел мужчина.

Широкие шаги, уверенная походка.

Его плащ, отороченный горностаем, не шевелился на ветру, будто был соткан из теней. Лицо – прекрасное, как лезвие ножа: высокие скулы, напоминающие клинки, бледная кожа, почти прозрачная в лунном свете. Глаза – как два черных омута, в которых тонут звезды.

Он шел ко мне, и с каждым шагом брошь в моей руке горела все сильнее.

Она почти обжигала кожу, когда он подошел и остановился напротив.

– Ты звала? – спросил, и голос его был как ледяной ветер, что забирается под кожу и остается там навсегда.

Я хотела ответить, но брошь вдруг впилась в ладонь, и перед глазами все распалось.

Мужчина раздвоился.

Сквозь его черты проглянуло другое лицо – изрезанное шрамами, с горящими желтыми глазами, с оскалом, в котором было что-то… знакомое.

– Чара!

Чей-то грубый голос ворвался в сон, и мир рухнул.

Я резко села. Сердце колотилось, как пойманная в силки пичуга. Сарайчик, запах сена, сквозь щели пробивался рассвет – все прежнее и знакомое, а не такое зыбкое и непонятное. Брошь все еще зажата в потной ладони.

Сон. Это был просто сон.

Выдохнула с облегчением.

Самайн смотрел на меня, приподнявшись на локте. Глаза орка были настороженные, будто он чуял неладное.

– Что такое? – спросила его.

– Ты кричала во сне, – тихо пояснил. – Кошмар приснился?

– Да, – кивнула, медленно разжав пальцы, между которыми покоилась брошь.

– И что тебе снилось? Расскажи и пройдет.

– Не помню, – слукавила.

Почему-то не хотелось говорить об этом, переводить в слова те видения, что плыли во сне под двойной луной.

– Ты все еще напряжена, Чара, – Самайн прижал меня к себе.

– Просто маму вспомнила, – прошептала я. – Она всегда теребила брошь, когда на человека смотрела. Почему-то вдруг вспомнилось.

Я снова сжала брошку и посмотрела на мужа. Его лицо, и без того плохо различимое в сумерках, чуть подсвеченных новорожденным рассветом, будто двоилось, как воздух, прокаленный жарой. Так сильно, что казалось – сквозь привычные черты, которые знала наизусть, проступают какие-то иные, доселе неведомые.

– Идем завтракать, – орк резко поднялся. – Раз уж встали, чего тянуть. Работы сегодня немерено.

Дрожание растаяло, как и не бывало.

Но думать я теперь могла только о нем.

После еды Самайн засунул за пояс топорик и натянул кафтан. Я почувствовала, как сердце почему-то заныло.

– Ты куда? – спросила его, заканчивая развешивать на веревках только что постиранное и прополосканное в речке белье.

– К любовнице, конечно же, – ответил зеленый нахал. – Видишь, прихорашиваюсь?

– А топор зачем? Боишься, придется конкурентов отгонять?

Орк расхохотался.

– Да за деревом я, – ткнул пальцем в сторону леса. – Доски заканчиваются, новые делать буду. А что? – посерьезнел. – Боишься одна оставаться?

– Нет, – пожала плечами. – Просто соображаю, успею ли к любовнику сбегать, пока муж в отлучке.

– Чара, не шути так! – он притянул меня к себе.

– Чего делаешь, белье ж чистое, испачкаешь! – завопила, но больше для виду.

– Да и ладно! Я вот тебя сейчас в простыню заверну колбаской, и так оставлю, чтобы ни о каких любовниках и не думала!

– Иди уже, ревнивец зеленый! – попыталась оттолкнуть, но куда там, проще гору с места сдвинуть.

– Будь осторожна, жена, – Самайн поцеловал меня в щеку и направился к лесу, что темной лентой подпоясывал горизонт.

– А вот и я пришел! – когда широкая спина супруга скрылась от глаз, раздалось из-за белья, что хлопало на ветру.

– Пузырик! – обрадовалась, увидев мальчика. – Хорошо, что ты пришел!

– Да? – мой колобок широко улыбнулся. – А почему ты рада?

– Просто так, – обняла его. – Ты ел?

– Дважды даже, – похвастался мальчик.

– Отлично. Но если что, у меня яичница осталась и оладушки. И молочко Дусино есть. Как ты на это смотришь?

– Положительно! – закивал. – Позавтракать можно и третий раз, лишним не будет.

– Тогда садись и кушай, – подвела его к нашему «столу». – Заодно присмотри, пожалуйста, за зверятами, ладно? – указала на спящих кверху пузиками енота и рысь. – Мне нужно отлучиться.

– А ты куфа? – начав жевать, уточнил Пузырик.

– Так в лес хочу сходить, по ягоды, – я подхватила лукошко, чудом уцелевшее при пожаре. – Вечером пирог испеку и морс сделаю.

– Ладно, – мальчик махнул рукой. – Ступай, пригляжу, не переживай.

– Спасибо! – чмокнула его в лоб и почти бегом припустила к лесу.

Нет, не за Самайном, как в прошлый раз. Теперь у меня были иные планы.

Глава 29 Лесная дева

Тропинка споро убегала из-под ног юркой змейкой, но оборвалась, когда привела меня к лесу. Я постояла, оглянулась на деревеньку, что мирно раскинулась вдалеке, снова повернулась к чаще. Изнутри пахнуло холодом и темнотой. Но любопытство все же оказалось сильнее страха, и я шагнула вперед, под плотно сплетенный соснами и елями зеленый свод.

Ветер гулял в их кронах и гудел себе под нос какую-то песню, будто огромный шмель. Стволы покачивались, потрескивая, и щекотали нос ароматом смолы. Под ногами мягко подавалась подстилка из желтоватой хвои. Редкие солнечные лучики, долетая до меня, поглаживали лицо теплыми ладошками. Где-то в вышине, над лесом, парил то ли орел, то ли ястреб, время от времени пронзая воздух протяжными криками. Пустое лукошко покачивалось на моем сгибе локтя молчаливым укором.

Так, кажется, здесь направо. Теперь налево. Сердце испуганно ойкнуло, когда не увидела избушку бабули, над которой взял шефство мой супруг. А, нет, вон она, просто лес ее спрятал, словно сокровище, укрыл зеленью, сразу и не приметишь. Ведь в тот день, когда Самайна выследила, уж темнело, а домик звал теплым светом в окне.

Перешагнув поваленную сосну, направилась к нему и заметила ведунью. Ну ничего себе! Чуть не ахнула в голос, наблюдая, как старая, едва живая, в чем душа только держится старушка лихо вскидывала топор и как семечки колола на раз большущие колуны! Да еще и приплясывала, поленницу складывая!

Вот те нате! И это ей помогал мой добросердный муженек? Да такая немощная бабуленция без проблем могла лес валить, шкурить и новую избу себе отгрохать! А в лесу медведя завалить, чтобы не хулиганил, супостат! Любой дровосек дюжий, двухметровый, косая сажень в плечах ей бы позавидовал. Еще бы, такая бабулькина удаль, ух!

А помогал ли, кстати, ей мой супружник, вдоль и поперек поросший тайнами, как заброшенный пруд тиной? Не надурили ли эти двое меня? И ведь повелась, как наивная городская девчонка, во все поверила, еще сама себя стыдила, что такого хорошего зеленого мужика подозревала во всяких пакостях. Но, с другой стороны, все же Самайн явно не на свиданки к ней в избушку бегал, в это тоже не поверю. Однако тогда зачем?

Старуха вдруг замерла, зорко по сторонам глянула, потянула воздух носом, как гончая и, отбросив топор, шустро потрусила в избушку. По пути спохватилась как будто, сгорбилась и захромала, как подраненный олень. Ай да притворяльщица! Но зачем?

Я хмыкнула, ничего не понимая, подошла к домику и вошла в сени.

– Ктой-то тама? – донесся слабый голос.

Ну, ни дать, ни взять, помирает, последние секундочки бегут, прощайтесь с бабушкой, обнимитесь напоследок!

– Доброго здравия вам, – улыбнулась ей, войдя в комнату. – Простите, что без спросу нагрянула в гости. По ягодки вот вышла, – кивком указала на лукошко свое, – дай, думаю, и к бабуле загляну, проведаю, как она тут поживает, не требуется ли ей помощь какая.

– Спасибо, дочка, что навестила, – прошелестела та, лежавшая на кровати, и слабо улыбнулась. – Плоховато чувствую себя сегодня. На дождь кости ноют. Не иначе, как польет нонче. Но да это и хорошо, посохло все, того и гляди, искра где пролетит, займется пожар, беда будет. Тьфу-тьфу-тьфу, язык мой без костей, не накаркать бы! Ох, как ломит поясницу! – застонала, как столетний дуб в бурю. Не знала бы, что показушничает, непременно бы поверила.

Я усмехнулась, глядя на то, как расстаралась ведунья. Угу, видела только что, как тебе плохо – лишь колун тяжеленный в руках свистел и поленья в сторону одно за другим отлетали!

– Может, помочь вам чем? – с трудом сдержала улыбку, глядя на врунишку, на щеках которой все еще горел предательский румянец после рубки дров.

– Нет, милая, благодарствую. А что хотела-то ты, сказывай? – ее глаза, полуприкрытые веками, блеснули любопытством. – И сидай вон на стульчик. Так и мне тебя видать будет, и ты меня услышишь. Ну, так что ж тебя, молодую и красивую, привело-то в дом помирающей старухи?

Помирающей разве что от острого воспаления хитрости.

– Расспросить вас хотела о Лесной деве, – я перешла к сути, сев на недовольно скрипящий стул и поставив лукошко на колени.

Кот, спящий на соседнем, приоткрыл глаз и недовольно покосился на незваную гостью. Ходят тут всякие – читалось на его морде, а потом мыши, пойманные с утреца, пропадают.

– О защитнице, стало быть? А что ты хочешь узнать?

– Кто она такая? Что вы о ней знаете?

– Так хранительница леса, знамо дело, – бабуля была очень полезна, ну просто кладезь информации.

– А откуда взялась, где живет, кто родня ее? – поднажала, решив не отступать. В крайнем случае ведунья за колун схватится и погонит прочь. Но тогда ей придется объяснять их с Самайном загадочную ложь. Так что, куда ни посмотри, я всюду в выигрыше. – Мне все интересно.

– Ишь, любознательная какая! – она хихикнула. – Ладно, расскажу, что самой ведомо. Коли неинтересно будет, не взыщи, не мастерица я слова-то хороводить.

– Ничего, вы как есть, говорите, и все.

– Уговорила. Таааак, – она подняла глаза к потолку, с которого свисала густая паутина, похожая на легчайшее кружево. – Говорят, что давным-давно в лес наш заповедный, древний, пришел крестьянин. Дерево искал, чтобы невесте подарок сработать – то ли люльку вырезать, то ли украшение. Кто ж его знает уж, столько лет прошло. – Бабушка пожевала губы. – Ну так вот. А в лесу-то Древо добра и зла росло. Говорят, первозданное оно было, богами даденное. А мужик тот возьми да и начни рубить его, чтобы под самый корешок извести, стало быть! Вот так-то.

– И что дальше было? – тихо спросила я.

Глава 30 Две брошки

– Так знамо что. Заплакало от боли то дерево смоляными зелеными слезами, о пощаде взмолилось. Услышали крик его птицы, спорхнули с ветвей и дальше понесли недобрую весть. И пришла на зов Лесная дева, разгневалась, увидав, как святое древо поранено. Велела волкам разорвать лихоимца, что такое зло учинил, в наказание.

По моей коже пробежали мурашки. Я словно на своей шкуре ощутила боль священного древа, будто топор в мою плоть впивался, раня и мучая.

– Крестьянин-то тот почуял, что смертный час его близок, пал наземь, лбом начал биться, рыдать и молить о пощаде, – продолжила вещать старуха. – Чего ж ему еще, окаянному, делать-то было? Все обещал отдать, лишь бы Лесная дева жизнь ему сохранила. Кричал, что невеста его ждет, что мать уж в годах и болеет, что сестер еще на ноги ставить надо, что всю жизнь он трудился без продыху.

– И что же, пожалела его дева?

– Она ж добрая. Пожалела, вестимо. Но наложила наказание.

– Какое же?

– Соразмерное вине, знамо дело. Все ж Древо добра и зла чуть не погубил тот лихоимец, – важно ответила бабуля. – Собрала она слезы древа – смолу зеленую, яркую, как твои глазищи, пошептала на нее, та и застыла камнями драгоценными. А потом в оправу оформилась.

Я замерла.

– Отдала защитница леса две броши сотворенные из волшебной смолы, крестьянину и велела ему, как родятся, двух дочерей ему в лес принести и оставить у этого дерева. А к одежам младенчиков броши приколоть, чтобы лес их оберегал. Так, мол, зло его искупится.

Две броши! Я прокусила губу до крови и спросила:

– И он это сделал, принес дочек ей?

– Конечно, – последовал кивок. – А то как же? Иначе проклят был бы весь род его. Принес, слезами весь свой путь полил горючими, но сделанного зла не воротить уж было, надо было наказание исполнить. А на месте, где слезинки его упали, горечавка выросла, с листьями колючими и такими горькими, что ни одно животное их не ест.

– А что было потом с этими девочками?

– Лесная дева растила их как своих детей. А когда пришла пора уйти ей в небытие, они стали Лесными девами заместо нее.

Я с трудом вдохнула – ведь дальше могла рассказать сама. Про то, как одна из девочек, когда выросла, полюбила человека – высокого парня с золотисто-рыжими кудрями и задорной улыбкой. Она отдала ему сердце и жить без него не смогла. И в итоге ушла к людям. Или вернулась к ним? Не знаю, как правильно. А потом у них родилась я…

– Чего ж тебя так Лесная-то дева интересует? – бабуля прищурилась.

– Так любопытство, сами знаете, оно такое, не отмашешься от него и веником. – Я встала. – Спасибо вам, побегу.

– Беги, милая, беги.

Выйдя из избушки, смахнула горячую влагу, что полилась по щекам, и быстро зашагала прочь.

Неслась, не видя дороги из-за слез, что застили глаза. Правду о себе оказалось тяжело узнать. Разом нахлынули воспоминания о маме и папе. Снова накатила тоска, обручем сдавила грудь. Вроде бы и давно их уже нет на этом свете, а так хочется снова ощутить сильные объятия, хоть на мгновение стать маленькой девочкой, что любима родителями, которые защитят от всего на свете.

Я всхлипнула и резко остановилась.

Ведь дорогу мне преградил огромный рычащий волк!

Добегалась, Красная шапочка!

Мысль пронеслась в голове и растаяла, как последний солнечный лучик перед грозой. Я вцепилась в корзинку так, что ивовые прутья хрустнули. Передо мной стоял он.

Волк.

Не просто зверь, а исполин – серебристая шерсть дыбом, глаза-янтари, горящие в полумраке леса. Он оскалился, сморщив черный, влажный нос и показав острые белые клыки, чуть покрытые вспененной слюной. Утробное рычание, предупреждающее о неприятностях, заставило меня вновь обмереть от страха.

Что называется, почувствуй себя зайцем.

Интересно, а с разбегу забраться на дерево мне под силу? Хотя, что потом? Сидеть там, свить гнездо и кукукать начать, пока волчара уляжется внизу и будет спокойно ждать, когда обед или ужин соизволит спуститься ему прямо в желудок?

– Ч-что тебе надо, п-песик? – хрипло пробормотала и, откашлявшись, продолжила. – Я невкусная. Видишь? – подняла руки. – Не толстая, нечего есть. Одни кости. Хотя кости ты тоже любишь…

Волк сделал шаг вперед, спружинил, словно намекая, что может прыгнуть в любой момент.

– Мама! – вскрикнула я и, швырнув ему в морду лукошко, рванула прочь.

Ноги сами несли меня. Ветер свистел в ушах. Воздух рвал легкие. В боку начинало противно колоть. И не думала, что умею так быстро бегать! Но это ненадолго. В таком темпе мне гонку не вытянуть.

А хищник не отставал. Мельком оглянувшись через плечо, увидела, как он легко перемахивал через бурелом, едва касаясь лапами земли. Бежал, даже особо не напрягаясь, словно с ленцой, красуясь.

Сходила к бабушке за знаниями о Лесной деве! Прекрасная была идея! Теперь унесу эту тайну с собой в могилу. Вернее, в желудок волка.

Я свернула к ручью – может, вода собьет след? – но зверь лишь прыгнул следом, подняв фонтан брызг. Да, мысль была явно не самая разумная.

И вдруг...

Лес разомкнулся.

Я замерла, остановившись, позабыв обо всем на свете и запрокинув голову.

Дворец.

Нет, не дворец – видение.

Башни из переплетенных ветвей, стены, сотканные из папоротников, золотистый свет, лившийся сквозь купола из листьев. Казалось, будто сам лес на миг раскрылся, показав скрытое...

Что это такое?