Текст книги "Берегись, чудовище! или Я - жена орка?! (СИ)"

Автор книги: Елена Амеличева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 11 Банька

– Яюшки, – пробормотал он, потирая лоб и глядя на меня яркими синими глазенками.

– Ушибся? – заволновалась тут же.

Первый день в деревне, а уже в аварию вляпалась и дитенка местного зашибла. Нехорошо же!

– Неа, – орчонок махнул рукой и рассмеялся. – Чего мне станется? У меня ж лобешник-то из этого, чугундия! А звать меня Пузырик!

– Очень приятно, я Чароита. Можно просто Чара. Ну, коли ты жив-здоров, Пузырик, пойду, – направилась дальше, с облегчением выдохнув.

– А куда ты идешь? – полюбопытствовал мальчик, увязавшись за мной.

Видать, дело важное мальчишеское могло чуток подождать.

– Вон в ту избу, – указала на дом возле пруда.

– Там Дубина живет.

– Дубина? – удивленно изогнула бровь. Какие имена у них странные. Принц, Бык, Дубина. – А кто он такой, этот Дубина?

И, что гораздо важнее, зачем меня к нему Самайн направил?

– Скоро сама увидишь, – маленький зеленый колобок крутанулся на одной ноге и захихикал.

Понятно, у этих зеленых вреднюх есть общая черта – не разговорить их, хоть танцуй, хоть пой, хоть пытай. Хотя пою я так, что это вполне можно приравнять к пытке. Надо будет на Самайне испробовать. Если у моего орка уши остроухие не завянут и не отвалятся, то даже не знаю, что еще придумать.

Мы подошли к калитке. За ней нас встретила рослая, ростом под два метра, не меньше, объемная, как кадушка, орчиха с черными волосами, что толстой косой лежали у нее на плече. Уж на что тетушка Люсьена была крупногабаритной, как шкаф у нее в гостиной, но эта дама могла ее на ручки взять и, как дите малое, покачать, колыбельную мурлыкая.

– Это и есть Дубина, – шепотком подсказал Пузырь, что скакал вокруг резвым козленком.

Теперь понятно. Я облегченно выдохнула и улыбнулась ей.

– Здравствуйте, меня к вам…

– Знаю, знаю! – перебила орчиха. – Уж заждалась тебя. Чего пристал к новенькой? – она замахала рукой на мальчишку, и мне показалась, что его силой ветра отнесет сейчас прочь на сотню метров. – Катись, Пузырик, тетка заждалась тебя, поди. Чего шныряешь тут, любопытень? А ты проходи, девонька. Банька уж истоплена, истомилась, тебя ожидаючи. Ступай за мной.

Дубина подвела меня к большой избе, распахнула дверь, и едва я ступила на теплый порог, как горячий, влажный воздух тут же прилип к коже, будто банька обняла за плечи. Все звуки мигом растворились в густом паре, который поднимался над ступенями, словно легкое облако утреннего тумана.

– Мы тут только вдвоем будем, не пужайся, – успокоила банщица, задвинув изнутри щеколду. – Сымай одежу. Меня стесняться нечего, обе ж бабоньки. Все у нас одинаковое. Только у меня покрупнее малек, в десяток разков.

Подмигнув, она и сама начала раздеваться. Я последовала ее примеру.

– А за ногу не переживай. Перевязь на ране пока оставь, потом новую наложу. После моей бани ножка как новая будет! – Дубина закрутила волосы наверх сначала себе, а потом и мне, прошла вперед и распахнула еще дверь. – Сидай на скамью. Попаримся, чтоб о бедах не париться! А паркОм да медком и вся хворь выйдет.

Здесь было жарче. Стены казались подвешенными в воздухе из-за растопленного тепла. Дерево плавилось под пальцами – оно будто дышало, вздыхало, отдавая жар, и пахло свежей древесной смолой, словно сама сосна проснулась и начала щедро делиться своим целебным ароматом. Вокруг плавно стекал пар, и каждый пузырек, будто мелкая искра, подскакивал и исчезал в свете россыпи маленьких сияющих кристаллов, расставленных по полочкам.

Я присела на полотенце, разложенное на скамье, и принялась разглядывать утварь: медные чаши, чугунные ковши, деревянные ведра, на которых блестели крупные капли. Рядом парились рушники. Тяжелые, пахнущие мятой и шалфеем, они дышали ароматами трав и хвои, что шептали о земле и лесной прохладе одновременно.

Теплые камни под пологом парной дразнили запахами: лаванда с легкой горчинкой, ромашка с солнечным медом, смола с дымком подожженной сосны. Повсюду висели полотенца, качавшиеся от дыхания пара. В воздухе витал сладковатый зной, смешанный с холодной свежестью хвои. Я вдохнула глубоко и сладко, чтобы запомнить его, оттененного медом и мятой, дымной смолой и паровой пеленой, что обняла целиком, словно теплая волна.

– На-ко вот, выпей, – банщица поднесла деревянный, полный до краев ковш.

– Не сонный отвар? – осведомилась я, вспомнив, как ужасно себя вела после того, как Самайн напоил им.

Стыдобень же сплошная была. Оконфузилась по-полной. А ночью так и вовсе к орку приползла греться, в ухо ему храпела, даже ножку на зеленого закинула! Ужасти…

– Нет, – женщина рассмеялась – ухая басом, как филин. – Это для очищения кожи, чтобы вся напасть пОтом вышла. Оно и рану затянет, и сил придаст.

Глава 12 Имя свое сказал

Пока я тянула маленькими глоточками травяной настой с ароматом корицы и привкусом меда и ромашки, Дубина подвесила рядом пучки каких-то трав и принялась растирать меня полотном, смоченном в растворе. Тот покалывал кожу и не очень приятно пах. Затем последовало омовение. Вода струилась по плечам, и казалось, что вместе с веселыми струйками уходит и усталость, боль, обиды.

– Приляг, – велела орчиха и начала разминать тело.

Сначала было страшновато, я помнила, что у нее кулаки размером с голову ребенка, а то и поболе. Но потом отдалась сладкой боли, что быстро прошла, и даже пожалела, когда все закончилось. По ощущениям – так будто заново родилась, не иначе. Каждая мышца в теле пела, играла тонко, как струна, наполняя силой и желанием бежать и что-то делать. Но это было еще не все.

Меня мыли, натирали, смывали, терли. Я понятия не имела, что используется и как. Но в конце, когда и волосы были вымыты, умащены, а кожа головы отмассажирована, едва ли не мурлыкала от удовольствия.

Дубина вытерла тело, чем-то нас обеих намазала – пахло сладко и моментально впиталось в кожу. А потом укутала меня в большущее мягкое полотенце, словно дитенка, оставив торчать наружу лишь нос, и скомандовала:

– Дуй в предбанник! Охолонишься малость, рану перевяжу и пойдем морсу тяпнем. Я сама делаю. С калиной, брусникой да морошкою. Вкусненный выходит. И пользительный.

– Спасибо, дивная банька вышла, – с признательностью на нее посмотрела.

– Да ладно, было б за что, – она махнула рукой. – Ступай, не отсвечивай тут.

Я вышла и уселась за стол. Вскоре на нем появились кубки с морсом, плошки с медом, баранками да кулебяками. А следом и разговоры потекли. Сама не заметив, как, рассказала Дубине все о своей горькой судьбинушке. И как сиротой осталась, к тетке попала, где горбатилась с утра до вечера даже не за спасибо, а за подзатыльник. И о том, что срок Люсьена поставила – за месяц мужа сыскать или катиться колбаской прочь со двора, куда глаза глядят. И о Никифоре, и о Самайне поведала, ничего не утаила.

– Стой! – она вдруг хлопнула рукой по столу – так, что все подпрыгнуло вместе со мной. – Самайн говоришь? Он имя тебе свое назвал? – ее глаза широко распахнулись.

– Да, – кивнула, недоумевая, почему женщину это так удивляет.

– О как, выходит, – пробормотала банщица. – Свадебка, стало быть, скоро будет.

– Ты о чем? – теперь удивилась я. – Какая свадебка?

– Шумная, хлебосольная да громкая! – Дубина хлопнула себя по ляжкам и рассмеялась. – Вот уж не думала, что Принца кто охомутает. Все бобылем на отшибе жил, как медведь-шатун! Девки наши сохли по нему, а толку не добились, сколько ни форсили перед ним фигурами своими, кренделя всеми выпуклостями выписывая.

– Ничего не поняла, – помотала головой. – Объясни, пожалуйста.

– Да все просто, – она хлебнула морсу. – Смотри: настоящие имена наши хранятся в тайне, их только родные да близкие знают. А для жизни как бы прозвище дается. Вот Самайн твой – Принц в быту. Потому как… – она замялась. – Ну ты видала его, чего объяснять. Не такой он, как все, на особинку у него все. Потому так и кличут.

– Поняла, – я кивнула.

Это да, даже манеры у него были какие-то… Сама не знаю, как сказать. Не такой, как все, верно.

– Меня вот Дубиной кличут, – продолжила банщица. – Ну, оно и понятно, да? – сжала локоть, бицепс показала. – Я кулаком гвоздь могу забить на раз, да дерево свалить. А уж коли в рожу кому забубеню, так и вовсе поминай, как звали! – рассмеялась, снова ухая гулко, как филин в ночном лесу.

– А как это со свадьбой-то связано? – напомнила ей, заерзав.

– Точно. Так вот, имя настоящее мОлодец только избраннице своей открывает. Так он в род свой пускает, берет в семью, душу перед ней распахивает. Так что ежели Самайн имя тебе настоящее молвил, то все, жена ты теперь его.

– К-как это? – я подавилась морсом, теперь понимая, чего он так рассердился в лесу, когда имя свое назвал. Нечаянно, видать, вышло. На брошку мою засмотрелся, оно само и вылетело.

– А то так не знаешь, – женщина хитро подмигнула. – Или не было еще ничего у вас?

– Конечно, не было, – покраснела, вытирая морс с лица и шеи.

– Ничего, еще будет! – обнадежила Дубина. – И не боись, Принц – мужик справный, работящий, все у него ладится. За ним как за каменной стеной будешь, девка. Это счастье твое, не упусти!

– А если… – нахмурилась, боясь высказаться.

– Чего такое?

– Если я замуж не хочу? – решилась все-таки и крепко сжала кубок с недопитым морсом.

– А чего ж не хотеть-то? – банщица недоуменно воззрилась на меня, высоко подняв брови.

– Так ну… Я ж не знаю его совсем. И он орк. И… не люблю, – пробормотала, под ее взглядом чувствуя себя дурной малолетней девчонкой, сотворившей глупость.

– А, это! – женщина махнула рукой и даже дверь приоткрылась, словно от сквозняка. – Да ерунда ж. Привыкнешь, полюбишь. За уши не оторвать тебя от муженька будет, вот увидишь!

Неужели все ж таки придется бежать в лес? Я вздохнула. Как-то замуж без моего согласия в планы не входил. Крякнула досадливо. Вот ведь судьба шутница! Еще вчера хотела за Никифора, предложения ждала с замиранием сердца, о замуже грезила. А сегодня, когда не спросив под венец ведут, думаю о побеге.

– А ты, кстати, откуда знала, что его Самайном зовут? – вдруг спросила у Дубины, что делала кусь пирожку. – Ты же не удивилась, когда я имя его сказала родовое.

– Так ну да, – она кивнула и потянулась за следующим и огорошила меня знатно, – он же брательник мой!

Глава 13 Съест или женится?

Я шагала по деревенской улице, держась за руку Дубины, и смотрела на простую жизнь местных. Вокруг красовались деревянные дома, крытые соломой. Детишки играли в груде песка, строили домики и лепили куличики. Старики сидели на лавках и щурились на солнце. Ветер шевелил листву, и в воздухе пахло свежестью и дымком из печных труб.

Из-за одной избы выскочила и залилась лаем мелкая смешная собачонка.

– Не пугайся, – Дубина топнула на нее, заставив дом подпрыгнуть вместе с огородиком, где из земли выскочила морковка – полюбопытничать, что за землетрясение нагрянуло, и псинка замолчала, убежав обратно. – Это Бестолочь, всех облаивает. А это Трындец, – указала на орка, что нес перед собой держа крынку, уставившись на нее и не глядя больше ни на что.

– А почему у него такое забавное имя? – полюбопытствовала я.

– Гляди, – шепнула сестра Самайна.

Долго ждать не пришлось – не дойдя до калитки, орк споткнулся, крынка полетела на землю и разбилась на черепки. Содержимое – по виду молоко – растеклось лужицей по утоптанной тропинке, и на него тут же налетели местные жирные кошаки.

– Опять разбиииил! – завопила, высунувшись из окна орчиха. – Говорила ж, не ходи, сама сбегаю! Вот я тебе ща устрою! – ставни захлопнулись, но через пару секунд женщина вылетела из дома, вооруженная скалкой.

– Трындец! – выдохнул мужик и бросился наутек, удирая от разозленной жены.

– Теперь поняла, – отсмеявшись, сказала я.

Мы пошли дальше и увидели избу с большим крыльцом, с дымоходом из глины и большим котлом у двери. Там стоял орк с таким пузом, будто бочку проглотил, и помешивал какое-то варево.

– Это Сварник, – пояснила Дубина. – Он в местном трактире работает, готовит дома, туда относит.

Мне со многими еще предстояло познакомиться. Даже начала опасаться, что не запомню все имена-клички, когда банщица кивнула на мужчину, что копался в траве, словно выискивал там что-то потерянное, и представила его:

– А это Подорожник – лекарь тутошний.

– Подожди, так лекарь все-таки есть?! – я ахнула. – Но Самайн говорил…

– Лучше зови его Принцем, – шепнула Дубина. – Только наедине можно по имени, иначе беду накликаешь.

– Еще как накликаю! – я стиснула кулачки и понеслась к Самайну, даже позабыв о ране в ноге.

– Шустро бегаешь, – отметил он, когда подскочила к нему, что-то мастерящему около избы.

– Так ведь такие новости! – прищурилась. – Ты почему мне соврал, что лекаря нет у вас?

– Потому что его нет, – ответил и спокойно продолжил обтесывать топором ствол.

– А Подорожник? – торжествующе заявила ему. – Почему его не позвал меня лечить?

– Поверь, тебе бы не понравилось его лечение.

– Почему это?

– Он бы просто отрезал тебе ногу! Почему его Подорожником прозвали, не задумывалась? – топор вонзился в бревно. – Мнит себя лекарем, а по сути только хуже делает.

– А ты лучше?

– Сама как думаешь? – кивнул на мою ногу. – Бегаешь, как кура, что в суп попасть не хочет. Значит, неплохо лечу.

И ответить нечего. Я посмотрела на доски, щепки и решила перевести разговор:

– А что ты делаешь?

– Кровать, – буркнул Самайн.

Я промолчала, но тут же расстроилась, вспомнив слова Дубины о свадьбе. Вот, он уже к ней готовится, постель для новобрачных мастерит. А меня никто и не спрашивает, хочу ли замуж. Как за бессловесную скотину решили все. Из-под теткиного гнета не успела освободиться, как под другого тирана угодила. Что ж за невезуха-то такая, а?

– Пойдем обедать, – сказал орк и направился в дом.

Прошла за ним, повела носом. Запах был такой аппетитный, что слюнки потекли сами собой.

– Как вкусно пахнет! Это уха?

– Она самая, – он прошел к умывальнику.

– Ты сварил? – удивленно спросила.

Никогда не видела, чтобы мужчина готовил. В городе это считалось сугубо женской обязанностью. Мужья гнушались такую работу выполнять, боясь, что засмеют.

– Да, – посмотрел на меня и пожал плечами. – Чего сложного-то? Рыбы наловил да сварил, пока ты в бане парилась. – Взяв тарелки, начал накрывать на стол.

– Давай помогу, – стало стыдно.

– Давай, – принес с кухни пузатую кастрюлю, поставил в центре и протянул половник. – Хозяйничай. – А сам принялся нарезать хлеб.

Тот умопомрачительно пах: свежий, еще горячий, ноздреватый. Не удержавшись, цапнула корочку, попробовала и тут же закатила глаза от удовольствия. М-м-м, хрустящая, вкуснотень какая! Люсьена никогда не покупала такой хлеб. Брала самый дешевый, залежалый, в треть цены, жесткий. Ну, это работникам, разумеется. Себе-то с дочкой сдобу пышную покупала, разумеется. А мы о сухари зубы ломали, плесень с них счистив.

– Вот точно шилопопень, – наблюдая, Самайн улыбнулся.

– Да уж больно вкусно, – смущенно ответила, зардевшись.

– Ты уху попробуй. Да с лучком, с сальцем, огуречиком вприкуску, – подвинул ко мне тарелку с овощами. – Ничего, я тебя откормлю, вот увидишь.

– З-зачем? – поперхнувшись, просипела я.

– Чтобы потом съесть! – сделал большие глаза.

Хм, так съесть или жениться ты на мне хочешь? Задумчиво посмотрела на него, наполняя миски ароматной ухой. Ничего не понимаю, право слово!

Глава 14 Ты спишь?

– Ты куда? – недоуменно спросила, когда чистоплотный орк, к ночи сходив искупаться, улегся на новую кровать, которая наполняла жилище смоляным запахом.

– Не на полу же мне спать? – снял рубаху и вытянулся на постели. – Или ты думала, я тебя неволить буду?

– Нет, просто… – совсем запуталась. – Все, давай спать.

Легла на постель, с которой, выходит, выселила хозяина, и даже прослезилась. Вот ведь, порядочное чудище мне попалось. А я так плохо о нем думала! Стыдно-то как. Другой бы и не подумал выделять гостье отдельное спальное место, чтобы она дрыхла, как порядочная девица. А он вон как.

– Самайн, ты спишь? – спросила через несколько минут.

– Уже нет, – со вздохом донеслось из темноты.

– Скажи, а… – замолчала, не зная, как это сказать. – А как мы дальше будем? Ну, жить?

– Как живется.

Типичный мужчина. Даже не видя его, легко представила, как плечами пожимает. Вот такие важные вопросы поднимаю, советуюсь с ним, а ему абсолютно неинтересно. «Как живется». Вот как так можно девушке ответить, скажите на милость? Нам же подробности нужны, чтобы все точно знать, по полочкам необходимо все разложить.

– А точнее?

– Что ты хочешь узнать, Чара?

– Все, – заерзала. – Зачем ты меня сюда принес? Что дальше будет? – тут же засыпала орка вопросами. – Я не понимаю просто, зачем такая тебе нужна?

– Какая такая?

– Ну, человечка, в смысле. Ты же этот, бобыль, как говорят. Тебя девушки не интересуют.

– Чего это не интересуют? – Самайн даже обиделся. – Интересуют. Очень даже. – Хмыкнул. – Ты больше всяких слушай.

– Но ведь жены у тебя нет?

– Тебе больше понравилось, если бы она у меня была? – по голосу поняла, что улыбается. – Представь, что было бы, если бы я ей из леса тебя притащил?

– Ой, – даже одеяло натянула по глаза, представив. – Скажешь тоже. Такие ужасти да ночь! Типун тебе на язык!

– Вот. Тогда радуйся, что жены не имеется. Это же значит, что тебя никто не будет закапывать на заднем дворе – метра под три в землю.

– Злыдень зеленый, – пробормотала с нервным смешком.

– Спи давай. Ты жива, нога скоро заживет, крыша над головой имеется, злобной тетки и жениха-идиота нету рядом. Все же отлично.

– Я же переживаю, – какие все-таки мужчины бесчувственные.

Не понять им нас, женщин, мы существа с тонкой душевной организацией, как некоторые умники говорят. А у них, чурбанов, вон как все просто: дом имеется, еда в наличии, никто мозг не выковыривает маленькой ложечкой, и замечательно, жизнь удалась, радуйся. И совершенно фиолетово, белый этот чурбан, черный, красный или зеленый. Все ж мужик есть мужик. Окрас роли не играет.

– О чем переживаешь, Чара?

– О том, как все дальше будет. И о женихе, кстати, тоже.

– Он того не стоит, – фыркнул презрительно. – Падаль этакая. Забыла, как негодяй тебе в ногу кинжал воткнул, чтобы свой зад за твой счет спасти?

– Но может, его все же закопать надо? – голос предательски задрожал. – Негоже ему там просто так лежать, мертвяку-то.

– Боишься, что восстанет и придет по твою душу?

– Самайн!!! – я даже подпрыгнула. – Вот не смешно ни разу! Я же теперь не усну до утра, пока петухи не прокричат!

– А петухи-то тут причем?

– Как это? Их крик утренний разгоняет все зло обратно по местам их обиталища, – наставительно ответила ему.

Такой взрослый орк, а простых вещей не знает.

– Хочешь, схожу в курятник, разбужу бедного петуха, притащу в избу, он зевнет, прокукарекает, выругается, и мы сможем после этого спокойно поспать? – предложил коварно.

– Хочу!

А что, неплохая очень даже идея! Птицу, конечно, малек жалко. Но ничего, завтра поспит подольше и вся недолга. У него и так дел немного. Утром зорьку встретить, поорать дряниной, выслушать наши проклятия. Днем по двору разгуливать с умным видом, червяков копать, дамочек своих радовать вниманием, чтобы яички исправно несли нам на завтрак, да гусей гонять, коли на его территорию забредут. А, еще цыпляток беречь надо бы от ястреба, что своего не упустит. Но наш Петя едва тень его завидит, первый в курятник сломя голову спасаться несется, позабыв про все свое потомство и женушек. Надо этого труса в Никифора переименовать, самое оно получится.

– Ну, чего лежишь? – окликнула Самайна. – Тащи петуха-то.

Из темноты послышался смешок и тяжелый вздох следом.

– Чара, это была шутка.

– С такими вещами нельзя шутить! – возмутилась обиженно.

Вот точно, обычный мужик, не смотри, что зеленый, как квакуха. Наобещает с три короба, а сам бултых, да в тину. Он сказал, что сделает завтра, значит, сделает. И не надо ему об этом каждые полгода напоминать!

– Все, как хочешь, я сплю.

– Ну и спи! – решив показать, что обиделась, замолчала.

Но во тьме за окном привиделось синее лицо Никифора, и решила воспитательные маневры для зеленых пока что отложить.

– Самайн, ты спишь? – позвала орка.

Все же он большой, страшный, с ним безопасно. Помню, как мой горе-жених от него улепетывал, пока живой был. Только пятки сверкали! Поди, и мертвому ему не сильно-то захочется в дом лезть, когда хозяин тут. Никифор же дохлый, но не идиот.

– Самайн?

– Сплю, – донеслось в ответ, и послышался храп – явно не всамделишный, а этакий, намекательный – чтобы я, стало быть, отвязалась.

Вот нахал! Нахмурилась и подумала, что надо снова обидеться.

Сложила руки на груди, тяжело повздыхала – чтобы слыхал, как мне тут тяжко. Покосилась в его сторону – подействовало ли? Потом легла и закрыла глаза, чтобы понаглядней выглядело. Но вышло по-другому. Пока обижалась, не заметила, как и по всамделишному уснула…