Текст книги "План "Б""
Автор книги: Елена Муравьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
– Убери руки с моего колена, – сказала Тата.
– Не могу, – ответил Линев.
– Почему?
– Рядом с тобой я отказываюсь нести ответственность за свои руки. Они меня не слушаются, – как обычно, пояснение эксперта отличала отменная логика. – А губы вообще такое творят…
Дальнейший доклад о «бунте на корабле» оборвал поцелуй и снова мир сомкнулся в мрак бесконтрольности и рифм…
«Не торопись», – приказал себе он,
«Не торопись», – попросила она.
И поняли оба:
«Никита – не сон»,
«Она мне на счастье дана».
Затем был парк, в котором царила осень.
Но на каблуках по аллеям – не очень.
На лавочке он гладил плечи, губы искал
Она тесней прижималась, шептала:
– Какой ты нахал…
Тихой улицей, на площадь, в толпу, в гущу:
– Не надо. Смотрят…
– И пусть. Все равно не отпущу!
– Расскажи о себе.
– А ты про себя расскажи.
– Хорошо. По очереди, давай.
Тут нереально быстро приехал пустой трамвай.
– Детство, как детство, родители, брак,
Зачем он жену защищает, вот ведь дурак…»
Следующая встреча с настоящим была более продолжительной.
Неожиданно Тата обнаружила себя бредущей за руку с Никитой по парковой дорожке. Вторым открытием стало ощущение счастья, которым она была переполнена. И слова Линева…
– …я всегда хотел писать. Думал: ладно, какой из меня, писатель. И знал – хороший. Ты это, пожалуйста, учти. Это важно. Очень важно… – Никита словно просил прощения за еще не нанесенные, но неизбежные обиды; за грядущие трудности, за неизменный не покой, которые принесет в ее жизнь.
Тата вздохнула: ей выпала нелегкая ноша. Но каждому – свое.
Никита между тем делился сокровенным: рассказывал про свои мечты.
Про Дом и Сад, про Тишину, которая так нужна каждому Мастеру.
Про Книгу-самореализацию, без которой невозможно существовать.
Про любимую, без которой в сердце никогда не бывать гармонии.
Линев ничего не говорил о славе, признании, деньгах. Не обещал, что будет любить ее больше, чем свои книги. Он честно предупреждал о приоритетах: покой, творчество, отношения. Любви и любимой предназначалось лишь третье место.
Они уходили вглубь парка, в ту часть, что мало отличалась от леса.
Никита рассказывал о себе. И это тоже была дорога вглубь, в чащи. Недоверчивый, самодостаточный, мало склонный к признаниям вообще, с дамами в частности, Линев, наверное, впервые ощущал потребность открыться до конца и впустить постороннего человека в свою душу…
Солнечный сентябрьский полдень, тени танцующие по аллеям, детские радостные взвизги, долетающие издалека; гул, гомон большого города, молодость, сила, красота, взаимное влечение утверждали исключительность мгновения и утверждали новые для обоих стандарты.
– Книга – это мир, в котором я создатель и раб. Да я творю придуманную реальность, но она властвует надо мной, так как существует помимо моей воли и сама выливается на бумагу.
– Как интересно.
– Хочешь, я возьму тебя в свою мечту? – вдруг предложил Никита и испугался. Любое понимание имеет границы. Сейчас Тата сочтет его сумасшедшим, испугается, убежит…
Тата молчала. Вопрос спровоцировал интересную, но очень уж нестандартную мысль. Додумать ее до конца, не отвергнуть, как сумасбродную, и то было странно. А уж принять вообще граничило с подвигом.
Пауза затянулась. Никита запаниковал: «Зачем я горожу всякий вздор? Вот идиот…». Надо было спасать положение. Но не пришлось.
Неожиданно Тата поинтересовалась:
– Чем я стану заниматься в твоей мечте?
Никита улыбнулся. Зеленоглазая опять выдержала экзамен!
– Представь – ты никуда не торопишься. Никуда и никогда. Время остановилось и ты теперь свободна от убегающих секунд. Понимаешь, СВОБОДНА! А еще ты свободна от власти денег. Ведь они не эквивалент труда, а инструмент подавления личности…
Еще в мечте нет поводов для беспокойств. Нет бедности и богатства. Нет страха перед будущим и прошлых страстей. Нет болезней, смертей, скуки. Там всегда сегодня. Всегда здесь и сейчас, до предела наполненные радостью бытия. В мечте я только пишу и не думаю о хлебе насущном, бензине, клиентах. Ты тоже забудешь лишнее. И станешь собой настоящей. Что ты любишь?
Она задумалась. Что? Сразу не скажешь.
– Я, например, хочу заниматься деревом, делать мебель: настоящую, красивую, резную.
– Ты умеешь?
– Совсем немного. Но я научусь.
Тата вспомнила, как неплохо рисовала в детстве, как любит шить, вязать, мастерить куклы, как хотела всегда лепить кувшины, раскрашивать посуду, делать бусы. Неосуществленные нерастраченные желания, которые она откладывала на потом, убивала в зародыше, топила в обыденной суете, толпились, толкались, напоминали о себе бесцеремонным «а я?…меня не забудь! не потеряй».
Оказывается, в чужых мечтах можно было реализовать собственные!
– А потом, помни, я буду все время тебя любить. Каждую секунду и всю жизнь. И ты будешь ходить всегда беременной.
Он сказал главное. Она согласно промолчала. Отсутствие слов иногда важнее наличия…
– Я хочу в твою мечту, – грянул вердикт. – И еще я хочу тебя…
Глава 16. Без названия
– И еще я хочу тебя…
Тата не поверила собственным ушам. Два года она не произносила этих слов. Два года почти не испытывала желания. После отношений с ИМ, секс перестал доставлять радость. Во всяком случае, с единственным мужчиной, рижским воздыхателем, допущенным до тела, ощущений было мало.
Пока длилась прелюдия: разговоры, взгляды, поцелуи, ласки все было нормально. Возбуждение щекотало нервы. Внизу живота разливалось тепло. Однако, едва наступал миг перехода из не секса в секс, на голову, словно выливали ушат холодной воды. После чего грядущее мероприятие казалось чем-то сродни казни, а за спиной будто бы возникал конвоир с нацеленным в спину штыком.
Больше всего в эту минуту хотелось остановить распалившего мужчину. Но обижать ни в чем не повинного человека, который к ее настроениям не имел ни малейшего отношения, было неудобно, да и не честно. Поэтому Тата покорно следовала развивающему сценарию.
Нет, если б покорно – было б полбеды! Но протестуя против насилия, мозг упорно держался за здравомыслие и вел неустанную ревизию происходящего, бесстрастно выверяя, сколько и чего было получено-потрачено. Потом случался или не случался оргазм. Бывало по-разному, но даже на пике удовольствия ощущениям не хватало размаха, способного затмить воспоминания о конвоире, эшафоте и итоговом балансе «ты мне-я тебе».
– Какая же ты красивая… – прошептал восхищенно Линев. – Какая же ты у меня красивая.
В ответ Тата грустно улыбнулась. С Никитой она снова почувствовала себя жертвой. И снова повела аудит…
«Ты мне»…Никита любил долгие прелюдии и с таким упоением целовал и нежил ее тело, что порцию «Я тебе», дабы достойно расплатиться за полученное удовольствие, пришлось увеличить чуть не вдвое. Зато теперь, когда правила этикета были соблюдены, а баланс «дал-взял» выстроен, можно было переходить к непосредственному акту соития. И другой мужчина на месте Линева так бы и поступил. Чего тянуть? Никита и так уже показал себя благородным мачо, который заботится об ощущениях партнерши.
Однако Никита не унимался. Пришлось напрячься и выступить со встречной не менее показательной инициативой. После этого оттягивать финал уже не имело ни малейшего смысла. Но у Никиты на сей счет оказались собственные планы.
Снова поцелуи везде и всюду, снова руки там и сям, снова нежности на сбитом от страсти дыхании…Показатели в графе «ты мне» росли, как дрожжах, а Линев все давал и давал, давал и давал, и не думал останавливаться.
Тата сама попыталась ускорить процесс. И встретила отпор.
– Не торопись, – попросил Никита. – Я хочу тебя любить долго-долго…Хочу перецеловать каждый сантиметр твоей кожи…Каждый миллиметр…Каждую клеточку…
Спорить было глупо и, устроившись удобнее, Тата отдалась во власть мужским желаниям. Голова при этом работала ясно. Прямо классика жанра: муж пыхтит, «трудится», а благоверная разглядывает потолок и размышляет пора белить потолок или можно еще повременить. Впрочем, потолок Тату не волновал. Она лежала, вбирала в себя Никитину страсть, чувствуя, как чужая нежность постепенно растворяет собственное напряжение и как опытный экспериментатор отмечала происходящие перемены.
Женский глянец утверждает, что среднестатистические мужчины (для демонстрации себе и партнерше джентльменских намерений) готовы оттянуть вожделенный оргазм на пятнадцать минут. Никита, желая разнообразить эротические впечатления, посвятил прелюдии уже полчаса. За это время она успела возбудиться и подостыть, причем несколько раз. Что характерно, если сначала «обнуление» вызывало разочарование, то потом перестало волновать вообще.
Однако затянувшееся «шоу» привело к интересному эффекту. Волны нарастающей и спадающей ажиотации как-то незаметно убаюкали и растворили ставший привычным тотальный контроль. С одной стороны это было хорошо: расслабиться всегда приятно. С другой, контроль обеспечивал защиту, и без него оказаться в чьей-то власти было просто страшно.
«Я ему тоже не доверяю… – горькая истина не имела непосредственного отношения к Никите ибо недоверие давно и прочно стало формой общения с сильным полом. – Мало того, я сопротивляюсь…Что же делать?»
Линев знал ответ на этот вопрос. Он продолжал свою нежную игру, и в какой-то момент Тата почувствовала, как проваливается в забытье. Мозг успел уловить последний трезвый сигнал, а потом толи частично отключился, толи перешел в измененное состояние, похожее на «парение». Так или иначе, эмоции перестали сказать вверх-вниз, и, обретя устойчивость, перевели восприятие в иные сферы.
«Если бы Никита сейчас предложил связать мне руки, я бы согласилась», – возникшая мысль вызвала сильное удивление и стала последним осознанным порывом. Засим голова опустела, а на душу снизошло ощущение свободы. Больше не существовало взаимозачетов, не было желаний, страданий, сознания, жертв, палачей, конвоиров и эшафотов. Ничего не омрачало абсолютный праздник тела. Даже ожидание финального аккорда и предвкушение его. Жизнь сконцентрировалась в «здесь и сейчас», и эти «здесь и сейчас» были наполнены до краев Никитиной и ее нежностью.
Потом словно прорвало плотину…
Если Никита в этот момент мог соображать, то непременно отметил бы, что поведение Таты напоминало метаморфозы, произошедшие с его мечтой в тот дождливый полдень, когда он впервые размечтался о зеленоглазой директорше. Но Никите было не до аналитики. Он был счастлив и лишь ощущал перемены, происходящие в партнерше, потому что сам был объектом этих самых перемен.
Тата, словно мертвая царевна из сказки, ожила под его поцелуями. Силой наполнились объятия, жадными стали губы. Исчез вкус терпеливой покорности, с которой она отмеряла свои действия. Возник огонь, и он чуть не спалил Никиту.
Когда, переполненная до краев воскресшей чувственностью, Тата, не удержавшись в пределах нормы, обрела облик звериный, хищный…
когда сексуальный голод, подавленные инстинкты, взнузданное волей вожделение выплеснулись наружу…
когда страсть, перестав быть страхом, стражем и страданием, стала стимулом к поступку…
когда Тата дикой волчицей бросилась на него, впилась ногтями, сжала зубы…
когда, не ласку несла, а боль, не нежность дарила – лила кровь…
когда опасная, злая, безжалостная, как всякая разрушительница; крушила свою мглу бесчувствия его страданием…
он не пресек извращенную, изощренную жестокость, с которой ему причиняли страдания. Устоял, вытерпел боль, вытер кровь и, перехватив женские руки, развел их в стороны, зажал своими. Вошел в Тату, грубыми тычками усмирил беснующуюся партнершу и под дробные удары сердца зашелся в частном ритме.
Но и под тяжестью тяжелого мужского тела Тата не желала успокаиваться. Рвала зубами плечи Никиты, в бессильной тщетной ярости мотала головой, выла и, лишь дойдя до финала исступленной гонки, застыла в оргазме. Вслед за ней рухнул в сладкое беспамятство и Линев.
Реальность вернулась цокотом минутной стрелки. «Что это? – подумала Тата. – Как это?»
Они занимались сексом три часа кряду…
На лбу Никиты блестели огромные капли пота…
Одна, самая крупная, текла по щеке…
«Так не бывает…» – новая мысль не отличалась оригинальностью.
Впрочем, этого и не требовалось. Пришло время банальных истин.
– Тата, Таточка…Я тебя так люблю… – шептал Никита. Он лежал, уткнувшись в подушку лицом, опустошенный, обессиленный. Голос доносился, как из бочки. – Господи, это же просто невозможно передать словами, как я тебя люблю.
Тата прижалась щекой к широкой груди, уткнула губы под гордо вздернутый подбородок и призналась горбику кадыка.
– Я тебя тоже люблю.
– Как?
– Очень сильно.
– А конкретнее…
– Больше жизни, больше себя, больше всего на свете.
Линев удовлетворенно засопел, улыбнулся и закивал, дальше мол, давай…
– Я все сказала.
– А когда ты поняла, что любишь меня?
– Не знаю. Сейчас, мне кажется, что тебя любила всегда.
– А я влюбился с первого взгляда. Зашел к тебе в кабинет, увидел и пропал. Вот ведь как случай распорядился.
– Ничего случайного не бывает…
– Согласен. Ты мне была уготована судьбой, и я тебя просто, наконец, нашел.
– А я тебя.
– Тогда … – Никита высвободился из объятий, поднялся, подошел к столу, достал из ящика небольшой предмет, вернулся в постель. Он сосредоточен и серьезен. Почти суров.
– Ты сказала правду? Я – не прихоть? Не приключение? Ты не уйдешь сейчас? Останешься? Здесь? Навсегда? Со мной?
Тата улыбнулась.
– Дурашка, ну, подумай, представь, как я одна, без тебя буду жить. Нет, не лезь целоваться, а подумай головой.
Никита подумал. Представил. Огромный город, миллионы людей и она одна, без него, хуже – рядом с кем-то. Ледяной озноб куснул сердце. Так быть не могло. Не должно. И не будет. Действительно, дурак! Взбредет же в голову глупость!
– То-то, – проворчала Тата.
– Дай мне руку, – Никита заметно волновался, – я не очень хорошо отношусь к общественным институтам и все же…
Из пластмассовой коробочки – ее-то Никита и взял из стола – на свет Божий появились два золотых обручальных кольца. Родительские, наверное. Так и есть.
– Это кольца моих мамы и папы.
– Я догадалась.
– Ты понимаешь, что я хочу сейчас сделать?
– Да.
– И что скажешь?
– Сначала ты.
– Согласна ли ты перед Богом и людьми, считать себя моей женой? – спросил Линев.
Тата, не раздумывая, протянула руку.
– Да!
– А я согласен считать себя твоим мужем. Перед Богом и людьми, – добавил твердо, – теперь мы – муж и жена.
Браки свершаются на небесах. И утверждаются Божьим и родительским благословением. Судя, по обувшему ее счастью и сияющим глазам Никиты, Бог был доволен их поведением. А вот с другими инстанциями вопрос предстояло еще согласовать.
Тата провела большим пальцем левой руки по золотистому ободку, вспомнила лицо из видения – неясный очерк скул, глаза темные, как у Никиты, морщинки у губ, прислушалась к своим ощущениям…
– Зачем тревожишь меня? – спросила тень из туманного ниоткуда, безвозвратного, дальнего.
– Полюбите меня, пожалуйста, – скромно и вежливо потребовала Тата.
– К чему тебе моя любовь?
– Впрок. Никита меня любит и вам не помешает.
– Ты – наглая и бесцеремонная девчонка.
– Это от смущения. На самом деле я хорошая. Ну что нам делить? Я признаю вашу память, вы мое чувство. По рукам?!
– Ты мне без надобности.
– Ошибаетесь! Я рожу ваших внуков, буду беречь вашего сына. Я – залог продления вашего рода. Я – ваша! Со мной надо считаться.
– Ты сегодня наша, а завтра чья? Вас, таких залогов, пруд пруди. А Никита – один.
– Он мой. Отныне и вовеки!
Тень упорно и беззащитно молчала, не желая делить сына с кем-либо.
– Клянусь, он будет счастлив!
– Клянешься?
– Чем?
– Всем! Жизнью.
– Ну, смотри, не обмани!
Кольцо сжалось. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Затем еще. Палец заныл, заболел, отнялся. Боль поднялась к локтю, коснулась плеча.
– Смотри мне! – раздалась напоследок угроза, и кольцо стало впору.
«Она меня приняла!» – поняла Тата и самоуверенно позволила расценить признание благословением.
Никита хмыкнул. Его позабавила серьезность, с которой Тата разглядывала потускневший от времени символ семейного счастья. Из пиетета он даже повременил с очередным покушением на женскую добродетель.
– Я сейчас стану приставать, – признался честно, – только не кусайся, пожалуйста.
– Хорошо, я постараюсь…
…сплетались руки, ноги, тела вжимались друг в друга, рты пили дыхание, поцелуи чередовались жарким шепотом…
…удовольствие казалось упоительным, сильнейшим, почти мучительным…
…но теперь уже не было ярости, пиром правила только нежность…
Делать того, конечно, не стоило, но удержаться Тата не сумела. Вкралась в взбудораженное, онемевшее от восторга, воображение Никиты, и в такт реальным событиям завершила любовный акт, слилась одновременно в двух экстазах, подарила два блаженства, соединила на миг реалии и химеры. И свои, и Никитины, на миг стали едины…
Никита, зарылся лицом в ложбинку, где встречаются шея и плечо, и подул сквозь сжатые зубы. Получился смешной звук, так дуют в живот малышам…
– Ты моя хорошенькая зверушка. Лисичка и белочка. Знаешь, что я тебе скажу…
– Нет.
Никита высвободился, даже отодвинулся, сел.
– До сегодняшнего дня мне казалось, что я четко определил прерогативы. На первом месте у меня Дом и Сад. Это не настоящий дом, окруженный деревьями. Это символ. Помнишь, каждому – свое. Мое – это писать и я бы очень хотел, чтобы мир не мешал мне это делать. Дом и Сад – это, уж прости за напыщенность, место моей силы, мое пространство творчества, без которого трудно представить жизнь. Следующее место заняла Книга. Это тоже символ. Наверное, символ самореализации, того что я сделал раньше, чем занимаюсь сейчас и что напишу в будущем. Затем пришла ты. И по плану тебе полагалось третье место. Но ты – не символ. Ты живая, из плоти и крови и ты – самая главное для меня, самое нужное, самое желанное. Поэтому ради тебя я хочу внести изменения. Я признаю, что Дом и Сад – это химеры. Книга – утопия. Мечта юности.
Тата попыталась возразить, но Никита не дал.
– Когда у меня есть ты, иллюзиям придется смириться, и смерить аппетиты. Я больше не буду им служить.
– Мне не нужны жертвы! – возразила Тата.
– Не жертвы! Мужчина, называя женщину женой, принимает на себя ответственность. За нее, будущих детей, совместную жизнь.
– И как ты за меня собираешься отвечать? Перед кем?
– Перед собой. Я должен содержать семью, должен заботиться о тебе, беречь. К сожалению, к огромному сожалению, я не богат, – Никита указал рукой на убранство комнаты, – и не могу дать то, чего ты достойна и заслуживаешь. Я даже не могу дать больше, чем ты имеешь сама. Но пройдет немного времени и все переменится. С завтрашнего дня – никаких фантазий. Только работа. Я наберу кучу заказов. Подниму тариф. Деньги появятся и скоро. Я уже все решил. Мы уедем на неделю к морю, в свадебное путешествие, а потом я сконцентрируюсь только на работе…
Тата кивнула и перестала слушать. Сейчас ее не интересовали бизнес-планы любимого. Имелась тема более важная.
Дом-Сад. Книга. Любимая. Список был установлен не Никитой, а инстанциями намного более компетентными. Не Линеву надлежало, и менять порядок. Но ломать – не строить, он вправе совершить попытку. Однако потом за самоуправство придется расплачиваться. Не написанная книга, не реализованный талант не простят пренебрежения и отомстят – мало не покажется. И ей самой, и Никите.
«Принимать жертву я не стану», – твердо решила Тата.
Сейчас в угаре первых удовольствий, в пылу долгожданного обладания Линев подверг сомнению и переоценке каждый из пунктов сокровенного списка. А завтра? Послезавтра? Когда свежесть ощущений притупится, когда замелькают тенями обиды и неурядицы – неизбежные спутники будней, что тогда? Кто окажется главнее, нужнее, желаннее? Привычная, уставшая от суеты женщина или собственная возможность творить? Желание писать – конкурент страшный! Недописанная книга, не написанные книги, как затаившиеся враги, со временем нанесут удар. Превратятся в беду. Тем более опасную, что порыв Никиты – дань обстоятельствам! А талант писателя – его удел, судьба.
«Нет, Никиточка, тебе не удастся навязать мне новые обязательства», – ситуация неожиданно высветилась иным смыслом. Согласиться с Линевым означало взять у судьбы счастье в долг. С условием последующей расплаты.
Утратив возможность писать, погубив талант, когда-нибудь Линев возненавидит ее за совершенный ИМ поступок, за принятое ИМ решение. Он заплатит за сытое благополучие любимой женщины собой, а потом предъявит ей счет за принятую жертву.
Тата вздохнула…
Жизнь опять приготовила ловушку. И теперь манила. «Выгляни в окошко, дам тебе горошка».
«Нет, Никиточка, мы сыграем не в твою, а в мою игру, – больше меряться силами с химерами Тата не собиралась. Мысль, шальная мысль, что явилась днем в парке, возвратилась и пообещала, как панацея, избавление от бед. Однако, решение было не из рядовых…
– Отдохни, милый, – сказала Тата и наслала на Линева сон.
Никита замолк на полуслове, навалился на подушку и последним осознанным движением сомкнул руки в кольцо, заключил Тату в объятие. Даже в беспамятстве он хотел удержать рядом свою любовь.
Глава 17. Договор
Браки совершаются на небесах, а рушатся на земле. Поэтому во избежание грядущих проблем следовало подстелить соломку, повсюду, где только возможно.
Аудит Тата начала со здоровья, ведь это главное достояние семьи и залог появления крепких детей. Нырнув в Никиту, она пробежалась током крови по сосудам, отбила ритм сердца, поиграла мышцами. Все органы работали, как часы. Душа Никиты тоже была в отличном состоянии. Ни изъяна, ни упрека. А главное, вся во власти любви.
Эй, сейчас бы, размечталась Тата, прихватить мужское нетленное начало да смешать со своим, замесить, как тесто, а затем, разорвав комок на две половинки, вернуть одну в сердце Линева, а другую взять себе. Тогда, хочешь-не хочешь, придется им с Никитой жить душа в душу, душа к душе, одним целым.
Но поступать, так не следовало. Чужая душа – вот она, как на ладони. А своя-то – потемки, в которых мало того, что растет какая-то инородная пластмассовая хрень, так еще имеется в наличии огромный талант превращать любовь в ненависть.
– Что творишь? Совсем рехнулась? Куда несешься? Что за спешка?
Стоило возникнуть сомнениям, как тут как тут, с неизменными советами заявился вождь и учитель.
– Ты совсем не знаешь Никиту.
Внутренний Глас был суров и, как обычно, прав.
«Он – хороший», – сказала в оправдание Тата.
– Не факт.
«Он…»
– Все, что ты скажешь – чистой воды иллюзии.
«Никита меня любит и не сделает мне больно».
– Сделает. Он – живой человек.
«Я его люблю».
– Ты угробишь свое чувство, едва появится для этого повод.
С неожиданной решимостью Тата заявила:
«Нет. Теперь я доверяю своей душе. Она справится с любыми испытаниями».
От неожиданности контролер онемел. Но молчание длилось недолго.
– Уточни: ТЫ…ДОВЕРЯЕШЬ…СВОЕЙ…ДУШЕ?
– Да.
– Вчера ты считала ее инвалидом и от страха перед новой болью категорически не позволяла себе ничего чувствовать. А сегодня заявляешь…
– Сегодня я изменилась.
– Ты хочешь сказать, что Никита тебя изменил?
– Отчасти. Главную работу сделала я сама.
– С этого момента, пожалуйста, подробнее. В чем, пардон состояли ваши усилия?
Тата грустно улыбнулась:
– Я – автор своих поражений и побед. И даже, если мой вклад в ситуацию был копеечным, все равно победила именно я.
– Ты только и делала, что боялась.
– Нет, когда Никита ко мне пришел, я сумела победить страх.
– Ты была похожа на зомби и не соображала вообще.
– Ну и что! Зато я не убежала, не прогнала Никиту, и позволила ему и себе раскрыться. И вообще, если солдатик во время боя сначала наложил в штаны, а потом встал и побежал с криком «Ура!» в атаку, то про дерьмо можно забыть, будто его вовсе не было.
– Ты, действительно, стала иной. Рассуждаешь как-то не привычно. Наверное, мне лучше на некоторое время ретироваться и понаблюдать за тобой. Но я вернусь. Обязательно.
Тата вздохнула. Перемены уже давали о себе знать. Впервые ей удалось поставить в тупик своего ментора. Видимо, и слова о доверии к собственной душе оказались правдой, а не просто подходящим аргументом. Желание схватить Никитину душу, смешать со своей, замесить, как тесто, а затем, разорвав комок на две половинки, вернуть одну в сердце Линева, а другую взять себе, вдруг показалось диким и каким-то детским. Зачем столько насилия? Зачем хватать, смешивать, рвать, возвращать не то, что было взято, если можно, просто быть рядом?
«Кажется, моя душа стала зрелой…» – сказала себе Тата и тут же поправилась: – становится».
У зрелости, очевидно, было начало, не было конца, и имелась масса правил, которые предстояло со временем постичь. Пока же Тата осилила лишь несколько базовых истин. Следовало уважать и любить себя, доверять себе, жизни и людям, отказаться от незыблемых правил и помнить, что любые перемены – требуют времени, терпения и усилий. В свете новых тенденций Тата и совершила очередной ритуал. Она поставила свою душу рядом с Никитиной и произнесла что-то вроде церковной клятвы: «Клянусь любить тебя и быть рядом с тобой отныне и навсегда, в горе и в радости, в бедности и богатстве, в здравии и болезни, до тех пор, пока Господь не ра-Злу-Учит нас».
То, что Зло появится, сомневаться не приходилось. Все люди, так или иначе, учатся злу и, набравшись знаний, порой превращают отношения в муку. Поэтому пусть будет, как будет. Сколько и какой мерой Бог отпустит им с Никитой Добра, столько и достаточно. Главное, чтобы пока они вместе, души стремились друг к другу и жили в согласии.
Тата прислушалась к себе. Новое положение устраивало ее бессмертное начало. В душе царил праздник. Душа Никиты тоже ликовала.
Но…как-то неубедительно. Волшебный дар не обманешь. В Линеве жила отторгающая сила. Что-то в нем не принимало ни собственную любовь, ни ее чувство.
Что же?
– Зови свою братию! – велела Тата Никитиной душе и вся из себя девочка-лапочка предстала перед проявлениями индивидуальности любимого мужчины. – Вот, она я! – объявила уверенно, подразумевая краткую инструкцию к употреблению: мол, любите и жалуйте, холите и лелейте, и не обижайте!
– Это она! Она! – вспыхнуло радостью Либидо, – я вам рассказывало!
– Мало ли кто что рассказывал. Обозначьте, милая барышня, цель визита? – предложило Эго строгим, но вполне дружелюбным тоном.
Тата скромно улыбнулась. Когда на твоей стороне функция, ответственная за получение удовольствия (секс – лишь часть программы) и главный контролер (под началом: восприятие окружающего мира), волноваться нет причин.
– Имейте в виду, с ней греха не оберешься, – заявила полномочная представительница Подсознания Интуиция.
Высокая комиссия переглянулась в недоумении. Недобитая Кассандра со своими предсказаниями вечно портила обедню. Каждый дурак и так понимал: дамочка создана для греха, хоть и корчит из себя ангела. Что ж воду в ступе толочь и вещать прописные истины.
– Желаю установить дружеские отношения и взаимопонимание! – браво отрапортовала Тата.
– Врет! – снова влезла Интуиция. – Она хочет командовать!
Хотя чуйка опять была права, ее слова снова проигнорировали.
– Пошла ты! – не меняя интонацию, буркнула Тата и, словно оговорившись, исправилась, – я пришла… с миром. Линев меня любит, посему прошу благословить наш союз.
– Какая же она славная, – Либидо искрилось довольством, – просто прелесть…
– Эта прелесть внесет сумбур и не покой в жизнь Никиты, – Эго смотрело пустынно-заоблачным взором.
– Но со мной Никита познает много хорошего, – напомнила Тата.
– Чтобы понять и принять эту красавицу мне придется пахать и пахать, – обозначил свое отношение Ум.
– А мне потребуется ломать себя, – добавил Характер.
– Ребята, вы говорите, да не заговаривайтесь. Моя протеже, – Либидо бросилось на выручку, – очень ценный кадр. И если вы не понимаете этого, то напрасно.
– Ты бы не суетилось, а… – предложил Ум.
– Очень попрошу не указывать! Не то я, как рассержусь, как вытесню что-то полезное из сознания, как трансформирую какую чушь в какую-то хрень, попляшите тогда, поплачете, да будет поздно.
– Нас тут стращают или хотят разжалобить? Я что-то не пойму, – Характер встал на дыбы.
– Стращают, – пояснило разумное начало. – И вполне обоснованно. Поэтому Либидо обижать нельзя. Да и наша гостья, если честно, мне нравится. Умная и отважная особа. Мне с ней скучать не придется, так что я готов к конструктивному диалогу. Считайте, что я «за».
– Я тоже «за», – скромно призналась Душа, – очень «за». Очень, очень. Мне без нее ни как. Она – единственная, неповторимая, долгожданная, ненаглядная…
– Попрошу без агитации! – Эго оборвало признания. – А также без демагогии и пропаганды. Не на митинге. Судьбу, между прочим, решаем. Не хухры-мухры.
– А чего меня решать? – усмехнулась лениво Судьба. – Я уже определилась. Подходящая девушка. Беру. Заверните!
– Не вижу причин, соглашаться. Эта вздорная и авантюрная, умная и упрямая особа не привыкла уступать, не станет считаться с моим мнением, начнет совать нос во все дырки, навязывать свое мнение. Поэтому я – «против», – Характер решил стоять на своем.
– Попрошу! – вмешался Ум. – Что значит «против»? Решение должно быть единогласным.
– Кому должно? – возмутился оппонент.
– Мне в первую очередь, – Ум негодовал, – я не намерен работать в противоречиях. Взаимоисключающие команды меня деструктируют.
– И мне бы хотелось гармоничных отношений, – призналось Либидо, – я так полнее раскрываюсь.
– И я всегда мечтала о согласии, – объявила Душа.
– Что же это, господа-товарищи, делается? – возроптал Ум. – Все – за, а некоторые, особо одуренные, против. Разве так можно?! Судьба человека в руках злокозненного себялюбца погибает, а этим некоторым наплевать!
– Погибаю, – взвыла Судьба. – Линеву, наконец, повезло по-настоящему. Встретил классную бабу, втрескался по уши. Она влюблена, как кошка. И что же: отпускать? Мол, норов не тот?! Слушаться не будет?! Она, что же в служанки нанимается, в прислуги идет? Жену положено уважать, а не унижать. А уважение объединяет равных. В равенстве – сила.
– Ну, не знаю, – засомневался Характер. – У меня Убеждения, Привычки, Самолюбие. С этой братией, разве управишься? Вечно на рожон лезут. Нарываются. Пятый угол ищут. Им ваша дамочка не придется ко двору, можно даже не сомневаться.
– Тоже мне моду взял! Потакать всякому сброду! На поводу ходить! – вскипел Ум. – Совсем распустил свою шайку-лейку?! На голову сели, обнаглели, беспредел развели. Не справляешься? Так и скажи! Другого назначим. Желающие найдутся. У нас незаменимых нет!
– Уже и слова сказать нельзя… – пошел на попятный Характер.
– Нельзя, – отрезало рацио. – Ты мужской характер или хрен собачий? Вот и не ной, а прояви себя. Причем с лучшей стороны. Создай соответствие, не ломая никого, не унижая, не разрушая достоинства.
