Текст книги "Разбитое сердце узурпатора. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Екатерина Скибинских

Соавторы: Ива Лебедева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

– Как ты смеешь! – взвизгнула генеральская любовница, вскакивая с места так резко, что браслеты на ее запястьях оглушительно зазвенели.

– Так, как считаю нужным. – Я спокойно свернула свиток и сунула его себе за пояс, под верхнее ханьфу. – Письмо пока побудет у меня. Когда генерал вернется с границы живым и невредимым, пусть сам придет и подтвердит свои намерения при свидетелях. А пока – вон из этого дома.

– Отдай письмо! Это мое! Мое! Он мне его дал! – Она коршуном кинулась ко мне, вцепилась в рукав. Длинные, накрашенные хной ногти больно царапнули кожу сквозь ткань.

Я отшатнулась, но даже испугаться не успела. Шэн просто шагнул вперед, заслоняя меня своим широченным плечом. Наложница с размаху налетела на него, как воробей на каменную стену. Варвар даже не пошевелился, только хмыкнул.

– Вы… вы не имеете права! – закричала она, поспешно пятясь к выходу и прижимая к себе испуганных детей. – У меня сын! Он будущий наследник! Генерал обещал! Он поклялся именем своего отца и могилой матери!

– Генерал обещал? – переспросил Шэн, чуть наклонив голову. Он не повысил голоса, не сделал ни одного угрожающего движения, просто смотрел на нее сверху вниз – тяжело, хмуро, как смотрят на пойманного рыночного воришку. – Когда вернется, пусть подтвердит. При законных свидетелях, с печатью магистрата и подписью. А слова ветер уносит. Даже если они сказаны над могилой матери.

– Мама! – оглушительно заревел мальчишка, испугавшись взгляда моего телохранителя.

– Мы еще вернемся! – Наложница обхватила детей за плечи и попятилась к дверям, путаясь в полах своего ядовито-розового ханьфу. – Генерал будет в ярости! Вы все пожалеете!

– Обязательно, – коротко кивнул Шэн. В его ровном голосе прорезалась та самая знакомая стальная нотка, от которой у меня в ущелье подкашивались колени. – Только не сегодня. Пошла вон.

Центральные ворота поместья с грохотом захлопнулись всего пару секунд спустя. Я шумно выдохнула и прикрыла глаза. В ушах все еще звенело от пронзительного визга любовницы.

– Госпожа, – Шэн повернулся ко мне. Я услышала, как скрипнули половицы под его сапогами, – вы в порядке? Рука цела?

– Да. – Я открыла глаза и криво усмехнулась, потирая оцарапанное запястье. И высказалась, нарочно не выбирая слов: – Ерунда. Не в первый раз на такое дерьмо смотреть.

Шэн стоял слишком близко для слуги. Настолько, что я снова почувствовала этот его дурацкий запах полыни и разогретой солнцем кожи, но отодвигаться сил не было.

– Зачем вы забрали письмо? – спросил он тихо, косясь на мой пояс. – Это чужая семья. Чужая куча грязных камней, которая вот-вот покатится в пропасть. Зачем лезть под обвал?

– Теперь это мои камни, Шэн, – отрезала я и пошла вглубь дома. – Если бы письмо осталось у тети Фу, ее гордость сожрала бы ее заживо. Она могла бы не сдержаться. И тогда эта дрянь визжала бы про совет старейшин клана, обвинила бы ее в уничтожении документов. А так – дочь старшего инспектора временно изъяла бумагу для проверки подлинности. И пусть попробуют мне что-то сделать.

Шэн чуть двинул перечеркнутой шрамом бровью над краем маски и тихо хмыкнул, но спорить не стал. И правильно.

А я просто развернулась и пошла искать маму.

Павильон госпожи Фу был залит густым вечерним солнцем, но сама хозяйка сидела в самой тени у дальней стены, прямо на циновке. Рядом с ней, обнимая за плечи, устроилась моя матушка. Голова тети Фу бессильно покоилась на мамином плече, а мама что-то тихо и убаюкивающе приговаривала, поглаживая подругу юности по вздрагивающей спине.

Когда я вошла, мама подняла на меня усталый, но понимающий взгляд.

– Илинь, – мягко сказала она, – я уже объясняю Фу Ажу, что развод – дело серьезное. Боги не любят спешки в таких вопросах.

– Правильно, мама. – Я опустилась на циновку напротив них, удобно поджав ноги. – Я пришла сказать ровно то же самое.

Тетя Фу медленно подняла голову. Лицо красное, опухшее, глаза превратились в узкие щелочки от слез. Сейчас она выглядела на добрый десяток лет старше – искаженное горем лицо, тонкие, как сухие ветки, руки с синими прожилками.

– Они принесли письмо… – прошептала она сорванным голосом. – С его личной печатью. Он обещал ей… он столько лет писал ей…

– Письмо у меня. – Я твердо положила ладонь на пояс. – И оно побудет у меня, пока все не прояснится. Чтобы ни одна тварь не посмела сказать, будто вы, тетушка, уничтожили свидетельство воли мужа.

Тетя Фу посмотрела на меня – сначала дико, непонимающе, а затем в ее глазах промелькнуло робкое, почти детское облегчение.

– Ты… ты отобрала его?

– Отобрала. А бесстыжую наложницу выставила за ворота. Сказала, пусть караулит генерала на большой дороге. Если она права, он сам введет ее в дом. Если нет – пойдет искать другого дурака.

Матушка согласно кивнула, крепче сжимая плечо подруги.

– Умница, дочка, – тихо произнесла она. – Я и сама твердила: остынь, не руби с плеча.

– Я все решила! – вдруг снова вскинулась тетя Фу, и в ее голосе звенящей струной натянулась смертельная обида. – Он предал меня! Двадцать лет! Двадцать лет у него была тайная жизнь, пока я сидела здесь и ждала его из каждого похода! Письма, подарки, эти дети…

– Ваши деньги, – жестко перебила я ее. Тетя Фу осеклась. – Тетя Фу, давайте без лишней гордости. Вы вложили в это поместье все свое приданое до последнего медного гроша. Ваши серебряные слитки, ваши земли под шелковицами, ваши фамильные украшения – все ушло на то, чтобы генерал Фу ни в чем не нуждался и продвигался по службе. Если вы подпишете разводную сейчас, на пике обиды… – я чуть наклонила голову, глядя ей прямо в глаза, – вы уйдете из этого дома нищей. Ваше золото останется генералу. Ваши труды – этой потаскухе в розовом. А ваша дочь не получит ничего, кроме вашей фамилии и позорной бедности. Вы этого для нее хотите?

Хозяйка дома побелела так, словно из нее разом выпустили всю кровь. Губы ее задрожали.

– Я… я не думала об этом… Я просто хотела, чтобы ему стало стыдно…

– Вот именно. – Мама строго посмотрела на нее. – Ты хотела ударить его, а ударила бы себя и дочь.

– Генерал может быть трижды виноват, – продолжала я, чеканя каждое слово. – Но если вы разведетесь сейчас, пути назад не будет. Дайте себе время. Дождитесь его возвращения из похода. Спокойно посмотрите в его бесстыжие глаза и спросите все в лицо. А наложница пусть мерзнет у ворот. Ей полезно.

Тетя Фу закрыла лицо ладонями. Ее плечи мелко беззвучно задрожали, но это были уже другие слезы – не слезы слепой паники, а горькое отрезвление. Мама крепко обняла ее, прижимая к себе, и они замерли в густеющих сумерках.

Я поднялась, собираясь уходить, и только сейчас заметила, что у дверей, вжавшись в косяк, стоит Ле-Ле. Та самая девочка с безупречным фарфоровым личиком. Сейчас ее огромные глаза были полны неподдельного, взрослого страха. Она смотрела не на плачущую мать, а на меня. Ловила каждое мое слово.

– Сестра Илинь, – позвала она совсем тихо, почти шепотом, – ты правда думаешь… что эта женщина может врать? Что папа не мог так поступить?

Я посмотрела на нее. На ту, кто в прошлой жизни из-за нищеты и озлобленности превратился в чудовище. Сейчас передо мной был просто испуганный ребенок.

– Не знаю, Ле-Ле, – ответила я честно, подходя к ней ближе. – Мужчины способны на любую глупость. Но если мы сейчас не наделаем своих глупостей, мы останемся хозяевами положения при любом раскладе. Понимаешь?

Она быстро-быстро кивнула.

– Присмотри за мамой. – Я положила руку ей на плечо, ощущая, как она дрожит. – Не оставляй ее одну до утра. Если она снова потянется к кисти и бумаге – не зови слуг. Беги через дорогу ко мне. Лично ко мне. Поняла?

– Поняла, сестра Илинь. Спасибо.

Глава 5

Ван Июй

Опять. Еще раз. Снова.

Я уже смирился с тем, что я бесчувственный идиот и последняя скотина, неблагодарный белоглазый волк.

Либо…

Либо она помнит все, причем помнит слишком хорошо. И поэтому не простит. Ни сейчас. Ни когда-либо еще.

Эта мысль ударила больнее, чем любой клинок. Больнее, чем та стрела, которую она приняла на себя в прошлой жизни.

Я стоял за дверью ее комнаты и слушал, как она ворочается на кровати. Не спит. Тоже думает. Может быть, обо мне. Может быть, о том, как завтра снова пойти к госпоже Фу и не дать той разрушить свою жизнь. А может быть, о нем. О Ван Июе. Об императоре, которого она так сильно боится и ненавидит. Обо мне, которого она не узнает.

Я отлепился от косяка и пошел прочь. Бесшумно, как тень, как раб, которому не положено иметь свое мнение, свои чувства, свою боль.

Во дворе меня уже ждал Ту Рий. Сидел на корточках у старой кривой сливы, лениво катал во рту травинку. Увидев меня, поднялся, отряхивая штаны.

– Господин, – обронил он тихо, – ну как? Убедились?

– Убедился, – кивнул я. – Она все помнит.

– И?

– И ничего. Спасает тех, кого в прошлой жизни проглядела. Даже тех, кто потом будет ее же жрать по кускам.

Ту Рий коротко присвистнул, выплюнув травинку под ноги.

– Странная она у вас, господин. Не в обиду, но чудная. Я бы на ее месте эту фарфоровую девку прямо в усадьбе напротив и придушил, пока мелкая. От греха.

– Ты не на ее месте, – отрезал я. – И никто не на ее месте. Она одна против всего этого дерьма.

– И что теперь?

Я поднял голову. Звезды уже тускнели, небо над крышами наливалось серым. Ночь перецветала в серенький рассвет.

– То же, что и всегда. Сторожить. Ждать. Надеяться, что она никогда не разглядит меня под этой шкурой и не погонит к гую.

– А если погонит?

Я промолчал. Ответа у меня не было.

Ту Рий вздохнул, поправил пояс ханьфу и ушел в тень. Я остался один. Слушал, как дышит дом. Как в глубине покоев глухо кашлянула мать Илинь. Как мягко, едва слышно скрипнула дверь.

Я не стал оборачиваться. Шаги у нее были легкие, босые ступни шлепали по прохладным доскам настила.

– Шэн, – позвала она. Голос был сонный, хриплый. Вот же неймется неугомонной…

– Я здесь, госпожа.

– Не торчи на сквозняке. Спать иди.

– Только после вас.

Илинь только фыркнула. Подошла ближе, почти вплотную. До меня долетел ее запах – горькие монастырские травы, мазь, которой она лечила мать от болей в пояснице, и еще что-то ее собственное, от чего внутри все сладко переворачивалось.

– Упрямый, – буркнула она. – Как баран.

– Как баран, госпожа.

– Иди спать, кому говорю. Завтра чуть свет дел будет невпроворот. И как назло, будто своих мало, в поместье генерала придется идти.

– Я пойду с вами.

– Да куда ж ты денешься. – Она замолчала, разглядывая мою спину. – Но сначала выспись. Худющий стал такой… В столице нынче вообще не кормят?

– Кормят. Просто есть и спать я немного разучился.

Илинь снова притихла. Я услышал, как шуршит ткань, это она пальцы в кулаки зажала, пряча в широкие рукава халата.

– Учись обратно, – бросила таким недовольным тоном, что ух, и резко развернулась.

Я стоял и смотрел ей вслед. Тонкая, босая, в белом ночном одеянии, с распущенными волосами. Такая хрупкая. Такая сильная. Такая далекая.

– Линь-эр, – выдохнул я одними губами, когда ее силуэт растаял в темноте коридора, – я люблю тебя. Уже две жизни. И дальше буду, пока дают дышать. Какой же я идиот. Прости…

Она, конечно, не услышала. Глухо щелкнула задвижка на резных дверях в ее покои.

Я дошел до своего угла, рухнул на жесткую циновку прямо в одежде и закрыл глаза, мгновенно проваливаясь в глухую черную темноту без снов.

Утром у ворот пахло сыростью и прибитой к земле пылью. Илинь стояла, зябко кутаясь в плотный плащ. Шерсть колола ей подбородок, но она не шевелилась, упрямо глядя на закрытую дверь дома напротив. Я подошел бесшумно, сапоги едва шуршали по гравию. Она даже плечом не повела.

– Идем, – обронила глухо. – Сегодня будет паршивый день.

– Почему, госпожа?

– Потому что тетя Фу – упрямая дура. Как все женщины, которых предавали. – Она резко повернула голову, мазнув по мне тяжелым взглядом.

Я промолчал. Язык словно к нёбу прирос. Не спросил: «Вы обо мне, госпожа?» Не стал оправдываться. Потому что предавал. В прошлой жизни – каждый божий день. Каждым своим подозрением, каждым холодным словом, каждым подписанным приказом арестовать ее родню.

Мы перешли узкую улочку. Стоило переступить порог дома Фу, как в нос ударил кислый запах дешевого успокоительного настоя, уксуса и застоявшегося за ночь чужого страха. Ле-Ле караулила в коридоре. Личико серое, под глазами залегли темные круги, но спину держала ровно – струна, а не девчонка.

– Сестра Илинь, – она низко поклонилась, шурша шелковым подолом, – мама не спала. Сидела со свечой до рассвета, но письмо не написала. Я не дала ей кисть.

– Умница. – Илинь мягко коснулась ладонью ее макушки, поправляя растрепавшиеся волосы. – Дальше моя забота.

Ле-Ле перевела взгляд на меня. Уставилась на маску, на багровые рубцы у воротника, на тяжелый эфес палаша. Кожа у нее на шее покрылась мурашками, но девчонка даже на полшага не отступила. Упрямая порода.

– Это Шэн, наш телохранитель, – негромко пояснила Илинь, заметив ее взгляд. – Не бойся, он не кусается.

– Только если прикажут, госпожа, – вставил я.

Шутка вышла косой. Барышня Ле-Ле лишь сильнее побледнела, не поняв юмора, а Илинь коротко фыркнула и уверенно двинулась вглубь павильона.

Госпожа Фу так и сидела на полу у стены. Осунувшаяся, с покрасневшими веками и безжизненными руками. Матушка Илинь сидела рядом, согревая ее ладони в своих.

Услышав шаги, хозяйка дома с трудом подняла голову.

– Линь-эр, – прошелестела она. – Я не смогла. Рука не поднялась написать эти строки.

– И слава богам. – Илинь опустилась на циновку прямо напротив нее, легко подогнув под себя ноги. – Тетя, послушайте меня. Давайте заключим уговор. Вы не трогаете бумагу и чернила ровно неделю. Мы просто ждем. Если за семь дней с границы не придет никаких известий, тогда сядем и решим, что делать дальше.

– А если придут?.. Если он… если это правда? – В глазах женщины снова плеснулся ужас.

– Если генерал вернется живым, – отчеканила Илинь, повторяя свои вчерашние аргументы, и в ее голосе прорезалась такая властная сила, что даже ее матушка удивленно моргнула, – мы встретим его вместе. Прямо у этих ворот. И вы спросите с него за все. При свидетелях, жестко, по закону. Приводить в дом любовницу без дозволения жены, столько лет обманывать – он что, людской молвы не боится?

– А если… если он уже не вернется?

В комнате стало тихо. Слышно было только, как во дворе тихонько ржет чей-то конь под седлом. Илинь крепко сжала губы, на мгновение превратившись в каменное изваяние.

– Если не вернется, – выговорила она медленно, взвешивая каждое слово, – то вы останетесь почтенной вдовой героя. Со всеми правами, землями и под защитой казны. А не брошенной нищей бабой, которая сама от всего отказалась из-за глупой гордости. Это разные вещи, тетя. Совсем разные.

Госпожа Фу всхлипнула, закрыла лицо ладонями и разрыдалась – теперь уже навзрыд, выпуская всю накопленную за ночь боль. Матушка Илинь тут же кинулась и прижала ее к себе, тихо баюкая.

Именно в этот момент кто-то заколотил в ворота поместья с такой силой, что чуть ли не весь дом затрясся.

Глава 6

Ли Илинь

Никто и не сомневался, что розовая дура просто так не отступится. Ну что же… во мне все последние восемь месяцев бродило и настаивалось всякое разное и почти целиком очень неприятное.

Я волновалась за отца, за то, как сложится моя судьба, за Шэна, которого унесло в самую гущу событий.

Волновалась за Ван Июя… которому никто на самом деле не обещал трон в новой, изменившейся реальности. И переворот вполне мог закончиться головой, насаженной на кол у городских ворот.

Именно последнее бесило меня до болотных гуйчиков в глазах. Да провались он прямо в объятия Янвана, мне какое дело?!

В общем, много там во мне накопилось, а эта розовая сама виновата, что так вовремя подвернулась под руку и под этот водопад.

– Тетя Фу, вы даже не выходите к этой потаскушке, вы законная жена, хозяйка поместья генерала. Много чести разговаривать со всякими кошками и собаками. Я сама поговорю, а Ле-Ле постоит за моим плечом как символ того, что мои слова законны. Мама, присмотри за тетушкой. И дайте ей выпить успокаивающего чаю!

Я шагнула во двор. На улице пахло близким дождем, пылью и лошадиным потом. У ворот стоял глухой яростный гул – колотили кулаками, древками копий, орали во всю глотку.

Шэн уже был там. Он стоял у самой створки, положив ладонь на засов, и ждал моего знака. Спокойный, собранный, как утес в шторм. За его спиной полукругом пристроились четверо наших угрюмых парней из «полезных», лениво потирая рукояти палашей. Ле-Ле шла за мной след в след, вцепившись пальцами в мой локоть. Она дрожала, но шла.

– Шэн, открывай, – велела я.

Засов с тяжелым стуком ушел в паз, створки распахнулись, и во двор буквально ввалилась вчерашняя наложница. На этот раз она была не одна. Сзади нее стояли четверо мужчин в кожаных панцирях – мелкие столичные чинуши из судебного приказа, судя по их бляхам и засаленным халатам.

– Вот она! – взвизгнула розовая, тыча в меня пальцем с грязными ногтями. – Вот эта девка! Грабеж среди бела дня! Выкрали волю генерала, избили слуг, законную семью на улицу выставили! Господа стражники, вяжите ее!

Один из чинуш, постарше, с жидкой бородкой и бегающими глазками, сделал шаг вперед, напыжившись:

– Я младший дознаватель столичного магистрата Чжоу. Нам поступила жалоба на самоуправство и кражу документов. Кто здесь…

Я даже договорить ему не дала. Шагнула навстречу, чуть приподняв подбородок, и посмотрела на него так, как смотрела на судейских в прошлой жизни, будучи женой без пяти минут императора. Ледяным, уничтожающим взглядом.

– Дознаватель Чжоу, – мой голос прозвучал тихо, но так отчетливо, что розовая баба сразу заткнулась, – скажите мне, с каких пор столичный магистрат принимает жалобы от бродячих кошек без роду и племени? И с каких пор вы имеете наглость вваливаться с обыском в дом боевого генерала Фу, который сейчас проливает кровь на северной границе ради покоя императора?

Чинуша от такой подачи слегка растерялся, взгляд его заметался от меня к Шэну, который как бы случайно переступил с ноги на ногу, и железо его доспехов глухо звякнуло.

– Барышня… – уже менее уверенно протянул Чжоу, – закон один для всех. Поступило заявление о краже личного письма генерала…

– Письмо у меня, – отрезала я, вынимая свиток из-за пояса и демонстрируя его магистратским, но не выпуская из рук. – Я Ли Илинь, старшая дочь инспектора Высшего судебного приказа Ли. Данный документ был изъят мной лично для передачи моему отцу. У нас возникли серьезные подозрения в подделке личной печати генерала Фу.

У наложницы отвисла челюсть. Она попыталась что-то вякнуть, но я перебила ее, не меняя тона:

– Нам прекрасно известно, что кочевники на границе часто перехватывают гонцов, подделывают подписи военачальников, чтобы посеять панику и разорить их дома в тылу руками вот таких… предприимчивых дам. Инспектор Ли лично проверит эту бумагу через архивы тайной канцелярии. И если печать окажется фальшивкой, – я перевела взгляд на розовую, и та аж присела, – то эту женщину и ее выводок казнят на площади за государственную измену и пособничество хунну. А вас, дознаватель Чжоу, разжалуют в конюхи за соучастие.

Чинуши переглянулись. У старшего на лбу выступила крупная испарина. Одно дело – прийти потрясти беззащитную одинокую женщину ради взятки от любовницы, и совсем другое – влезть в дела тайной канцелярии и старшего инспектора Ли.

– Мы… мы не знали таких подробностей, госпожа Ли, – забормотал Чжоу, пятясь к выходу. – Если дело на контроле у инспектора… конечно-конечно. Мы подождем официального расследования.

– А-а-а-а! – картинно заблажила розовая мымра, садясь прямо в пыль у ворот. – А-а-а-а, люди, смотрите, что творится! Я столько лет хранила верность генералу, родила ему наследника, послушно следовала туда, куда мой господин укажет, и что? Меня обвиняют в мошенничестве какие-то посторонние! Эта жена генерала такая ревнивая и злобная, сама даже не вышла к воротам! Где это видано, чтобы в доме сильного мужчины не было трех жен и четырех наложниц?! Много ли таких домов в столице?! Разве добродетель жены не требует принять в дом сестер, чтобы продолжить род мужа, раз сама родила только пролитую воду?!

Комедиантка блажила на всю улицу, собирая толпу зевак. Народ уже начал шептаться, обмениваться мнениями и вполголоса, и вполне вслух.

Хитрая тварь стреляла глазами по сторонам, а сама, сдернув к себе в пыль старшую доченьку и младшего сыночка, продолжала причитать:

– Люди, посмотрите! Я ведь не с пустыми руками пришла, с письмом от господина! А меня просто выбросили, как собаку, умирать от голода, ночевать под чужим забором, где меня и детей всякий обидит! Даже если для подтверждения моих слов надо подождать господина, почему мы с детьми должны делать это на улице?!

– Верно-верно. – Гул в толпе зевак стал громче. – В дом-то могли впустить, пусть ждет генерала! А вдруг и правда наложница с детьми? Госпожа Фу не должна быть такой жадной и ревнивой!

– Хорошо, – усмехнулась я, положив руку на плечо дернувшейся от гнева Ле-Ле. – Пусть войдут в поместье. Но не смеют вести себя тут как хозяева и наглеть! Пока подлинность письма не подтверждена, вы тут никто, незваные гости. Будьте рады милости хозяев и ведите себя подобающе! Вы, простолюдины, должны выполнять все приказы хозяев дома, понятно?

А сама недобро усмехнулась, глядя, как согласно закивала и шустро подскочила розовая дура и поволокла свое потомство внутрь двора.

Зря она обрадовалась, думая, что главное – пробраться в поместье, а уж здесь она свои порядки наведет.

Не знает, несчастная, что только что отдала себя и своих детей в полную власть мне и Ле-Ле. А на что способна эта хрупкая и нежная с виду девочка, я знаю лучше многих.