Текст книги "Разбитое сердце узурпатора. Часть 2 (СИ)"
Автор книги: Екатерина Скибинских
Соавторы: Ива Лебедева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
Глава 43
Ван Июй
Я почувствовал себя так, будто она меня ударила, жестоко, наотмашь. Но… лучше бы ударила. Лучше бы взяла ту самую стрелу и вонзила прямо в сердце, провернув для верности несколько раз.
Но Линь-эр не собиралась меня добивать. Как и прощать не собиралась.
Она хотела уйти, и я понимал, понимал почему, но… как же ее отпустить? Легче умереть.
Хоть лоб о камни расшиби, хоть стой тут на коленях сутками, она не изменит своего решения. Что мне делать?!
Линь-эр смотрела требовательно, а слезы сами лились у нее из глаз, и она сердито их вытирала, кусая губы от досады на эти самые слезы, с которыми не могла совладать.
Это было так знакомо, так близко и до боли любимо в ней. Я смотрел и понимал: не могу ее отпустить, не могу!
И держать не могу. Потому что это хуже, чем убить. Снова тащить ее в Запретный город, стеснять рамками дворцового этикета, бросать в пучину неизбежных интриг… хватит.
– Отпущу, Линь-эр. Ты свободна и можешь делать со мной все, что захочешь.
– А без тебя? – мгновенно насторожилась она.
– И без меня… тоже. – Каждый звук давался с боем, но я заставлял себя говорить. – Ты пойдешь к родителям. Сань Шибо лично проведет тебя до убежища в горах, а потом… куда захочешь. Я дам тебе денег, людей, защиту. Тебя больше никто и никогда не посмеет тронуть. Ни Лань, ни его приспешники.
– А как же твой заговор? – с непередаваемой горчащей иронией спросила она, не опуская глаз. – Как же твоя империя, твой трон?
– Заговор подавлен. – Я медленно поднялся, силясь удерживать спину прямой, хоть рана в груди снова заныла тупой тягучей болью. – Лань отправлен в казематы. Но он действовал не один. Я просто уверен, что есть что-то, о чем мы с тобой еще не знаем.
Илинь едва заметно нахмурилась:
– О чем ты?
Я опустил взгляд и сжал кулаки. Слова застревали в горле, потому что я не знал ответа на ее вопрос, но чувствовал, что обязан ответить. Гуй побери, я император! Я отвечаю за безопасность империи и за безопасность Илинь! Где я продолбался?!
– Не знаю, – сказал я честно, с трудом проталкивая слова сквозь сухие губы. – Я должен был знать, но я не знаю. Дай мне время. Я узнаю.
И резко развернулся, чувствуя себя мальчишкой, который бежит от порки. Глупо. Нелепо. Но я не мог оставаться рядом с ней, когда у меня не было ответа. Не мог смотреть в ее глаза и говорить «я не знаю». И в то же время чуял всем нутром, что, пока Илинь ждет ответа, она не уйдет, а значит, у меня есть немного времени.
Сань Шибо я перехватил буквально в двадцати шагах от грота с источником, где нас застала погоня князя Ланя. Он меня ждал, потому что сразу протянул лист с краткой сводкой и принялся вполголоса пояснять ее по пунктам, педантично и сухо, как всегда. Доклад был коротким, но достаточным. Я сжимал бумагу, пока иероглифы не начали расплываться перед глазами. А потом развернулся и побежал обратно к Илинь.
Я боялся, что она уйдет, вопреки моей собственной уверенности. Боялся, что за эти минуты она решила, что я трус и просто сбежал от объяснений и неприятной правды.
Но Илинь никуда не делась, только устало села прямо на камни и откинула голову на заросшую плющом скалу, прикрыв глаза. От этого зрелища у меня внутри все перевернулось.
– Я знаю теперь, – сказал я, останавливаясь в двух шагах. Дыхание сбивалось, в груди отчаянно колотилось сердце, но я заставил свой голос звучать ровно и чеканно. – Все объяснилось. Маги князя Ланя давно заметили странности в работе Запретного города. Их насторожили задержки приказов, когда император вроде бы находился в своих покоях, и решения, принятые быстрее, чем до меня физически могли дойти доклады. Они догадались, что я часто покидаю дворец инкогнито. Но они не знали, в ком именно я растворяюсь за пределами стен. И они начали искать.
Илинь даже не шелохнулась. Ее глаза, потемневшие от усталости и боли, въедались в меня, как два раскаленных угля. Но она молчала, слушая. И это молчание было тяжелее любого проклятия.
Я продолбался по всем фронтам и теперь обязан был выложить позорную правду до последнего иероглифа:
– Они ставили помехи по всем теневым маршрутам. Проверяли магические отражения, искали следы смены облика. Артефактная маска начала сбоить – не оттого, что была плохо создана даосом, а оттого, что ритуал возврата из прошлой жизни ослабил ее духовную связь со мной. Я слишком часто снимал и надевал ее, и грань между Ван Июем и Шэном стала тоньше. Один из шпионов Ланя, тот самый, что сидел в поместье Фу, увидел мое истинное отражение в луже. Не целиком, лишь мимолетный блик… но этого хватило, чтобы понять: неотесанный варвар, который постоянно шагает за тобой, – не просто наемник.
Я рвано перевел дух, сжимая пальцами ткань на колене. Илинь все так же не перебивала.
– С этого момента за мной начали следить отдельно. За тобой – тоже. Наложница Пей Сы и ее покровитель Фу Чжи подтвердили эти наблюдения, заметив, что дикарь слишком хорошо знает дворцовый этикет и реакцию гвардии. А когда мы бежали, наш возница просто слил маршрут людям Ланя за приличный кошель золота. Все сложилось в единую цепь. А я… – горло сжало так, что слово застряло костью, – а я все пропустил. Моя вина. Полная, непростительная вина. Я был обязан раскусить эту слежку, должен был вмиг почуять ловушку! Но я был слишком занят… я был слишком пьян тем, чтобы просто идти рядом с тобой, чтобы заметить, что на нас уже открыта охота.
Она продолжала молчать, неподвижная, словно высеченная из серого скального массива. Ветер тихо шуршал лианами над нашими головами, нагоняя с долины прохладу, но между нами застыла звенящая, палящая сушь.
Глава 44
Ли Илинь
Ну вот… никакого больше глобального предательства, никаких страшных тайн. Обычная… рутина. Предусмотреть в которой все просто невозможно.
Что это значит для меня?
А я не знаю…
– Хорошо, что все обошлось, – после долгой-предолгой паузы смогла выдавить из себя я. – Может, даже и к лучшему. Одним ударом обезглавлен большой заговор, который мог нести угрозу людям годами. А я… ну ладно, потерплю. Не в первый раз.
Да, я видела, как мои слова действуют на Ван Июя. Да, я сказала это нарочно! И не горжусь этим, потому что гадко гордиться радостью оттого, что кому-то больно.
Но я не могла не сказать, я бы иначе просто лопнула! И это несмотря на навалившуюся вдруг усталость, запорошившую все вокруг серым и тусклым.
– Спать хочу. Домой хочу… к маме.
Ван Июй дернулся достаточно резко и резво, чтобы поймать меня, когда я начала сползать на влажные, покрытые мхом камни. Он подхватил меня легко, бережно прижимая к своей груди, и последние силы окончательно оставили меня. Сознание угасло, погружаясь в сухую теплую темноту. Как хорошо… даже умирать в прошлый раз было менее приятно, а теперь я бы даже не отказалась заснуть насовсем.
Проснулась я от знакомого с детства запаха сушеных яблок и чая с лимоном, имбирем и перечной мятой. Солнечный луч пробивался сквозь узорчатую резную ставню, выхватывая из полумрака комнаты вышитый полог кровати, старый лаковый комод и фарфоровый вазон.
Я была дома. В своей собственной спальне, в родном поместье.
– Линь-эр! Проснулась, сокровище мое!
Теплые, чуть дрожащие руки мамы мгновенно обняли меня за плечи. Она плакала, но это были слезы облегчения. За ее спиной стоял отец. Живой, здоровый, хоть и немного исхудавший за время своих скитаний.
Я посмотрела на них и заревела в голос, как маленькая девочка, больше не сдерживаясь и ни о чем не думая. Вся боль, все напряжение лилось с этими слезами потоком и выкрикивалось вслух, почти физически покидая мое тело.
Не помню, сколько я ревела. Долго, наверное. Потому что заснула в процессе, так и не успев ничего толком ни сказать, ни выслушать.
Следующие дни, которых я даже не считала, превратились в приятный отдых, в разговоры – наконец-то! – и в череду невероятных, сбивающих с толку откровений.
Выяснилось, к примеру, что в соседнем поместье тоже полным-полно новостей.
Все, чем тетушку Фу и нас заодно запугивала наглая наложница Пей Сы, оказалось лишь ядовитой ложью, состряпанной мятежниками. Генерал Фу не погиб на северо-западной границе: он сначала был в плену, потом освобожден и после этого выполнял тайное поручение императорского штаба по перехвату снабжения войск князя Ланя. А саму Пей Сы даже близко к себе не подпускал: эта девица была подослана старейшинами клана Фу, чтобы посеять раздор в семье и прибрать к рукам поместье с его ресурсами и личным войском рода, на которое весьма рассчитывали бунтовщики.
Теперь генерал вернулся в город с императорской гвардией, наглую интриганку и ее покровителей взяли под стражу. Я как раз застала это радостное событие и едва не пострадала, потому что маленькая куколка Ле-Ле на радостях почти задушила меня в объятиях.
В один из этих спокойных дней я сидела в беседке у пруда, глядя на воду. Мама подошла и села рядом, накинула мне на плечи теплую шаль, обняла.
– Ты изменилась, – сказала она минут через пять нашего общего уютного молчания. – Ты всегда была сильной, моя девочка. Но сейчас… я вижу в тебе что-то новое. Что-то, от чего мне становится беспокойно за тебя. Хотя все вроде бы закончилось хорошо.
Я повернулась к ней. Мама смотрела на меня с той самой тревогой, которая мне была так знакома и так дорога, несмотря на то что этой тревоги я маме не хотела.
– Мам… – начала я, но она перебила меня, коснувшись моей руки.
– Не надо ничего рассказывать, – сказала она. – Я не знаю, что произошло, пока нас не было рядом, и куда делся твой ненормальный варвар. И наверное, никогда не узнаю. Но я вижу, что ты потеряла не просто телохранителя и друга, но кого-то более важного.
Ну вот… Слова застряли в горле, а на глаза опять навернулись слезы.
– Я потеряла не человека, скорее просто свои иллюзии. И теперь не знаю, что делать с правдой.
Мама помолчала, глядя на воду. Потом сказала:
– Иногда, чтобы найти себя, нужно потерять все. Даже то, что казалось тебе самым дорогим.
Я молча прижалась к ней и подумала, что, пока она рядом, пока смотрит с такой любовью, боги с ними, с иллюзиями. Как-нибудь переживу.
Тем же вечером я зашла в кабинет отца. Он сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, и выглядел усталым. Увидев меня, он отложил кисть и кивнул на место напротив.
– Садись, Линь-эр. О чем-то поговорить хотела?
Я кивнула, устроилась напротив прямо на циновке и положила подбородок на скрещенные руки, лежащие на столешнице. Прикрыла глаза на минуточку, собираясь с мыслями, и невольно замерла, впитывая знакомые с детства запахи и звуки: шуршание бумаги, тонкий аромат жасминового чая, свежая тушь, растертая в тушечнице.
– Ты хочешь уехать из столицы, – сказал вдруг папа, наклонившись через стол и погладив меня по волосам.
– Как ты угадал? – спросила я, невольно ластясь к этой теплой ладони и не открывая глаз.
Папа помолчал, продолжая ласково перебирать мои волосы, а потом вдруг сказал:
– Ты знаешь, что император отказался от гарема?
Я замерла. Эта новость застала меня врасплох. Вот так дела… а ведь в прошлой жизни Ван Июй, даже обещая мне, что я буду его единственной настоящей женой и матерью наследников, все равно был вынужден содержать формальный минимум наложниц.
– Он распустил гарем, – повторил отец. – Всех наложниц отправили по домам, с приданым и компенсацией. Тех, кто не имел семьи, пристроили в императорские мастерские или лечебницы. Официальная версия этого безобразия звучит на редкость по-чиновничьи: «оптимизация дворцовых расходов».
Я продолжала молчать, переваривая услышанное.
– Кроме того, его императорское величество издал ряд новых указов, которые дают женщинам право на наследство и развод, – продолжил отец. – Расширил права целительниц. Начал подготовку к открытию школ для детей бедняков и специально указал, что учиться там будут все дети, независимо от пола.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросила я, открывая глаза и садясь прямо.
Отец посмотрел на меня долгим взглядом. Вздохнул и пожал плечами:
– А разве тебе не интересно?
Глава 45
Я опустила глаза. Внутри что-то дрогнуло, но я не позволила этому чувству выйти наружу.
– Я и правда хочу уехать из столицы, пап. Не знаю, как надолго, но…
– Конечно, малышка, ты можешь ехать куда угодно, главное, чтобы тебе там было хорошо, – улыбнулся отец.
На следующий день я узнала, что в поместье наконец вернулась Гусян, которую вместе с другими слугами прятали отдельно от моих родителей. Конечно, бегом помчалась ее искать и нашла в саду. Эта неугомонная труженица, даже не переодевшись с дороги, возилась с цветами, но, увидев меня, тут же бросила все дела и кинулась обниматься.
– Госпожа! – воскликнула она, отстраняясь и оглядывая меня с головы до ног. – Вы совсем исхудали! И побледнели! Я немедленно прикажу подать бульон и пирожки!
– Гусян, здесь нет голодных!
– Нет голодных?! – возмутилась она. – Да вы посмотрите на себя! Кожа да кости!
Я улыбнулась. Гусян была прежней – суетливой, заботливой, неугомонной и такой теплой. Живой! Как же прекрасно!
А еще моя верная служанка была по-прежнему болтливой и, запихивая в меня миску бульона на хрящиках, привычно тарахтела над ухом.
– А ту Пей Сы отправили на каторгу! – трещала она. – Фу Чжи и вовсе казнили. Нин Жулань так и вовсе помер уже, в полной нищете, всеми забытый. А ваш братец-то как повзрослел! Уж и вправду женить можно, хороший будет муж для госпожи Ваньцин! Хоть бы быстрее ребеночек у них родился, понянчить бы! А вы, госпожа… – тут она неожиданно запнулась и прижала ладонь к губам.
– А я скоро уеду, – спокойно улыбнулась я, отставив пустую миску. – Хочешь со мной?
– Вы еще спрашиваете, госпожа! – возмутилась Гусян. – Да куда ж я вас одну-то отпущу?!
Прошло еще несколько дней, и вот перед самой свадьбой брата к нам в предместье пожаловал главный императорский евнух с двумя указами. Один из них даровал Юханю и Ваньцин благословение на брак и отдельно приданое для невесты. А второй… второй касался лично меня.
Главный евнух, сладко улыбаясь и кланяясь так низко, будто перед ним стояла как минимум вдовствующая императрица, развернул второй свиток из золотистого шелка.
– По повелению Сына Неба, Владыки Поднебесной Ван Июя… – возгласил он распевным торжественным голосом.
Я замерла, сжав пальцами ткань своего парадного платья. Родители и брат с невесткой склонились рядом, а у меня внутри все похолодело.
– …барышне Ли Илинь из рода Ли за проявленную верность, мужество и неоценимую помощь Поднебесной в час испытаний даруется сто рулонов облачной парчи, сто ларцов с южным жемчугом, сто тысяч лянов золотом и титул Первой Почетной Княжны, – продолжал евнух. – Названный титул освобождает барышню Ли от любых дворцовых обязанностей, брачных обязательств по указу государства или рода, а также предоставляет право свободного перемещения по всем провинциям империи без досмотра и препятствий. Даруется ей также личная печать, дающая право беспрепятственного входа в Запретный город… если на то будет ее собственная воля. Данная привилегия является наследственной по женской линии!
Евнух закончил чтение, с глубоким поклоном протянул мне свиток и резную шкатулку из черного дерева, обитую самородным серебром. Я приняла подарок дрожащими руками.
Внутри шкатулки не было ни драгоценностей, ни пышных наград. Лишь та самая личная нефритовая печать и… маленькая деревянная шпилька для волос. Простая, почти грубая, с едва заметной трещинкой на конце. Та самая шпилька, которую Шэн когда-то купил для меня на горном рынке за пару медных монет. Я помнила ее. Помнила, как он смущенно протянул ее мне, пробормотав что-то про «женские украшения». Помнила, как я носила ее не снимая.
А на дне шкатулки лежало письмо. Плотная бумага, знакомый строгий каллиграфический почерк. Я развернула его, чувствуя, как дрожат пальцы.
«Я не знаю, прочтешь ли ты это письмо или сразу бросишь его в огонь. Не знаю, захочешь ли вообще держать в руках что-то, написанное мной. Но я должен сказать тебе то, чего не сказал тогда, в горах. Мне все кажется, что не договорил, забыл самое важное…
Ты была во всем права. Я то еще чудовище. Не поверил тебе, когда должен был, и позволил своим демонам съесть меня изнутри. Я разрушил все, что было между нами, и даже не заметил, как это произошло. Помню тот день, когда отдал приказ арестовать тебя и твою семью. Я стоял в тронном зале и смотрел, как твоих родителей уводят, считал себя во всем правым, злился и не понимал, что эта злость и есть первый признак предательства.
А потом были письма из Холодного дворца, ты писала мне каждый день, а я читал и не верил тебе. Потом даже читать перестал, скинул на секретаря…
А еще я помню твою смерть. Ты упала мне на руки, и кровь текла сквозь пальцы, а я выл от злости и ужаса, понимая, что предательница не стала бы закрывать меня собой. Сидел рядом с твоим телом три дня и не позволял никому тебя похоронить. Я смотрел на твое мертвое лицо и пытался понять, где, где же я так ошибся?! Почему?!
А потом был запретный ритуал, который стоил мне лица и тела. Я рискнул всем, чего уже добился, потому что без тебя оно вдруг потеряло всякую ценность. Вернулся, нашел тебя, стал Шэном, потому что знал: если ты увидишь Ван Июя, ты не станешь слушать, не дашь мне шанса. И я обманул тебя.
Но теперь я хочу, чтобы ты знала: все, что было между нами в горах, в ущелье, в ту ночь, все было правдой. Я люблю тебя, кем бы я ни был – тупым варваром или не менее тупым императором.
Теперь ты свободна, душа моя, я больше никогда и ни к чему не посмею тебя принуждать. Но всегда буду любить и ждать, сколько бы ни прошло лет или даже жизней.
Ван Июй»
Я дочитала письмо и застыла, глядя на ровные столбики иероглифов. Внутри все смешалось: боль, гнев, тоска и что-то еще, хрупкое, как весенний лед. Что ж…
Огонек свечи съел бумажный лист с жадностью, слова осыпались невесомым пеплом прямо в душу, отпечатываясь там навсегда. Но это ничего не меняло в моем решении.
Несколько дней спустя, когда свадебные торжества были в самом разгаре, а дом полон гостей, я ушла в дальнюю беседку у пруда. Три поклона Юханя и Ваньцин праздновали пышно и радостно, дом шумел смехом и поздравлениями, а я сидела в тишине, крутя в пальцах простую деревянную шпильку.
Ван Июй сдержал слово, дал мне все и даже больше: безопасность, абсолютную свободу, мою семью – и ни малейших попыток давить своим статусом. Он отказался от гарема, изменил законы, сделал так, чтобы женщинам в Поднебесной жилось легче.
Свобода. То, о чем я так отчаянно молила и в прошлой жизни, и в этой. Но почему же теперь, глядя на ровную гладь пруда, я чувствовала не триумф, а лишь глухую, щемящую тоску по человеку, который готов был сгореть в аду заново, лишь бы уберечь меня от очередной стрелы?
Я закрыла глаза и представила его. Не императора в золотом ханьфу, а Шэна. Варвара со шрамами на лице, который смотрел на меня так, будто я была самым важным человеком в мире. Который закрыл меня собой от стрелы, нес меня на руках через горы, шептал, что его место там, где я.
Вспомнились его слова: «Я уйду только тогда, когда ты сама укажешь мне на дверь».
Он больше ничего не приказывал, но обещал ждать столько, сколько потребуется.
Я открыла глаза и посмотрела на воду. В ней отражались звезды и луна и мое собственное лицо, усталое, но живое.
– Неужели ты действительно думал, что я добровольно вернусь туда, где людей едят вместе с костями, упрямый ты бамбуковый варвар? – прошептала я в тишину осеннего сада, медленно поднялась, скрепила волосы деревянной шпилькой и отправилась в свои покои, собираться в дорогу.
Раз уж мне дарована свобода, глупо ею не воспользоваться. И надо поторапливаться, пока кое-кто не передумал. А то знаю я этих императоров…
Эпилог
Три года спустя
Дорожная пыль южной провинции Сычуань приятно пахла подсохшей на солнце травой и диким чабрецом.
За эти три года я наездила столько ли, сколько не преодолевали многие придворные за всю свою жизнь. Объездила дальние округа, обучилась травничеству и истинному лекарскому делу – благо время и деньги, дарованные императорским указом, позволяли не скупиться на учителей. Мы с Гусян наладили небольшую, но прибыльную торговлю редкими снадобьями, параллельно открывали в самых разных городах бесплатные приемные покои при аптеках, а еще школы для женщин и сирот.
Я действительно жила свою лучшую жизнь. Свободную, дышащую полной грудью, яркую. Изредка возвращалась в родное поместье – понянчить первенца Юханя и Ваньцин, посидеть с мамой у пруда и послушать отцовские байки.
К Запретному городу я ни разу даже не приближалась. Печать и простая деревянная шпилька тихо лежали на дне моей шкатулки. Я помнила всё. Помнила письмо, помнила его боль, но мне нужно было время, чтобы собрать себя заново – не как жертву или императрицу, а как Ли Илинь.
Наш небольшой фургон, оборудованный как походный домик в целых два яруса и названный в честь росписи по стенам «лотосовый терем», груженный сушеными кореньями и фарфоровыми аптекарскими баночками, мерно поскрипывал на повороте горного серпантина. Гусян, как всегда, что-то весело напевала, правя двумя смирными лошадками. Иногда я сменяла ее и сама бралась за вожжи, получая от этого нехитрого процесса удивительное удовольствие.
В один из таких спокойных дней на длинном переходе между двумя уездными городами, на обочине прямо под раскидистой ивой я заметила сгорбленную фигуру в потертом даосском балахоне. Старик сидел на камне и не спеша пил чай из бамбуковой кружки. Натянув поводья, я присмотрелась. Это был тот самый даос-лекарь.
– Надо же, какие люди в наших краях, – тихо проговорила я, соскакивая с козел. Гусян высунулась из фургончика, тут же насторожилась, но я жестом попросила ее остаться.
Старик медленно поднял голову. На его исчерченном морщинами лице расплылась хитрая добродушная ухмылка – та самая, которую я запомнила еще в одинокой пустой обители при полузаброшенном храме.
– Здравия барышне Ли, – поклонился он, не вставая с камня. – Смотрю, руки твои теперь пахнут полынью и можжевельником, а в глазах больше нет прежней тени. Хорошим врачевателем стала, Линь-эр.
– Твоими молитвами, почтенный, – ответила я с легкой иронией, присаживаясь на соседний валун. – Хотя в прошлый раз твой «безопасный маршрут» привел нас прямо в руки арбалетчиков князя Ланя.
Даос огладил жиденькую бородку и легонько вздохнул:
– Великие узлы судьбы не вяжутся на ровной дороге, госпожа. Чтобы наступил рассвет, ночь бывает беспросветной. Вы оба должны были дойти до самого края, чтобы сбросить старые маски.
Он допил чай, поднялся и, опираясь на свой посох, посмотрел на меня очень долгим проникновенным взглядом:
– Ты исцелила сотни людей за эти годы, Линь-эр. Заслужила свою свободу, сполна отдала долги миру. Но помнишь ли ты обещание, которое дала у его постели, когда он сгорал от ран?
Я замерла. Уголек в груди, который тлел все эти годы, вспыхнул ярче, оживив старый ожог. Еще бы я забыла! Может, и хотела бы, но не вышло.
– Помню. – Голос прозвучал тихо, почти как шепот.
Даос выжидающе смотрел на меня, поглаживая бородку и насмешливо приподняв седую лохматую бровь.
– И что же ты помнишь, барышня Ли?
– Я обещала сделать для него все что угодно, если он выживет. И помню, как ты потом сказал, что небеса услышали, и что я должна исполнить обещанное.
– И? – Старик чуть наклонил голову к плечу. – Ты сдержала слово?
Я покачала головой.
– Нет, почтенный. Я не смогла. Потому что он ничего не попросил, хотя я помнила о своем слове. Сначала каждый день помнила, потом… потом перестала считать дни.
Даос помолчал. Потом усмехнулся – тихо, с той самой хитринкой в глазах, которую я запомнила еще в храме.
– Тогда, может быть, – сказал даос, – стоит спросить у него самого, чего же он хочет, в конце концов?
– Спрошу, если встречу, – легко согласилась я, тоже улыбнувшись. – Но сама я никого искать не собираюсь. Скажете, несправедливо?
– Отчего же. – Даос встал с камня и поправил котомку на плече. – Кто хочет, тот и ищет. Все правильно, барышня Ли. Идите по своей дороге спокойно, она светлая и прямая отныне и до конца. Да пребудет с вами Дао.
Он развернулся и зашагал в сторону гор, растворившись в утреннем тумане так же внезапно, как и появился.
К вечеру мы добрались до небольшого городка у реки. Здесь мы обычно останавливались на ночлег, прежде чем двинуться дальше в сторону приморских провинций, где нас ждали новые заказы на снадобья.
Гусян отправилась в кузницу, нашему фургончику нужен был мелкий ремонт, а я пошла к местному лекарю договориться о партии двадцатилетнего женьшеня, который он обещал приберечь для меня еще с прошлого приезда.
Дорога вилась между низких глинобитных домиков, утопающих в зелени. Пахло дымом, жареным луком и сушеной мятой. Где-то смеялись дети, доносился отрывистый лай собак. Со стороны реки тянуло прохладой и сыростью. Обычная, теплая жизнь.
Я уже почти дошла до нужной лавки, когда заметила его. Он стоял у края дороги, в тени старого тутового дерева. Высокий, широкоплечий, в простой дорожной одежде без знаков отличия. Лицо скрывала та самая маска, на поясе висел меч. Мужчина не двигался, не окликал меня, просто стоял и смотрел.
Я тоже остановилась, сердце пропустило удар. Он не сделал ни шага навстречу, не заговорил первым. Дал мне право самой решить – пройти мимо или остаться. Кто бы сомневался, что если будет нужно, он меня найдет. Я не замечала охраны все эти годы, но это означало всего лишь, что ко мне приставили по-настоящему умелых людей.
– Шэн, – позвала я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало.
Он чуть склонил голову.
– Госпожа.
– Ты пришел.
– Пришел.
Я смотрела на него. На эту знакомую маску, на широкие плечи, на руки, которые когда-то несли меня через горы. Три года. Три проклятых года.
– Я не простила тебя, – честно сказала я.
Шэн едва заметно выдохнул, он явно ждал этих слов и готовился к ним.
– Знаю. Я и не надеялся.
– Я не простила ни обман, ни маску. Ни то, что ты снова играл со мной, снова решал за меня.
Он молчал. Стоял и молчал, принимая каждое слово, как принимал когда-то удар арбалетной стрелы прямо в грудь.
– Я не простила, – повторила я, – и, наверное, никогда не прощу, особенно за ту, прошлую жизнь.
Он закрыл глаза за прорезями маски. Я увидела, как побелели костяшки его пальцев на рукояти меча от тупой застарелой боли.
– Понимаю, – произнес он глухо. – Я уйду и больше не потревожу вас, госпожа.
Сказал и развернулся, готовый уйти. И я знала, что в этот раз он действительно уйдет навсегда.
– Но я готова начать новую.
Он замер.
– Что? – переспросил недоверчиво, обернувшись через плечо.
– Я сказала: я не простила. И не забуду. Никогда. – Коротенький шаг к нему, всего лишь намек на движение. – Но я готова начать заново. С чистого листа. Без прошлого, без обид, без старых счетов. Просто… с этой минуты.
Он медленно развернулся и посмотрел прямо на меня. В его глазах вспыхнула такая шальная надежда, что перехватило дыхание.
– С этой минуты, – повторил он.
– Да. А ты готов?
Он молчал долго. Слишком долго для человека, привыкшего отдавать приказы за доли секунды.
– Готов, – сказал он наконец.
– Тогда ответь на один вопрос. Ты помнишь, что у тебя есть желание, которое я обещала выполнить?
Он замер, затем едва заметно кивнул:
– Помню.
– Ты не попросил. Ни разу за три года. Почему?
– Не мог.
– Почему? – настойчиво повторила я.
– Потому что это было бы нечестно и неправильно. Я не хотел, чтобы ты исполнила обещание, оставаясь со мной против собственной воли. Этого нам хватило и в прошлой жизни…
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри рушится старая стена, которую так долго и старательно строила.
– А сейчас? – тихо спросила я. – Сейчас ты можешь попросить.
Он прикусил губу, помедлил всего лишь секунду, и… опустился на одно колено. Прямо на пыльную дорогу, перед всеми, кто мог видеть. Сын Неба, император Поднебесной, человек, перед которым склонялись тысячи, стоял на колене перед скромной лекаркой в немарком дорожном ханьфу.
– Позвольте мне остаться рядом, госпожа. Служить вам, защищать вас. Быть вашим телохранителем, слугой, кем угодно. – Он поднял на меня глаза. – Это мое единственное желание.
Я смотрела на него сверху вниз. На этого невозможного, упрямого, бамбукового варвара.
– Это твое единственное желание?
– Да, госпожа.
Я тихо, с облегчением вздохнула.
– Встань. Не смущай людей.
Он поднялся. Я шагнула к нему, сократив расстояние до одного шага.
– Ты опоздал.
– Знаю.
– И будешь мне должен.
– Всё, что прикажете.
– Для начала объясни, куда делся император. Я не слышала, чтобы в Поднебесной сменился сын неба.
– Никуда не делся. Маску за эти годы удалось доработать, и она стала универсальной, ее можно носить по очереди нескольким доверенным людям. Иногда, госпожа, она будет ненадолго призывать меня обратно, но после этого я всегда буду возвращаться… если вы позволите.
– Что ж… Тогда идем. – Я развернулась к портовой улице. – У меня дела сначала в аптечной лавке, потом на пристани, а ты теперь мой телохранитель. Отрабатывай.
Он нагнал меня в два широких шага и пошел чуть позади. Было так… привычно и странно ощущать его силу за собственной спиной. Мы шли по по пыльным улицам в сторону реки, странствующая врачевательница и ее молчаливый защитник. Впереди нас ждала длинная дорога, полная неизвестности.
Но теперь мы шли по ней вдвоем. И где-то в глубине души, где раньше тлели остатки углей на старом ожоге, теперь медленно разгоралось пламя, которое не жгло, а грело.
Конец
