Текст книги "Десант из прошлого"

Автор книги: Эдуард Кондратов

Соавторы: Владимир Сокольников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава II
В ПУТИ

…Огромные, полные затаенной скорби глаза смотрели на Ингу Горчакову. Удивительные глаза… Казалось, они молили о свободе и в то же время в них светилось сознание безысходности и отчаяние. Инге почудился в них горький укор – ей, одному из двуногих чудовищ, посягающих на свободу мирных и добропорядочных обитателей океанских глубин.

Порыв ветра шевельнул короткую прическу девушки. Инга подняла руку, поправляя волосы. Ее движение было оценено пленником как начало агрессивных действий. Чтобы напугать врага, маленький осьминог надулся, его зеленоватая кожа посерела, потом почернела и вдруг заиграла красными, оранжевыми, розовыми переливами.

– Ребята, скорее сюда! – восторженно крикнула Инга.

Никто не отозвался: кроме двух матросов, склонившихся над шахматной доской, на юте никого не было. Но шахматисты сидели с наветренной стороны и не могли услышать Ингу.

Пожав плечами, она опять склонилась над аквариумом. Забившийся в угол спрут уже прекратил радужную игру. И вообще он уже порядочно надоел ей – сколько же можно, в конце концов, таращиться на обыкновенного моллюска? Инга сунула ноги в тапочки, встала, взяла с палубы аквариум и понесла его в кают-компанию. Поставив стеклянную банку на столик у иллюминатора, Инга хотела было вернуться наверх, но передумала.

– Костю проведать, что ли? – произнесла она, ни к кому не обращаясь.

Не обнаружив Феличина в его каюте, Инга прошла в конец кубрика и постучалась в дверь, украшенную табличкой «Лаборатория».

– Разумеется, да! – послышался мрачноватый голос Кости.

Войдя, Инга увидела его сидящим на корточках перед ворохом бумажных лент. Рядом, на полу, стоял пузырек с клеем.

– Все клеишь? – с иронией спросила Инга.

– Все клею, – с деланным оптимизмом отозвался Костя. – Такова уж наша ассистентская доля, ханум. Шеф страшно боится, чтоб нас с тобой безделье не испортило. А то вдруг эволюция вспять пойдет. Труд же – он облагораживает. Даже мартышкин труд… Ему, видишь ли, так удобнее анализировать…

– Ну, ну, ты не очень, – лениво сказала Инга, подходя к столику, заваленному эхограммами. – Конечно, ничего интересного, да? А ты сядь к самописцу, смени Степу Хрищенко. Глядишь, и наткнешься на впадину.

Феличин саркастически хмыкнул.

– Боюсь, что все они еще в порядке… образования. Ты, Инга, извини, я не сомневаюсь, конечно, в гениальности нашего шефа, но пора бы кое-что уже и найти. А? Ваше просвещенное мнение, товарищ ассистент?

Девушка не ответила. Разочарованно перебирая бумажные ленты с ровными – увы, до омерзения ровными! – эхограммами, она ловила себя на мысли, что Костя прав. По расчетам Андреева выходило, что где-то здесь, под днищем «Иртыша», должны пролегать новообразовавшиеся трещины в ложе океана. Но показания бесстрастного прибора говорили другое: дно ровное, как тарелка.

– А наш эхолот, он не того?.. – спросила Инга, заранее зная, какой последует ответ.

Феличин сделал большие глаза.

– Что ты, родная, что ты! Он же новейший, он же сверхвысокочастотный, он же Сан Михалычем усовершенствованный!.. Упаси бог, при нем такое брякнешь. На берег спишет. Утопит!

– Вибратор мог засориться, – заикнулась было Инга, но тут же махнула рукой:

– А, ладно… Увидим. Включи «Спидолу», что ли…

– Слушаю и повинуюсь, ханум! – Костя с наслаждением разогнул спину, взял с тумбочки транзистор и протянул его девушке.

– Весь мир к вашим услугам.

Инга прошлась по шкале, и в маленьком помещении стало тесно от какофонии шумов и звуков.

– Поджазовей найди, успокаивает, – посоветовал Костя, вытирая ладонью потный лоб.

Девушка не отозвалась: металлический голос диктора, рассказывавшего по-английски о каких-то «летающих блюдцах», привлек ее внимание.

– О чем это, Инга-ханум? – поинтересовался Феличин. – На высоких скоростях шпарит, не уловлю.

– Помолчи, – шёпотом оборвала его Инга, морща лоб.

Минуты через три, когда голос в приемнике сменился джазовой мелодией, Инга убавила звук.

– Чепуха, – равнодушно сказала она и поставила «Спидолу» на стол. – Но забавная: будто бы над Гавайями и еще в двух местах замечены «летающие тарелки». Еще о каких-то странных радиосигналах, сверхмощных, на волне 21 сантиметр…

– Что-о? – На широкоскулом, большеротом лице Константина Феличина отразилось веселое любопытство. – 21 сантиметр? Это же космическая волна! И откуда же эти великолепные сигналы? Оттуда?

Он показал пальцем в потолок и подмигнул Инге.

– Нет… как будто, – неуверенно пробормотала Инга. – А впрочем… Нет, врать не буду – не разобрала… Поймала только хвост передачи. А чего ради ты так развеселился? Чушь!

– Не ска-жи-те! – многозначительно хмуря мохнатые брови, произнес Костя. – А вдруг? Знаешь, ханум, я бы руку дал себе отрезать, чтоб дорогих братцев по разуму посмотреть. Хоть одним глазком. В общем, ты думай как хочешь, а я возьму и поверю: так интереснее. Тарелочки летают, космические сигнальчики, всякое такое… Прелесть! Трам-та-ра-рам-пам-пам!..

– А ну тебя! Со скуки шалеешь, что ли? Смотри, клей уронил. Эх!..

Пренебрежительно махнув рукой, Инга вышла из лаборатории.

Моторист Геннадий Коршунов служил в торговом флоте четвертый год, и еще не было случая, чтобы он лишал себя удовольствия поспать подольше после ночной вахты. Однако нынешний рейс заставил его изменить своей привычке спал теперь моторист на удивление мало. И причиной, тому было присутствие на «Иртыше» светловолосой и большеглазой научной сотрудницы.

Геннадий Коршунов был влюбчив. Правда, никто на «Иртыше», кроме сигнальщика Ивана Чепрасова, его закадычного друга, не догадывался об этом. Напротив, все считали его хладнокровным увальнем, для которого все женщины на одно лицо – будь то Марина Влади или рябая Тося – буфетчица из владивостокского «Якоря». И только Иван знал, что этот увалень непременно влюбляется чуть ли не в каждом порту. Впрочем, Иван знал и то, что сердечные раны у друга заживают быстро.

Услышав накануне отплытия о том, что среди трех научных сотрудников есть женщина, Геннадий пропустил это мимо ушей. По его представлениям, женщина-ученый могла быть не иначе как пожилой засушенной особой в очках и темном одеянии. Вот почему он сразу потерялся, когда столкнулся на палубе нос к носу с высокой привлекательной девушкой, которая, мило улыбнувшись, о чем-то его спросила. О чем, он так и не понял: ее живое, чуть скуластое лицо, ее низкий певучий голос повергли Геннадия в состояние кратковременного шока.

С тех пор прошло около двух недель плавания, и для Коршунова этого оказалось более чем достаточно. Ивану Чепрасову пришлось теперь в полной мере испить чашу друга – исповедника и советчика.

Сама Инга нимало не догадывалась о сердечных томлениях рыжего, широкоплечего моториста. Ей казалось естественным, что он готов часами просиживать в лаборатории. Коршунов неплохо знал радиоаппаратуру и не раз говорил Инге о своей любви к науке и особенно к морской геологии. Ей нравилось, что Геннадий близко к сердцу принимает интересы экспедиции, и она не могла взять в толк одного: почему Коршунов недолюбливает веселого и добродушного Костю Феличина.

Когда Инга, слегка раздраженная приевшимся кривлянием Кости, вышла из лаборатории и поднялась по трапу на верхнюю палубу, моторист, застенчиво улыбаясь, поспешил к ней навстречу.

– Привет, Гена, – дружелюбно сказала Инга, протягивая ему узкую ладонь. – Экий вы франт сегодня… Не жарко?

Коршунов смущенно одернул наглаженную форменку и только потом осторожно пожал руку девушке.

– Как у вас там… с эхограммами? – проговорил он, слегка запинаясь. – Нет еще показаний?

– Все то же, – уныло сказала Инга. – И вчера, и сегодня. А пора бы… Посидим, что ли?

Они уселись на бухту каната и несколько минут молчали, глядя на зеленоватый безмятежный океан. Потом Коршунов спросил:

– Я вот подумал сейчас… Может, ошибка у Александра Михайловича вышла? Океан – вон он какой громадный, немудрено и просчитаться. Из кабинета всего не ухватишь.

Инга сердито взглянула на моториста.

– Чудак вы, право! «Из кабинета»… Астрономы на бумаге планеты открывают – и не ошибаются. Если б вы, Гена, знали Андреева получше, не мололи бы ерунды. Он тысячи сейсмограмм изучил, прежде чем свою гипотезу выдвинуть. Тысячи! Говорят, что дно океана сейчас изучено только процентов на десять-пятнадцать. Немного, правда? А на деле это «немного» – десятки толстенных томов с описаниями, и все они Андрееву знакомы так, как нам с вами собственные паспорта. Да он еще пять лет назад мог публикацию с выводами сделать, а не поторопился: все проверял и перепроверял… Нет уж, ошибки быть не может. Другое дело – вся теория в целом…

Инга оборвала себя на полуслове. Коршунов, заметив, что этот разговор неприятен девушке, поспешил слегка изменить тему.

– А когда найдем всю эту… серию впадин, что дальше?

– Гена, вы повторяетесь, – скучным голосом сказала Инга. – Точно такой вопрос вы мне задавали вчера. Найдем – занесем на карту, потом сделаем сейсмический анализ слоев дна радиоакустическими буями. Помните, я вам рассказывала? Серия взрывов, регистрация преломленных волн и тэ пэ…

Коршунов кивнул. Опять наступила долгая пауза, Наконец моторист задумчиво произнес:

– Упорный он, ваш Андреев. Как носорог, смотри-ка…

– Знаете, Гена, – тихо отозвалась Инга, и ее большие темные глаза остановились на обветренном лице Коршунова. – Года четыре назад, когда я была еще студенткой, Андреев на лекции произнес между прочим фразу, которая запала в память. Он сказал, что грош цена человеку, если этот человек не сделал сегодня все возможное, что в силах был сделать. В этой фразе – весь Андреев, и я не знаю случая, чтобы он…

– Горчакова! Инга! Ур-ра-а! Нашли! Глуповато-радостная физиономия Феличина, чертом выскочившего на палубу, бумажная лента в его руке и сияние в глазах Степана Хрищенко – матроса, который нес сегодня вахту у самописца эхолота, были настолько красноречивы, что Горчакову и Коршунова будто ветром сдуло с канатов.

– Неужели? Костенька! Умница! – взвизгнула Инга и, бросившись к Феличину, с размаху влепила ему в загорелый нос поцелуй.

Геннадий вздрогнул и рассмеялся. Он ведь тоже был рад, ужасно рад за Ингу, за Андреева, за всех…

Глава III
ДЕЛА ГОСУДАРСТВЕННЫЕ

Ульман вышел из бара в самом скверном настроении. Скандал подействовал на него угнетающе, хотя за время, проведенное на острове, можно было уже привыкнуть и не к таким пустякам. Если уж ты плюхнулся в эту кашу, хочешь не хочешь, а изволь расхлебывать. Читай перед сном, как молитву, цитатник господина Карповского, лови каждое слово «великого фроянского вождя», усердно делай «взносы» и – помалкивай.

События последних дней выбили его из колеи. Чрезвычайное положение, объявленное на острове в связи с началом «космической кампании», запуск «тарелочек», подозрительная вспышка «матриотической» истерии – все это привело Курта в смятение.

Хуже всего, что его мучила совесть. Ведь он знал о готовящемся блефе с «пришельцами». И не только знал. Пресловутые «летающие тарелочки», вызвавшие панику в мире, были не чем иным, как его экспериментальными ионолетами. Как ни уверял он себя в том, что затея Карповского и Гейнца его не касается и что он только выполнял контракт и не мог предвидеть, чем обернется его командировка, сомнения одолевали. И теперь он все чаще возвращался к мысли: что-то он сделал не так.

Когда после короткого и в общем-то бесцельного пребывания в Англии и в Турции Курта привезли на остров, он сообразил, что основная его работа начнется именно здесь. Так и оказалось. Хотя создавать на голом месте крупные мастерские по сборке вертолетов – задача непростая, особых трудностей он не встретил. Необходимое оборудование было уже доставлено, его оставалось только смонтировать. Да и детали вертолетов изготовлять на месте почти не пришлось: все важнейшие узлы, выверенные и испытанные, имелись в избытке. Его, конечно, озадачила идея, размещения авиационного предприятия на необитаемом островке. Но это его не касалось, и он принялся за дело. Требование Вальтера заключить вертолет внутрь серебристого, диска показалось ему странным, но и только. Тем более что выполнить его было несложно.

Словом, у Курта нашлось достаточно времени, чтобы часть его посвятить прерванной работе – проблеме создания сверхскоростного ионолета.

Вот тогда-то его и поймал в мышеловку Гейнц, правая рука президента. Он вызвал Ульмана к себе и неожиданно предложил изготовить несколько десятков малогабаритных ионолетов, управляемых по радио и имеющих форму диска. Курт изумился: зачем понадобились его воздушные лилипуты? И тогда Гейнцг нимало не смущаясь, будничным тоном разъяснил: их миссия – одурачить людей, имитировать «летающие тарелочки».

Курт отказался. Гейнц хладнокровно выложил на стол контракт. Через минуту Ульман убедился, насколько искусно тот состряпан: практически он был обязан делать любые машины, в которых будет нуждаться авиакомпания. Курт попытался ухватиться за соломинку, сославшись на то, что патент на его ионолет приобретен «Гамбургер Альгемайне Люфтсистем». Вместо ответа Гейнц положил перед ним еще один документ. Ульман прочитал и вытаращил глаза: патент перекуплен международной авиакомпанией «Лозанна». И все-таки он еще некоторое время колебался, готовый впервые в жизни не выполнить контракт, нарушить слово. Но Гейнц тем же ровным тоном напомнил, что Ульман обязался не вникать в политические мотивы деятельности компании и его отказ равносилен разрыву контракта. Отсюда следует, что фирма Транке должна заплатить неустойку в сумме… Гейнц заглянул в контракт, быстро сделал подсчет на листке и протянул Ульману. Увидев цифру, Курт понял, что западня захлопнулась.

Ульман подчинился, успокоив себя тем, что независимо от целей авторов лжекосмического фарса он-то занимается настоящим делом – создает ионолеты. И все-таки в душе поселилось тоскливое ожидание чего-то мерзостного. Неистовая шумиха последних дней только усилила это предчувствие.

Сейчас, подходя к своему двухместному вертолету, стоявшему в центре площади, Ульман ощутил нестерпимое желание взять и улететь отсюда куда угодно, только бы совсем. Но на камуфлированных фроянских вертолетах внутреннего употребления дальше острова не улетишь. И он сам приложил к этому руку.

Подняв машину в воздух, Курт взял курс в сторону мастерских.

* * *

– Кто вам разрешил сократить обкатку? Я, кажется, вас спрашиваю… Потрудитесь отвечать, господин инженер!

На сменного инженера жалко было смотреть. Он стоял почти навытяжку, красный, потный, не решаясь сказать ни слова. Это еще больше злило Ульмана. Он не любил бессловесных.

– Какого черта вы молчите, Петерс? И до каких пор я буду прощать вам техническую бездарность? Нет, мое терпение лопнуло…

– Успокойтесь, Курт, – раздался сзади веселый голос. – Это я разрешил сократить обкатку.

Ульман обернулся. Лавируя между решетчатыми скелетами ионолетов, по мастерской шел господин Вальтер. Вот уж на кого не действовал тропический климат. Пухлое холеное лицо Вальтера было безукоризненно белым, словно выстиранное с содой.

– Вы? – Брови Ульмана возмущенно поползли вверх.

– Я. А что? Двигатель обкатан раньше. А контрольная обкатка – это же формальность. И потом… – Вальтер хитро подмигнул. – Мы с Петерсом больше не будем, даем слово!

Поймав на себе более чем красноречивый взгляд инженера, Вальтер едва заметно усмехнулся.

Ульман зло тряхнул головой и молча пошел на испытательную площадку. Вальтер не спеша двинулся за ним. У выхода Курт задержался, и Вальтер догнал его.

Ульман встретил его недобрым взглядом.

– У вас есть ко мне дело?

– Да, конечно. Собственно, я приехал за вами. Вы знаете, что сегодня собирается Высший совет республики? Будут обсуждаться итоги конкурса поэтов.

– Я ничего в поэзии не понимаю.

– Это не столь важно. Важно, что вы член совета республики и редко бываете на его заседаниях.

– А испытания?

– Пусть их проведет старший инженер.

Ульман внимательно посмотрел на Вальтера и понял: спорить бесполезно.

«С ума они посходили, что ли? – подумал он. – Бросить испытания ради… Ну и балаган…»

* * *

Если бы эти слова мог услышать господин президент, он бы, несомненно, глубоко огорчился. Демократичность государственного строя республики Фрой была для Сержа Карповского предметом особой гордости. В самом деле, где на земле найдешь государство, которым управляют представители высшей касты человеческого интеллекта – ученые и поэты? Больше того, все семь членов совета – три ученых, три поэта и сам президент – в любой момент могли быть свергнуты с республиканского Олимпа по первому же требованию рядовых фроянцев. Каждый житель республики был вправе претендовать на президентское кресло: для этого ему стоило лишь собрать в свою пользу 70 процентов голосов жителей острова. А чтобы заменить собою любого из членов совета, требовался совсем пустяк: нужно было всего лишь доказать, что в науке или в поэзии ты более компетентен, чем тот, на чье место притязаешь.

Такой прецедент в жизни республики был лишь однажды: Паоло Пирелли, остроглазый нахальный итальянец с Разгрузочной Площадки, добился своего, публично бросив вызов и затем побив в поэтическом турнире «самого» Стефана Арниста, которого считали на острове мэтром. На места ученых пока что никто не посягал.

Вот уже полтора года «большая семерка» вершила в республике законодательную власть. Правда, обязанности ее не были чересчур обременительными: члены Высшего совета никогда не принимали законченных решений. Они ограничивались, как правило, тем, что вносили предложения. Истинную ценность их определял Объективный Анализатор – большая логико-информационная вычислительная машина, электронная память которой была начинена всевозможными сведениями о правилах и принципах жизни республики. Злые языки поговаривали, что этот Анализатор не столь уж и объективный, ибо его решения подозрительно часто совпадают с мнением господина президента. Но злые языки – это всего лишь злые языки.

Занимаясь поистине высокими материями – разработкой философских и идейных концепций республики, подготовкой и проведением конкурсов, определением степени матриотичности фроянцев, – члены «большой семерки» на своих заседаниях почти не касались прозаических, будничных проблем жизни острова. Ими ведали помощники президента – господин Вальтер – координатор по науке, и господин Гейнц – координатор по работам. Этим двум, а также красивой японке мисс Судзико Окато, личной секретарше Карповского, позволялось присутствовать на заседаниях Высшего совета. Гейнц почти не пользовался привилегией: ему, человеку, который непосредственно руководил и строительством, и портом, и финансами, и, наконец, Когортой хранителей, не часто удавалось выкроить время для участия в обсуждений важнейших государственных проблем. Вальтера члены совета видели гораздо чаще, хотя островная «мимикрия», за которую он отвечал, доставляла ему немало каждодневных хлопот. Молодая японка – «моя неэлектронная память», как однажды пошутил Карповский, бывала на заседаниях совета всегда. Она вела протоколы.

Участие в работе Высшего совета отнимало у Курта Ульмана немного времени: «большая семерка» собиралась крайне редко. Тем не менее, даже редкие заседания он переносил с трудом и весь остаток дня ходил с противным ощущением, будто он искупался в помойной яме. Особенно претили ему поэты. Даже Алека Ольпинга, полупьяного, крикливого, бесцеремонного, он мог стерпеть: все-таки Ольпинг был в науке незаурядной величиной, талантливым и смелым кибернетиком-экспериментатором. Но Янчес!.. Выживший из ума мистик, старый истеричный рифмоплет… Или этот нагловатый примитив Пирелли – типичный потребитель, который всегда чует носом жареное: в сковороде ли, в поэзии – такому все равно. А бездарный болтун Хансен?..

Да, только Брэгг, один лишь Джонатан Брэгг… Конечно, и он не без греха – излишне общителен, для своих лет несколько легкомыслен. И все-таки седовласый биолог достоин уважения. Настоящий ученый.

Проклятье! Неужели и сегодня придется проторчать здесь три часа?

* * *

Задрав голову, Гейнц стоял у раскрытого окна и смотрел, как на площадь плавно опускается небольшой вертолет. Увидев вышедших из него Вальтера и Ульмана, Гейнц подошел к двери.

– Пригласи ко мне господина Вальтера, – сказал он скучающему у окна охраннику.

Вскоре за дверью послышались неторопливые шаги.

– Скажите, Вальтер, – произнес Гейнц, с видимым неудовольствием поглядывая на вошедшего в кабинет координатора, – чего ради Ульман притащился сюда?

– Простите, Гейнц… По-моему, вы знаете, – удивленно изогнув бровь, спокойно ответил Вальтер. – Сегодня Высший совет. Заседание назначено давно, и не было причины его отменить. Надо же соблюсти, так сказать…

Щека Гейнца дернулась. Он прищурил бесцветные глаза.

– Пожалуй, теперь уже не надо…