Текст книги "Десант из прошлого"

Автор книги: Эдуард Кондратов

Соавторы: Владимир Сокольников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава VIII
ПОЗЫВНЫЕ «К – М – К»

Сухощавая мускулистая рука потянулась к блестящей кнопке.

– Слушаю, господин Колман, – раздалось из селектора.

– Стив, вы говорили, есть что-то от Гейнца. Принесите…

Через несколько секунд створки двери раздвинулись и в комнату проскользнул маленький остролицый человек с черной папкой под мышкой. Положив ее на стол, он исчез так же бесшумно, как и появился. Сегодня бумаг было меньше обычного – всего с десяток отпечатанных на машинке листков.

Едва взглянув на верхний листок, Колман отложил его в сторону и принялся внимательно изучать следующий, заполненный цифровыми выкладками. Жирно подчеркнул красным карандашом несколько чисел, на полях размашисто поставил вопросительный знак. Затем придвинул папку поближе, быстро перелистал остальные бумаги. Найдя нужную, положил перед собой, торопливо пробежал глазами и выпрямился.

Слава богу, все случилось именно так, как он предполагал. Волнения Гейнца имели, конечно, под собой почву: если бы комиссия экспертов была создана и если бы к ней, чего доброго, подключились проныры из ООН, делу угрожала бы реальная опасность. Интерес, который внезапно проявила служба экономической информации к некоторым неосторожно сделанным заказам в промышленных центрах Юга, не мог не тревожить Колмана. Интерес этот мог вызвать официальное расследование, и к тому уже шло. Пришлось принять самые энергичные меры, чтобы устранить опасность, и все же был момент, когда Тур Колман чуть не дал команду к отступлению. К счастью, тогда он сумел преодолеть приступ малодушия и выиграл: сработали его испытанные пружины, и руководство службы отнеслось к сигналам ревностных чиновников с нужным безразличием.

Колмана вывела из задумчивости часто замигавшая на столе красная лампочка. Он ткнул клавишу селектора.

– Что еще, Стив?

– Только что принята радиограмма. Гриф «К – М – К».

– Отлично. Жду.

Через минуту он уже держал перед глазами голубоватый листок с расшифрованным текстом.

«Ульман, Брэгг прибыли. Ольпинг требует дублировать список 34. Ускорьте отправку строителей. Желателен приезд Карповского. Север благополучен.

Вальтер».

Часть третья
РЕСПУБЛИКА ФРОЙ

Глава I
«ПОЧЕТНО И ПРИБЫЛЬНО»

Мучительно хотелось пить. И совсем не хотелось вставать. Бутылка с шипучкой стояла на столике, в двух шагах, но Мартин чувствовал, что лень, охватившая его, неодолима. Она превратила младшего наставника созидателей жилищ в безвольное существо.

– Черт знает что, – вяло прошептал Мартин О’Нейл. В эту минуту он искренне презирал себя.

Тоненький солнечный луч, пробившийся сквозь планки жалюзи, неторопливо подкрадывался к лицу О’Нейла. Лежа на боку, Мартин чуть приоткрыл глаз и наблюдал за ним. Чтобы как-то дисциплинировать себя, он твердо решил подняться с кровати, когда луч доползет по подушке до кончика носа. Но в глубине души О’Нейл вовсе не был уверен, что встанет.

Сегодня было много работы. Больше, чем когда бы то ни было. Пришлось заново штукатурить фасад Дома услуг. Сменный наставник Сэм Эрфилд вчера здорово напартачил – не миновать ему теперь СП – серьезного предупреждения. Могут приписать и антиматрию. «Вкладчиков» в республике хоть отбавляй, донесут – глазом моргнуть не успеешь.

Перед глазами О’Нейла неожиданно всплыло узкое, безбровое лицо штукатура Симмонса, мерзавца, каких мало. Этот тип способен на отца родного донести, лишь бы заполучить матрию. Хвастает, что у него их уже шесть, и мечтает попасть в матриоты второго класса. Соблазн велик: округлится счет в банке, два выходных, прогулка в Уголок Радостей.

И все же Мартин ему не завидует. Упаси бог. Стараться для Духовной Копилки он не станет. Если уж зарабатывать матрии, то не «взносами».

Раздражение, вызванное воспоминанием о Симмонсе, сыграло тонизирующую роль: О’Нейл почувствовал, что сейчас он, кажется, все-таки поднимется с кровати. Ага, вот и солнечный лучик подает сигнал. Ну-ка, р-раз!..

Мартин рывком поднялся на ноги. С хрустом потянулся. Подошел к столику, с наслаждением осушил стакан лимонада, закурил.

А дальше?.. Что делать дальше?.. Дома он не усидит. Признаться, за два года жизни в республике Фрой ему в печенки въелась эта стандартная комнатка с пластмассовой мебелью. «Простота против роскоши» – этот лозунг, выдвинутый президентом Карповским и даже вписанный в Декларацию Благоденствия, был по вкусу О’Нейлу. В принципе он был вполне солидарен с президентом, который считал, что вещи затеняют индивидуальность человека и что на стандартном фоне личность проявляется отчетливей и ярче. И все же в последнее время Мартин нет-нет да и ловил себя на мысли: он бы совсем не прочь иметь перед глазами хоть что-нибудь такое, что отличало бы его комнатку от сотен других.

Итак, О’Нейл, вперед, на волю! Маршрут известен: сначала в бар «Гражданское чувство», потом полчасика у игрального автомата, а затем, как всегда, на площадь Ликования, там есть чем поразвлечься.

Вынув из кармана комок смятых фролингов, О’Нейл меланхолично посмотрел на них, но пересчитывать не стал – сунул деньги обратно и шагнул к выходу.

* * *

Еще час назад территория Городка Умельцев выглядела почти пустынной. Только изредка с площади Гармонии с глуховатым рокотом лениво поднималось плоское серебристое тело рейсового вертолета, который держал курс на фабрику Опор и Оснований либо на Восточный пляж. Послеполуденный зной, плотным одеялом придавивший республику, заставил фроянцев попрятаться в свои пронумерованные домики-близнецы, С двух до четырех часов пополудни жизнь на острове замирала, наступал штиль. Но ровно в шестнадцать педантичный радиоинформарий, установленный во всех квартирах республики, сочным баритоном объявлял:

«Внимание! Внимание! Шестнадцать ноль-ноль. Выход на работу вечерней смены. Счастливого труда, свободные фроянцы!»

Потом очень громко звучал гимн Радости, и фроянцы, занятые во второй смене, чертыхаясь и обливаясь жарким потом, выползали из своих жилищ, похожих на маленькие доты.

Закрывая стеклянную дверь домика номер двести четырнадцать, Мартин О’Нейл услышал за спиной знакомое: «Внимание! Внимание!..» Его это напоминание не касалось – сегодня он уже отработал свое. Но соседи, негр Бостон из двести шестнадцатого и португалец Ферейра из двести семнадцатого, уже торопливо шагали по тропинке к площади Гармонии.

– Хэлло, Март! Ты тоже? Скорее!

Радостно осклабясь, негр помахал рукой. Симпатичный парень этот Бостон.

– Нет!.. – Мартин покачал головой. – Я с утра.

Негр завистливо закивал – да, мол, хорошо тебе, О’Нейл, – и прибавил шагу. Он очень спешил: видно, хотел успеть на первый вертолет. И все же не удержался, чтоб не похвастать:

– А я, Март, завтра выходной! Ведь здорово, а? Ох, и гульну же я – ой-ой!..

Последние слова он выкрикнул, уже скрывшись за ярко-сиреневым, густо разросшимся кустарником. Необычная окраска буйной растительности, кольцом опоясавшей обе площади – Гармонии и Ликования, – теперь уже не резала глаз О’Нейлу, как некогда. Он успел привыкнуть и к сиреневым кустам, и к светло-бирюзовым чащобам огромных папоротников. Сухопарый профессор-англичанин со своими помощниками придал этой части островной флоры фантастический причудливый вид. Мартин от кого-то слыхал, что примерно такая расцветка растительности должна быть на Марсе, если, конечно, там вообще что-либо растет.

Каждый раз, возвращаясь на рейсовом вертолете со строительной площадки и подлетая к городку Умельцев, он испытывал странное ощущение нереальности. Два четких, блестящих на солнце оранжевых круга в обрамлении мохнатых голубовато-фиолетовых кружев, серебристые диски «летающих тарелочек» – все это порождало иллюзию того самого «внеземного пейзажа», созданием которого был озабочен Высший совет республики. Это впечатление «инопланетности» усиливалось в минуты тревог, когда резкий вой сирен заставлял людей прятаться в домах и зарослях, а рейсовые вертолеты – немедленно опускаться на землю. И только кибернетическим «друзьям» не надо было в это время маскироваться. Напротив, вой сирены вызывал их активность. Множество темно-зеленых, отливающих металлом крабовидных существ, суетливо бегавших на своих длинных суставчатых ногах по оранжевым площадкам, – вот и все признаки жизни, какие мог бы заметить случайно или не случайно пролетавший над островом наблюдатель.

Такой маскировке, или «мимикрии», как называл ее в своих речах президент Карповский, здесь придавалось огромное значение. Спрятавшись под гримом «пришельцев», жители маленькой островной республики всеми силами и всеми средствами пытались хотя бы на время пресечь попытки остального мира вмешаться в ее жизнь. Конечно, ни одна тайна не может быть вечной – в свое время и существование республики Фрой перестанет быть секретом. В недалеком будущем перед глазами человечества предстанет образец самого демократического и подлинно свободного государства, подданные которого пользуются всеми благами жизни и чувствуют себя самыми счастливыми из смертных. Но сейчас это время еще не настало. Нельзя сбрасывать с республики ее маскарадный костюм до тех пор, пока на острове не завершены работы по его благоустройству, пока не принята Конституция, над созданием которой углубленно работает и Высший совет, и сам президент. Впрочем, большинство основных ее положений уже хорошо известно фроянцам: каждому выдана маленькая книжечка с выдержками из будущего Кодекса Свободы и Счастья. Кроме того, об этом же вещают красочные плакаты, развешанные в рабочих городках вдоль тропинок и между домами. Увидеть их с воздуха невозможно, зато взгляд прохожего неминуемо встречает их пламенные строки:

 
    ВЕЛИКОЕ СЧАСТЬЕ БЫТЬ РАВНЫМ СРЕДИ РАВНЫХ!
                ЧЕЛОВЕК! НАКОНЕЦ ТЫ СВОБОДЕН!
                    ПОЧЕТНО И ВЫГОДНО
                                  БЫТЬ МАТРИОТОМ,
                     ВНОСЯЩИМ В КОПИЛКУ
                            ПОСИЛЬНУЮ КВОТУ!
 

Последняя надпись встречалась особенно часто – в республике Фрой матриотические чувства ценились превыше всех других качеств. Получение матрии – особого жетона, вручаемого за заслуги перед республикой, сопровождалось некоторым округлением личного банковского счета и внеочередным выходным. Десять матрий давали право на звание матриота второго класса, то есть почетного республиканца с двумя нерабочими днями еженедельно. За особые, выдающиеся заслуги матриот второго класса мог быть переведен в первый класс, что давало ему право участвовать (без права решающего голоса) в работе Высшего совета республики.

У Мартина О’Нейла имелась лишь одна матрия, полученная в награду за умелую организацию работ на строительстве Административного корпуса. Но людей, подобных Мартину, заработавших свои матрии через сектор Добрых Дел, было на острове немного. Гораздо проще было отличиться внесением «взноса» в Духовную Копилку республики. Лозунг

В НАШЕЙ СЕМЬЕ НЕТ ТАЙН И СЕКРЕТОВ!

был одним из популярнейших. В речах президента, на заседаниях совета, на народных собраниях – всюду звучал призыв пополнять Копилку, или, другими словами, составлять «коллективное досье» республики. Каждый матриотически настроенный фроянец обязан делать «взносы» – сообщать о малейших проявлениях антиреспубликанских настроений. Если его «взнос» представлял определенную ценность, наградой ему была матрия. Человек же, позволивший себе неодобрительно отозваться о республиканских порядках либо совершивший нематриотический поступок (например, недостаточно быстро спрятавшийся во время тревоги), получал СП – серьезное предупреждение. Вторичное нарушение матриотических норм республики каралось уже антиматрией, чреватой материальным и моральным ущербом – штрафом в размере двухнедельного жалованья и лишением права в течение месяца посещать Уголок Радостей. Высшей мерой наказания была высылка с острова. Так поступали, например, с теми, кто в нарушение главной заповеди республики пытался установить связь с «остальным» миром или хотел сообщить «туда» что-либо о себе. С них брали честное слово, что они не раскроют тайны острова, давали им небольшую сумму и… навсегда прощай, республика Фрой!.. Эта участь постигла некоторых друзей О’Нейла – например, Джима Хована – того самого долговязого угрюмого парня, который вместе с ним потел на идиотском экзамене. За попытку познакомиться с матросами танкера, привозившего на остров бензин, грузчик Джим Хован решением Высшего совета был приговорен к высылке. Контракт с ним был расторгнут, и однажды ночью (суда приходили и уходили, как правило, по ночам) Джим исчез.

Сейчас, наверное, он, как и два года назад, бродит по раскаленным мостовым – безработный и нищий. Кто заслужил матрию на костях Джима, осталось для О’Нейла тайной.

Мартин не одобрял как саму идею Духовной Копилки, так и людей, охочих делать в нее матриотические «взносы». Но свои соображения на этот счет он держал при себе: упаси бог, если кто узнает, что ты посягаешь – даже мысленно – на самый священный институт республики. Принцип «единой семьи без секретов» считался на острове одной из основ фроянской демократии, и замахиваться на него было не только опасно, но и бессмысленно.

А в целом младший наставник группы созидателей жилищ Мартин О’Нейл относился к общественно-политическому устройству республики Фрой вполне терпимо. На острове не существовало безработицы, все без исключения республиканцы получали высокую заработную плату – одинаковую как для президента, так и для последнего грузчика. Это равноправие льстило самолюбию, оно убедительно свидетельствовало о справедливости и подлинной демократии, царящих в республике. Каждый фроянец был волен распоряжаться своим заработком как ему заблагорассудится, но все до единого предпочитали брать на расходы примерно от одной десятой до одной двадцатой части заработанных денег. Остальные откладывали в банке. Это объяснялось, во-первых, тем, что фролинги почти не на что было тратить – пища, спиртное, одежда стоили до смешного дешево. Второй и, пожалуй, главной причиной любви к лицевому счету были неслыханные проценты, – 40 годовых! – начисляемые на капиталы вкладчиков. Таким образом, по истечении контракта каждого из фроянцев можно будет назвать маленьким капиталистом: такими внушительными станут накопления. И те, кто пожелает вернуться к себе на родину, будут в состоянии открыть там свое собственное дело.

Вполне естественно, что Мартин О’Нейл, в жизни которого постоянная нужда была понятием обыденным, не мог не одобрять финансовой политики, проводимой в республике. Как и все прочие, он с легким сердцем предоставлял банку право распоряжаться своими деньгами. В этом пункте государственные интересы республики и его личные устремления находились в полном согласии.

* * *

Подходя к площади Гармонии, Мартин обратил внимание на скрюченную фигуру в полосатой форме хранителей покоя. По прядям ярко-рыжих волос, торчащих из-под пробкового шлема, и по узкой, костлявой спине он узнал Патрика Маклейна, разбитного парня, одного из немногих хранителей, с кем О’Нейл был хорошо знаком. Патрик шарил в траве, нелепо взмахивал руками и вполголоса ругался. В двух шагах от него валялся увесистый жезл Миролюбия, напоминающий резиновую дубинку, насаженную на гибкий стальной прут. А поодаль, в кустах, поблескивал металлом «друг ОА-14», один из роботов-пауков, которые находились в ведении хранителей.

Маклейн обернулся к Мартину. Его лицо, красное от жары и злости, перекосила гримаса.

– А-а… Чтоб ее!..

Он выругался и, поднявшись с колен, сунул под нос О’Нейлу маленькую пластмассовую коробку с крышкой, усеянной разноцветными кнопками.

– Видишь, отскочила одна… Проклятая!..

В самом деле, подушечки одной из кнопок не хватало.

– Ты знаешь, какой у меня шеф? – раздраженно продолжал Патрик. – Сволочь! Он меня в гроб загонит. Как стал старшим ревнителем, так будто подменили. Был человек – теперь пес.

– Ну, ладно, ты… Давай вместе искать, – добродушно сказал О’Нейл, опускаясь на четвереньки.

Раздвигая руками траву, отбрасывая сухие ветки, Мартин время от времени косился на замершего «друга». Стальной цилиндр на длинных членистых лапах был неподвижен, и только слабое мерцание глаза говорило о том, что «друг ОА-14» включен.

– Есть! Держи!

Мартин торжественно поднес ладонь к носу взмокшего хранителя. На ладони отливала перламутром серенькая кнопка.

– Уфф!.. Спасибо, дружище, выручил… А то бы мне…

– Что, важная штучка? – Мартин с любопытством взглянул на коробочку.

Патрик загорячился.

– У! Еще бы. Это же… Как его там?.. Ну, коробка дистанционного управления вон этим чертом… Видел, как они шпарят на площадь, когда тревога? Нажму я красную кнопку – он и давай чесать на своих шести… А синяя кнопка – значит домой, назад. Понял?

– А эти вот, серенькие, рядом со стрелками… Они зачем?

– Тс-с! Помалкивай… – Патрик огляделся, не слышит ли его кто, и продолжал уже шепотом: – Нельзя говорить, понял? Тебе как другу скажу, коли уж выручил ты меня. Стрелки – они указывают направление действия, понял? А кнопки возле стрелок – в атаку, значит, круши, «друг», направо, прямо или налево – какую нажму.

– Кого это… круши? – удивленно переспросил Мартин.

– Кого, кого! – сердито зашипел Маклейн. – Людей, конечно, врагов. Вдруг заваруха начнется. Или нападет кто. Жезлы не помогут – «друзья» выручат… Ха! Он хохотнул и больно хлопнул Мартина по спине. О’Нейл поежился и кисло улыбнулся:

– Ну, я пойду. Выпить хочу маленько. А ты как?

– Что ты! Дежурство, понял? Ну, давай, давай, хлебни там за меня…

– Пока! – Мартин махнул веселому хранителю и вразвалку направился к бару «Гражданское чувство», который прятался под голубой паутиной лиан в нескольких метрах от кромки площади Гармонии.

* * *

– Старина!

Мартин поднял над головой палец и многозначительно взглянул на коренастого бармена. Тот понимающе кивнул:

– Сейчас, минутку.

Навалившись грудью на столик, Мартин, казалось, внимательно рассматривал на свет широкую рюмку из дешевого стекла. Сейчас ему нальют третью, но и она вряд ли поможет по-настоящему встряхнуться. Беспокойство, вызванное разговором с Патриком, не проходило. Он боялся представить себе картину, на которую намекнул рыжий хранитель: безжалостные стальные пауки вгрызаются в толпу, рвут тела на части. Нет, не может быть!

– Пожалуйста…

Смуглая рука протянулась откуда-то из-за спины, поставила перед ним рюмку коньяку и исчезла. О’Нейл, не оборачиваясь, кивнул.

Проклятые машины!.. Везде. А ты, козявка, прислуживай им, подлаживайся, угождай. Даже на этом островке они хозяева. Как и всюду. Тот же Объективный Анализатор. Ну, что он, в сущности, такое? Ящик, набитый лампами и проводами. А верят ему больше, чем самому Высшему совету. Он ведь «объективный», не то что люди. Вот и решает: одному – матрию, другого – как щенка, с острова. А теперь еще эти. Думал – безобидные паучки, для маскировки. А они, оказывается, тоже против людей. А зачем все это? На кой черт выдумывать себе новые беды?

– Свободно?

Мартин поднял глаза: перед ним стоял смуглый черноволосый человек лет сорока. Лицо его, нервное и злое, было знакомо Мартину.

– Да, свободно, – сказал он и сразу же вспомнил: этого человека зовут Ульман. Кажется, он ученый, какая-то шишка в мастерских, где делают «летающие тарелочки».

Ульман заказал коктейль и, вынув из нагрудного кармана блокнот, стал делать в нем торопливые, небрежные пометки. На О’Нейла он больше не взглянул.

«Вот он, пожалуйста… Аристократия мозга», – неприязненно подумал Мартин, искоса разглядывая Ульмана.

Вдруг ему пришла в голову неплохая идея: спросить у этого человека, что думает он, верный служитель науки и непосредственный создатель машин, о своем деле. До сих пор О’Нейлу не приходилось беседовать с учеными, а сейчас момент был как нельзя более удачный: где и поговорить, как не в баре? Правда, они не знакомы, но что за беда?

Мартин кашлянул и шевельнулся, однако Ульман не обратил на это внимания. Мартин кашлянул громче. Ульман поднял голову, мельком взглянул на него и снова углубился в блокнот.

– Простите, что помешал… – Мартин помедлил, но, видя, что его сосед наконец-то оторвался от своих заметок и выжидательно смотрит, решительно закончил: – Вы ученый, господин Ульман, я вас знаю. Меня зовут О’Нейл, я техник-строитель, то бишь, по-нашему, младший наставник… Хочу с вами поговорить кое о чем таком…

– Кое о чем или о чем-нибудь? – грубовато перебил его Ульман. – И непременно со мной?

Насмешка, прозвучавшая в его голосе, не могла не задеть О’Нейла. Но он решил не отступать.

– Да, непременно с вами. Потому что вы – один из них.

– Что это значит – один из них? – прищурился Ульман. – Кто это – они?

– Ученые, – злорадно пояснил О’Нейл, довольный, что задел его за живое. – Изобретатели и великие умы…

Они, то есть вы, – те самые люди, о которых трубят, как о благодетелях человечества. И которым на самом деле наплевать на людей.

В глазах Ульмана промелькнуло любопытство:

– Чем же они провинились перед вами, господин ходатай от человечества? – с интересом спросил он.

И тогда О’Нейл, торопясь, путаясь и повторяясь, изложил собеседнику мысли, которые сегодня не давали ему покоя.

Ульман слушал не перебивая. Лицо его не выражало ни одобрения, ни осуждения – оно было скучающе бесстрастным. Похоже было, что Ульман терпеливо ждет, когда его собеседник кончит свои бессвязные разглагольствования и оставит его в покое.

– Вот и все. Выложил, – уже досадуя на себя, закончил Мартин. – Нравится вам это или нет – неважно. Я так думаю – и точка…

Рывком подвинув к себе рюмку и расплескав при этом коньяк, он хотел было осушить ее, но удержался: накачаться он еще успеет. Надо послушать, что ответит ему этот человек.

Минуты три Ульман молчал, устремив неподвижный взгляд на дотлевающую в пепельнице сигарету. Потом медленно поднял голову и взглянул в лицо О’Нейлу. В его глазах не было и тени насмешки, которую Мартин ожидал увидеть.

– Маленькая правда, – сказал он задумчиво и серьезно. – Маленькая, очень человеческая и… убогая. Ей уже триста лет, не меньше. От луддизма до наших дней. Проклятия машинам и жалостливые стенания: «Ах, где вы, добрые старые времена!». Нет О’Нейл. Никуда не денешься, ничего не попишешь. Человек не может не мыслить, не искать, не придумывать. Наука неуправляема. Она, как поток, как стихия. Она ворочает историей, именно она – наука, а вовсе не политика. Все социальные идеи – это щепки и мусор, который болтается на поверхности. Впрочем… – Ульман на мгновение задумался, нервно куснул губу и продолжал: – Точнее так: металлорежущему станку все равно, в какой цвет он окрашен – в красный или голубой. Краска облезет, а станку хоть бы что. Он режет металл – и все тут. Наука – разогнавшийся экспресс, который несет нас в будущее. И что там, в будущем, – свет или мрак – мы, О’Нейл, не можем знать: наше дело подбрасывать в топку уголь…

Мартин озадаченно смотрел на ученого: такой поворот разговора оказался неожиданным. То, что говорил Ульман, было и красиво и как будто убедительно, но…

– Нет, господин Ульман, – произнес он, и в голосе его прозвучала обиженная нотка. – Выходит, мы, люди, ни больше ни меньше, как прислужники у дьявола, как вы его там ни зовите, наукой ли, прогрессом или еще чем. Однако же с ядерным оружием совладали. Выходит, мы не только кочегары, но иногда и машинисты на вашем экспрессе, так?

– Видите ли… – Ульман скептически усмехнулся, но в этот момент, заглушая пьяную разноголосицу бара, раздались бравурные звуки фроянского гимна, и на стене, прямо над головой бармена, засветился голубоватый овал телеэкрана.

– Приветствую вас, дорогие мальчики, – обворожительно улыбнулась с экрана Жаклин, самая миловидная дикторша фроянской телестудии. – Помолчите, друзья, минутку, слышите? С вами будет говорить наш славный парень, наш президент!.. Тс-с!..

Жаклин сделала большие глаза, кокетливо приложила тонкий пальчик к губам и исчезла. Ее место на экране занял крупный моложавый человек с безукоризненным блестящим пробором.

– Хэлло, друзья мои, – бодро начал он, улыбаясь во весь рот. – Я рад встрече с вами, свободные фроянцы, рад и счастлив, что сумел выкроить кусочек времени для откровенной беседы. Думаю, что вы не заскучаете и не уснете….

В баре раздался одобрительный смех. Все смотрели на экран, разговоры стихли.

– Вы знаете, друзья мои, что очень скоро мы с вами примем нашу Конституцию, – уже серьезно продолжал Карповский. – Свод законов нашей свободной республики Фрой. Каждый фроянец вправе считать себя ее соавтором – ведь правила нашей жизни создаем мы все, весь наш маленький счастливый народ. Сегодня я хочу побеседовать с вами об одной из наших главных заповедей…

Ульман отвернулся от экрана.

– Господи, опять его понесло, – желчно пробормотал он.

– Мне и самому надоело все это, негромко сказал Мартин, кивнув в сторону телеэкрана. – Трижды в неделю. Осточертеет.

Ульман утвердительно качнул головой.

– …Напомнить еще раз отличные стихи Паоло Пирелли, победителя июньского конкурса фроянских поэтов, – энергично продолжал Карповский. – Вот они…

На несколько секунд на экране ярко вспыхнули мерцающие слова:

 
ДЛЯ ВСЯКОГО ДЕЛА
   НУЖЕН УМЕЛЫЙ.
ВСЕ МЫ – СУСТАВЫ
   ЕДИНОГО ТЕЛА!
 

– Да, именно «суставы единого тела», – горячо подхватил президент, вновь появляясь в кадре. У нас нет безработицы, у нас не может быть лишних и ненужных, организм республики так же гармоничен и целесообразен, как гармонично и целесообразно самое прекрасное создание природы – человек. Каждый знает свое место, свою работу, свою задачу, и разве что только безумный и беспутный может хотеть чего-либо другого. Глазам – смотреть, ушам – слушать, сердцу – гнать по телу кровь… Так распорядилась мудрая природа, и если бы кто-либо из вас вдруг пожелал слушать музыку, как кузнечик, ногами, вряд ли бы из этого что-либо получилось…

Краснолицый белесый блондин, сидевший через два столика от Мартина и Ульмана, визгливо захохотал.

– Вот шпарит! Умница! – воскликнул он и обвел бар ликующим взором. Он был заметно пьян.

А президент говорил все энергичнее:

– И мы, не только Высший совет и я как президент, а все мы, матриоты-фроянцы, должны стремиться к сохранению трудовой гармонии в нашей республике. Это ничуть не ущемляет свободу личности. Но если уж ты осознаешь себя частицей единого организма, то…

Карповский сделал эффектную паузу, и на экране снова вспыхнула надпись:

 
ЗНАЙ СВОЕ МЕСТО,
БЕЗ ДЕЛА НЕ СТОЙ,
ЧТОБ ПРОЦВЕТАЛА
РЕСПУБЛИКА ФРОЙ!
 

Дальше ни О’Нейл, ни Ульман не слушали президента. Инженеру все больше нравился скуластый, с перебитым носом ирландец. Сначала он показался недалеким работягой, подцепившим несколько примитивных идиллических идеек. Мало-помалу Ульман убеждался, что О’Нейл далеко не глуп.

И только когда под круглыми сводами бара опять грянули звуки гимна, Ульман и О’Нейл вздрогнули и, будто сговорившись, разом оглянулись на потухший экран.

– Ах, какая жалость, – протянул Ульман. – Как много мы потеряли…

Мартин шутку не подхватил. Он настороженно смотрел на широкоплечего верзилу, который медленно приближался к их столику. На плоском лице верзилы рдели пятна, маленькие голубые глазки глядели вызывающе.

Остановившись за спиной Ульмана, он сжал его плечо шерстистой лапой:

– Ты смеялся… Смеялся над нашим президентом, гнида… Я видел!..

Резким движением плеч Ульман хотел было сбросить руку белобрысого, но тот вцепился крепко.

– Убери руку! – бледнея от гнева, негромко произнес Ульман. Глаза его недобро сузились, пальцы сжались в кулак.

О’Нейл понял, что скандала не миновать. Из-за соседних столиков на них уже пялились, кое-кто даже привстал, чтобы лучше видеть.

– Ты смеялся над президентом, – упрямо повторил верзила. – И я, Бенджамен Хилл, заставлю тебя, собака, пожалеть об этом, слышишь?

Медлить было нельзя: еще секунда – Ульман ударит наглеца, и тогда начнется черт знает что. Поднявшись с места, Мартин перегнулся через стол и ловко, как кот лапой, хлестнул верзилу ладонью по щеке. Тот оторопело отшатнулся, выпустив плечо Ульмана.

– Убирайся, подонок, – угрожающе прошипел О’Нейл. – Считаю до трех, и если не исчезнешь…

– Ах ты, коротышка, – задохнулся от ярости верзила. – Да я тебя…

Сцена, которая разыгралась в следующую минуту, напоминала финальный момент корриды. Нагнув голову, как разъяренный бык, Хилл кинулся на своего обидчика. Но бывший боксер О’Нейл оказался отличным торреро: молниеносно отскочив в сторону, он пропустил противника мимо себя, а затем, когда тот снова кинулся в атаку, скользнул на мгновение ему навстречу и тотчас же отпрыгнул. Никто в баре толком не понял, что произошло, все лишь увидели, как верзила, нелепо всплеснув руками, медленно упал, сначала – на колени, а потом – ничком, глухо стукнувшись головой о пластмассовый пол.

– Браво!

– Чистый нокаут!

– Аи да малыш!

– Молодчина, Март!

Мартина поздравляли, хлопали по спине, трясли за плечи. Рассеянно кивая и не глядя пожимая чьи-то руки, О’Нейл подошел к Ульману.

– Вот и все, – просто сказал он. – Пожалуй, вам надо уйти, господин Ульман. А я взгляну, что с этим типом…

Он дружески улыбнулся Ульману, направился к поверженному противнику и, озабоченно склонившись над ним, стал приводить его в чувство.