Текст книги "Десант из прошлого"

Автор книги: Эдуард Кондратов

Соавторы: Владимир Сокольников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава II
АУДИЕНЦИЯ

Гибкая молодая японка, заученно улыбнувшись одними губами, – ее продолговатые глаза оставались внимательными и серьезными, – предложила Андрееву подождать. Легким движением поправила высокую, сложную прическу и скрылась за дверью.

Через несколько секунд ее матовое лицо выглянуло в приемную.

– Господин Андреев, пожалуйста, к президенту.

Александр Михайлович решительно вошел в кабинет.

За длинным полированным столом, уставленным разноцветными телефонами, сидел широкоплечий молодцеватый мужчина лет тридцати пяти с великолепным голливудским пробором, в снежно-белом спортивного покроя костюме.

– Хэлло, док! Как самочувствие? – дружелюбно, но не без юмора произнес он по-русски и непринужденным жестом указал на вычурное кресло.

Андреев продолжал стоять у двери, разглядывая президента фроянскои державы.

«Ишь ты, – с ненавистью подумал он. – Рубаха-парень, весельчак… Ладно».

– Мне уйти, господин президент? – спросила красивая японка.

– Ваше дело, Сузи, – беззаботно ответил Карповский. – У меня от вас секретов нет.

Девушка, мгновение поколебавшись, села на низкий диванчик неподалеку от окна. Андреев по-прежнему оставался на ногах.

– Не хотите садиться? – Карповский издал короткий смешок. – Как угодно. Итак, слушаю, господин ученый. Кажется, у вас к республике кое-какие претензии? Вы чем-то недовольны, не так ли?

Андреев подумал, что лучше будет, если он сразу пресечет намерение этого субъекта вести разговор в развязном тоне.

– Не паясничайте, господин Карповский, – сказал Александр Михайлович, и в голосе его прозвучали недобрые, почти грозные нотки. – Вы знаете, зачем я пришел. Заявляю вполне официально: вы должны немедленно, слышите, немедленно освободить экипаж и возвратить захваченное судно.

– Какой вы скорый, какой несговорчивый! – Упитанное лицо Карповского расплылось в снисходительной улыбке. – Правду говорил Вальтер: вас, коммунистов, убеждать – мертвое дело. А ведь вам уже объясняли: потерпите, и все будет о’кэй. Если кому у нас понравится – милости просим, а нет – счастливого пути. Но не сразу, не сейчас… Мы не можем не считаться с интересами республики, неужели вам это неясно? Ах, как они непрактичны, эти ученые!

Андреев сделал два шага к стене, придвинул кресло и сел лицом к президенту. Ни к чему, решил он, изображать партизана на допросе. Надо проще.

– Как долго вы намерены держать нас в своем логове? – не смягчая резкого тона, спросил он.

– Послушайте, – Серж досадливо поморщился. – Выбирайте выражения, в конце концов, не то я вас, ей богу, снова упеку за проволоку. Вы можете сколько угодно оскорблять меня – у нас, как-никак, свобода слова. Но антифроянских выпадов я не потерплю: это было бы с моей стороны нематриотично. Вы находитесь на территории свободного государства – так уважайте, черт побери, его святыни! Впрочем, я забыл, что для вас, «советов», все, что за железным занавесом, – заведомо плохо. Даже воплощенный гуманизм, даже совершеннейшая демократия… Вы неизлечимы, да-да, неизлечимы… А ведь на острове, куда вы случайно попали, при желании можно увидеть то, о чем мечтали многие-многие поколения.

Карповского понесло. Минут десять, не меньше, он, размахивая руками, с упоением расписывал достоинства фроянских порядков, которые, по его славам, воплотили наиболее светлые идеи Кампанеллы и других великих утопистов. Он говорил, все сильнее распаляясь, говорил искренне, самозабвенно и многословно.

Андреев и Сузи молча слушали его: японка – бесстрастно, Александр Михайлович – с возрастающим интересом. Но интерес был вызван не тем, что говорил велеречивый президент: присматриваясь к Сержу Карповскому, Александр Михайлович пытался определить, что за человек сидит перед ним – параноик, наглый демагог или просто набитый дурак?

– Нет, вы представьте себе, – продолжал краснобайствовать Карповский, – какой высокой ценой нам досталось право строить новое общество, не подвергаясь ничьему вмешательству! Огромные усилия, безумный риск – но все для того, чтобы никто не смог…

– Достаточно, господин президент, – насмешливо произнес Андреев, легонько постучав ладонью по столу. – Вы зря тратите порох, поберегите его для своих фроянцев. Лучше ответьте на вопрос: вы и в самом деле не сознаете, в какой сложный переплет попали, захватив «Иртыш»? Неужели ни у вас, ни у ваших приспешников не мелькнула мысль о расплате?

– Вот как? – Президент ухмыльнулся.

– А я бы на вашем месте, Карповский, не веселился. Честное слово, не стал бы. Положение у вас скверное. Не думаете же вы, что наше правительство посмотрит на захват советского корабля сквозь пальцы? Были б вы скажем, суверенным государством – и то конфликт был бы нешуточный. А ведь вы пираты, вы вне закона. С вами церемониться не станут. Ладно, положим, засадили вы моряков с «Иртыша» за проволоку. Но долго они там все равно не пробудут, сами понимаете. Зато вы и ваши сообщники, Карповский, угодите прямо за решетку, и то в лучшем случае. Что там по международным законам полагается за пиратство, не помните? Не смертная ли казнь, а?

Видимо, слова Андреева попали в цель: глаза Карповского забегали. Однако он мгновенно взял себя в руки. Иронически сощурившись, президент отчеканил:

– На вашем месте, доктор Андреев, я не стал бы угрожать человеку, от которого зависит ваша судьба.

Андреев медленно покачал головой.

– А нам нечего бояться, – сказал он веско. – Нас все равно выручат. А вот на вашем месте я не хотел бы оказаться, это точно.

– Прекратите! – заорал Карповский, бледнея от гнева. – Еще слово, и я вас…

Он замолчал, нервно сжимая пальцами массивную зажигалку.

– Ладно. На этом кончим, – хмуро сказал Андреев. – Поговорили, как меду напились. Итак, повторяю наше требование: «Иртыш» немедленно получает свободу. И предупреждаю заранее: не ждите, что мы станем хранить ваши «марсианские» тайны. Никаких условий, навязанных бандитами, мы не примем, знайте.

– Сузи, проводите! – сухо бросил Карповский, кивнув на Андреева. Самообладание понемногу возвращалось к нему.

Глава III
ВАЦЕК

Андреев уснул под утро.

Спал он не раздеваясь и недолго – часа три, не больше. Его разбудил тоненький скрип: открыв глаза, увидел, что кто-то внимательно смотрит на него через узкую щель между дверью и косяком.

Александр Михайлович быстро спустил с кровати ноги на пол, сел. В то же мгновение человек исчез. Андреев выждал, затем громко сказал по-английски:

– Войдите! Слышите, вы!

За дверью раздался короткий жирный смешок, и в комнату просунулась гладко выбритая голова. Мясистые щеки, маленький приплюснутый нос, улыбающиеся губы – воплощенное добродушие смотрело на Андреева веселыми глазками.

– Доброе утро, господин доктор, – громко, с ласковыми интонациями произнес по-русски загорелый толстяк, переступая порог. – Мое имя Арнольд Вацек… Господин Вальтер обещал прислать вам гида – ну вот, я и есть ваш гид… И немножко – опекун.

Толстый человечек лукаво рассмеялся, отчего его глазки сразу превратились в щелки, и, не ожидая приглашения, опустился на ближайший к двери стул. Скрестив короткие ножки, он торопливо полез в карман, достал сигареты и щелкнул по коробке пальцем:

– Можно? – и, протягивая пачку. – Закурите? Или натощак, хе-хе, не употребляете?

Андреев с холодным интересом рассматривал развязного субъекта, который держался с нагловатой фамильярностью.

«Значит, этот будет моей тенью, – подумал он. – Скользкий тип. И хитрый, по глазкам видно, хитрый».

Вацека не смутило откровенное пренебрежение к его особе: Андреев даже не взглянул на протянутую пачку. Он с удовольствием затянулся дымом и продолжал беззаботно болтать.

– Вы, господин Андреев, напрасно, право, напрасно вы так сердитесь. Ну, поживете немного на острове, ну, поскучаете без своих. У нас много интересного, ужасно много необыкновенного. Разве не любопытно? Посмотреть, как другие живут, а? Раз уж попали, раз уж секреты наши узнали, так не торопитесь теперь, будьте философом…

– Ладно, – сказал Андреев, вставая. – Там посмотрим.

«Брэгг… – вспомнил он. – Сразу к нему. Если он не заодно с этой шайкой, кое-что прояснится. Возможно, Брэгг и подскажет выход…»

Будто угадав его мысли, Вацек неожиданно заговорил о Брэгге:

– Вы, конечно, знаете, кто за вас ходатайствовал? – Толстяк покровительственно ухмыльнулся. – Эх, ученые, ученые, всегда-то они друг за друга… Дружный народ, люблю!

Внезапно Андреев переменил решение. Нет, к Брэггу он пойдет позже. Надо сначала осмотреться. Прогуляться по острову. Вместе с этим типом, конечно. Он все равно не отстанет.

Подойдя к умывальнику, который белел в глубине ниши, Андреев отвернул кран и сунул лохматую голову под струю. Солоноватый привкус на губах подсказал, что вода морская. Из умывальника торчал еще один кран, поменьше. Андреев отвернул и его: полилась тоненькая струйка пресной воды. С наслаждением напившись, Александр Михайлович снял с крюка куцее полотенце и, вытирая лицо и голову, стал односложно расспрашивать Вацека о нем самом.

Тот отвечал охотно, с болтливой откровенностью, загромождая рассказ хламом подробностей. Андрееву пришлось выслушать историю бедного сироты, который рос в семье чешских чикагцев и на собственной шкуре испытал, как горек чужой хлеб. С особым самозабвением Вацек говорил об огромном упорстве, с каким он добивался заветной цели – стать парикмахером высокого класса. Он и здесь, на острове, работает по своей специальности, его все ценят и уважают.

Они вышли из домика и двинулись по широкой, гладко прикатанной тропе, которая петляла в высоком кустарнике, похожем на европейский орешник. Но вот за очередным поворотом мелькнули какие-то здания.

– Наш городок! – воскликнул Вацек.

Андреев молча кивнул.

– Э-э, нет, его вы не видели, доктор, – заулыбался преуспевший сирота. – Вы были у господина президента в А-корпусе, в Административном городке. А это – Городок Умельцев, так сказать, жилой массив…

Александр Михайлович с любопытством разглядывал уродливые, чернильного цвета растения, за которыми просматривались приплюснутые, похожие на дзоты домики. Сорвав нависшую над тропинкой ветку, он увидел на ней крупные бугристые наросты и заметил, что узкие листья необычно окрашенного дерева неодинаковы по величине и по форме. Похоже было, что растения поражены какой-то болезнью, однако листья и ветви были сочными и крепкими.

– Господин Брэгг – настоящий волшебник, – не без хвастливой гордости произнес парикмахер. – Вы посмотрели бы, что у него в оранжерее – ой-ой!..

Андреев не отозвался. «Так оно и есть, – подумал он, – это все Брэгг. Скверно. Значит, рассчитывать на него не стоит. Только зачем ему понадобилось связываться с этой бандой? Просто не верится. Впрочем, может быть, его шантажируют и он вынужден… М-да… Непохоже. У него здесь вес, это ясно, Иначе бы не выпустили из лагеря…»

Александр Михайлович шагал крупно, и Вацеку поспевать было нелегко. Несмотря на то, что солнце еще только-только проглянуло над верхушками деревьев, от утренней прохлады не осталось и следа: влажная тропическая духота с каждой минутой все гуще пропитывала воздух. Вацек взмок, ручейки пота бежали за воротник грязноватой рубашки, и они раздражали его не меньше, чем упорное молчание Андреева. Разочарованно сопя, парикмахер часто вытирал лицо и шею платком и уже не делал попыток заговорить.

Но когда они поравнялись с первым же плакатом, глянувшим на них из-за расступившихся деревьев, Вацек не выдержал.

– Звонко сказано, а? – воскликнул он, протягивая руку в сторону броской надписи, сделанной на большом куске хлорвиниловой пленки:

 
ПОМНИ, ФРОЯНЕЦ, СЫН ГОРДОЙ СТРАНЫ:
В ВЫСШЕМ СОВЕТЕ ВОПЛОЩЕНЫ
МОЗГ МУДРЕЦА И СЕРДЦЕ ПОЭТА —
НЕТ СПРАВЕДЛИВЕЕ ВЛАСТИ НА СВЕТЕ!
 

Андреев крякнул. Да-а… Такое поискать. Примитивная демагогия. Впрочем, и вчерашние разглагольствования господина президента были не лучше. Видно, таков уж здесь стиль.

– Господин Андреев, – жалобным тоном произнес Вацек, – неплохо бы попить чего-нибудь прохладненького. Тут совсем рядом, видите – слева терраска…

Андреев пожал плечами – отчего ж? – и повернул в сторону опутанной лианами террасы. Приблизившись, он впервые за сегодняшнее утро увидел людей: три неподвижные фигуры напряженно склонились над чем-то, похожим на низкую тумбочку. Когда Андреев и Вацек проходили мимо них, направляясь к автоматам с прохладительными напитками, эти трое даже не повернули головы.

– Чем они заняты? – спросил Андреев, беря из рук парикмахера запотевший стакан.

Вацек пренебрежительно наморщил облезший нос.

– Терпеть не могу, – сказал он нехотя. – Электрическая рулетка. Между прочим, бесплатная. Ставок не делаешь, а выиграть можно десять тысяч. Набрал три пятизначных числа – и готово. Только, хе-хе, знать бы, каких именно… Там встроен какой-то датчик случайных чисел, и если, значит, совпадет, то и… Есть у нас такие, что по нескольку часов не отходят. Дурная привычка, азарт.

– А выигрывали? – поинтересовался Андреев.

– Было… Раза три-четыре, – кисло ответил Вацек. – Идемте на площадь, вот где есть что посмотреть…

Они спустились с террасы и направились по хорошо замаскированной сверху аллее в сторону густого скопления одинаковых занумерованных домиков. Там, за ними, окаймленная сине-фиолетовыми джунглями, расположена, как объяснил Вацек, площадь Гармонии – одно из наиболее оживленных мест островной республики Фрой.

Несмотря на то, что Андреев, совершая экскурсию по острову, нигде не задерживался подолгу, к полудню он успел познакомиться лишь с небольшой частью республики – главным образом с площадью Гармонии и Городком Умельцев. Однако за эти несколько часов Александр Михайлович получил довольно полное представление об образе жизни среднего фроянца, а точнее – о его быте, его отдыхе и развлечениях.

Зная от Вацека, что рабочий день на острове продолжается восемь часов, и наблюдая за тем, на что тратят оставшуюся часть суток фроянцы, Александр Михайлович пришел к выводу, что главная забота каждого островитянина – убить время. Пожалуй, только знаменитый центр развлечений – Нью-Йоркский Луна-парк мог бы соперничать с республикой в обилии и разнообразии заведений, помогающих людям избавиться от нескольких свободных часов, которыми перемежается время работы и сна. Особенно много было здесь, на обочине оранжевой площади, игральных автоматов – и не только уже известных ему электрорулеток, но и всяких других: от автомата-дуэлянта, стреляющего мыльной струей, до механического партнера для игры в шашки. Пожалуй, не меньше здесь было кабинок со стереоскопическими установками и маленьких, рассчитанных на 10–15 зрителей, будок-кинотеатриков. А на территории Городка Умельцев разместилось около десятка музыкальных автоматов, несколько тиров, три или четыре малых тараканьих ипподрома и один большой – с десятью дорожками.

Фроянцы без особой охоты предавались столь многообразным удовольствиям. То ли они уже приелись, то ли влияла одуряющая жара. Большинство людей слонялось по аллеям вокруг площади, явно не находя себе места.

И только во всех трех барах, носящих пышные названия – «Мечта матриота», «Гражданское чувство» и «Свободный фроянец», – народу было порядочно: Андреев с Вацеком заглянули в каждый и не сразу нашли свободный столик.

Потягивая резкое ледяное пиво, Андреев внимательно прислушивался к разговорам за соседними столиками. Ему хотелось хоть немного понять этих людей, покинувших родину ради… Вот именно, ради чего? Он не мог поверить, что люди принимают за чистую монету все, о чем кричат бредовые агитки господина Карповского.

Но как он ни напрягал слух, ничего любопытного не уловил. Вялые разговоры о качестве пива, о проклятой жаре, о каком-то парне, который выиграл какое-то пари, не представляли интереса.

После полудня они побывали еще в нескольких местах, но увидеть Андреев смог немногое. То и дело перед ними, будто из-под земли, возникали вооруженные фигуры в желто-черных рубахах – хранители покоя, как называл их Вацек. Они требовали предъявить им «право», то есть пропуск, и не желали вступать в разговоры. Приходилось поворачивать обратно. Что-то слишком уж часто мелькали на этом счастливом острове полосатые рубахи.

Часам к четырем истомленный зноем и вконец обессилевший толстяк стал проявлять строптивость. Он наотрез отказался провести Андреева к лагерю моряков с «Иртыша», воспротивился желанию русского осмотреть порт. Когда Андреев предложил пересечь весь остров с запада на восток или с юга на север, парикмахер решительно восстал. Тем более что, по его словам, на север все равно не пустят: там безлюдная зона, зараженная не то холерой, не то тропической лихорадкой. Андреев посмеялся над наивностью Вацека: если там нет людей, то нет и болезней, но гид был непреклонен.

Измученные, брели они назад, когда вдруг откуда-то сбоку раздался пронзительный, высокий звук сирены.

– Тревога! – Завопил Вацек, с неожиданной силой хватая спутника за руку. – Скорее в кусты! Прячьтесь!..

Андреев увидел, как шарахнулись и исчезли в зарослях подвыпившие парни, которые маячили впереди. А через минуту в сторону площади промчались два приземистых паукообразных существа размером с большую собаку.

В небе раздался тихий свист. Александр Михайлович задрал голову: сквозь прогалину в зеленой крыше деревьев он на одно мгновенье поймал взглядом блестящий диск, с огромной скоростью взмывавший вверх.

Рядом часто и глубоко дышал Вацек. В его глазах застыл неподдельный страх.

Глава IV
СПОР

Новое знакомство не обрадовало Андреева. Во-первых, он рассчитывал поговорить с Брэггом наедине и потому пришел к нему только под вечер. А во-вторых… Самоуверенность и желчность Курта Ульмана раздражали его. Но Андрееву вовсе не хотелось ссориться с местными учеными. Он рассчитывал на их помощь или, по крайней мере, на правдивую информацию о том, что происходит на острове.

А разговор не клеился. Получалось что-то среднее между диспутом и обыкновенной ссорой.

Началось с того, что Андреев, убедившись, как мало его собеседники знают об истинном характере лжекосмической авантюры, спросил: что же тогда заставило их принять в ней участие? Брэгг, несколько смутившись, стал было говорить о финансовых затруднениях, но Ульман, бесцеремонно прервав старого англичанина, задал контрвопрос: а почему бы им, собственно, и не принять участие?

Андреев удивился: неужели надо объяснять? Если человек что-то делает, он, видимо, должен знать, зачем это нужно.

Ульман дернул подбородком.

– А не все ли равно? Как хотите, так и называйте. Например, для прогресса, для цивилизации. Или – для истории, так звучит совсем красиво.

Андреев уставился на Ульмана.

– Для истории? Вся эта клоунада?

– При чем тут клоунада? Мы решаем свои задачи, и нам этого вполне достаточно.

– Но ведь плодами ваших исследований пользуются…

Ульман махнул рукой.

– А… оставьте! Сладкий идеализм: благородные ученые работают на добродетельное общество, и благодарное общество с радостным визгом принимает их дары. Вы отлично знаете, что плодами науки всегда пользовались политиканы. На каждом этапе истории. Наполеон, прогнав Фультона с его пароходом, потерял корону. Нынешние политики таких ошибок уже не совершают. Научились. Гейзенберг, если помните, успешно работал при трех режимах, в том числе и при фашистах.

Андреев стал понимать.

– Так вы считаете, что наука может служить любым целям? На правах наемника, да?

– Что значит – служить? Никому она не служит. Она сама по себе. Другое дело, что в ее практических результатах всегда кто-нибудь заинтересован. Египетские фараоны умели пользоваться плодами науки не хуже нынешнего Пентагона. Или вашего Министерства обороны. Между прочим, Архимеда финансировал сиракузский тиран. Что из этого? Перестал он быть Архимедом, что ли?

Андреев почувствовал, что начинает злиться.

– Мы говорим о разных вещах, господин Ульман. Наука – понятие отвлеченное. Уточним терминологию: речь идет о людях науки, об ученых. Одни предпочитают работать, скажем, над изобретением новых газов, другие – над новыми противогазами. Неужели вы не видите разницы?

Ульман усмехнулся.

– Никакой. И тот и другой – химики. У каждого свой круг специальных проблем. Нелепо винить ученого, если кто-то злоупотребляет его открытиями. «Полезной» и «вредной» науки не бывает. Я имею в виду, разумеется, точные науки, а не… – Ульман покрутил в воздухе пальцем. – А не демагогию.

– Одну секунду!.. А этот помешанный на войне ядерник Теллер – он тоже занят «наукой для науки»? А лагерные медики вроде Менгеле, они что, чистой науке служили, а не нацизму? Я уж не говорю о целых институтах, которые служат корпорациям и концернам, – им-то уж вряд ли приходится заниматься чем-либо иным, как только оправдывать деньги, затраченные на них господами.

Ульман зааплодировал.

– Браво, господин, пардон – товарищ Андреев! Вполне подходящий случай произнести одну из ваших коммунистических доктрин. Итак, видимо, только в вашем замечательном обществе ученые абсолютно свободны? Они, конечно, не находятся под контролем политики?

Андреев, сдерживая раздражение, спокойно сказал:

– Как же вам ответить, господин Ульман? Наших доктрин вы не любите. А я могу ответить вам только доктриной, потому что, во-первых, она отражает истину, а во-вторых, является моим собственным убеждением. Зачем же я буду отказываться от нее? Чтобы угодить вам?

Ульман слегка смутился.

– Мне это совершенно не нужно. Я хочу знать, что вы думаете.

– Извольте. Вот вам ответ: я считаю, что в разумно устроенном обществе наука служит передовым гуманистическим идеям. В свою очередь, ученые в таком обществе сознательно, с чувством гражданского и человеческого долга служат науке. Все гармонично. И естественно.

– Ваше общество вы считаете разумным? Ульман искоса взглянул на Андреева. Тот неторопливо прихлебнул кофе.

– Да.

Ульман швырнул в пепельницу сигарету. В глазах его светилось торжество.

– Прекрасно, господин доктринер. Прекрасно! Тогда объясните мне, как же получилось, что в вашем разумном обществе в сороковых годах кибернетику объявили идеалистической чушью? Разгромили генетику, травили выдающихся биологов. А результат? Заморозили биологию на добрый десяток лет. Как это случилось, а?

Андреев аккуратно поставил чашку на стол, встал, прошелся по веранде. Брэгг и Ульман, полуобернувшись, с интересом смотрели на него. Хотя Брэгг и не принимал участия в споре и даже испытывал некоторую неловкость, как хозяин дома, в котором совершено нападение на гостя, Александр Михайлович чувствовал, что Брэгг на стороне Ульмана. Чего добивается этот немец? Зачем он затеял бесполезный спор? Бравирует своей незаурядностью, оригинальностью суждений? А может быть, это его искренние убеждения. Так или иначе, отвечать надо. Он решил говорить начистоту. Остановился перед столиком.

– Вы задали трудную задачу, господин Ульман. Честно говоря, вспоминать о тех временах не хочется. Но что же делать… Такое было. Попробую объяснить. Кто-то из великих сказал: наши недостатки – продолжение наших достоинств.

У нас в стране науке придают такое огромное значение и оказывают ей так много внимания и заботы, что, согласитесь, люди имеют право от нее и многого требовать. Иногда эти требования даже превышают возможности науки. Вы знаете, какими фантастическими темпами развивалась наша экономика. А наука – вернее, кое-какие ее отрасли – по мнению некоторой части людей, топталась на месте, не отзывалась на злобу дня. Хотелось сразу многого. Хотелось поторопить, расшевелить, убрать с дороги все, что мешает. Вот так случилось и с биологией. Что могли предложить генетики в сороковых годах? Одни полутуманные идеи. А стране нужен был прежде всего хлеб. Тут агроном козырнул гроздьями ветвистой пшеницы. Это был убедительный аргумент. Ему поверили. И ошиблись. Что ж, разве разумное общество застраховано от ошибок? Но все это – ошибки разумного общества. И я в принципе разделяю мысли Джона Бернала: автономия науки, независимость ее от общества – нелепость.

Он замолчал, ожидая, что сейчас, последует новая атака. К его удивлению, Ульман, внимательно выслушав Андреева, только пожал плечами.

– Ваше право думать так, а не иначе, – сказал он миролюбиво. – По-моему, нелепость – вдохновение по заказу. Вы ссылаетесь на Бернала, я – на Гексли. Видеть своей целью лишь практические выгоды для кого-то? Меня этим не соблазнишь. И потом: и польза и вред – явления, так сказать, вторичные. Первично чистое исследование.

– Не скажите, – возразил Александр Михайлович. – Радиолокаторы и пенициллин, например, изобретали именно по заказу… Нужды общества натолкнули ученых, не так ли?

– И все же отвлеченное познание как самоцель… – начал было Ульман, но вдруг махнул рукой, рассмеялся.

– Мы с вами все равно не сговоримся, – дружелюбно проговорил он, заглядывая в опустевший кофейник. – Впрочем, это ведь и не обязательно. Продолжайте считать, что ученый что-то кому-то должен, пожалуйста. А я останусь при мнении, что ему наплевать на всех и вся, кроме своих теорий. Ну как, согласимся на ничью?

Андреев пожал плечами. Конечно, глупо было бы пытаться обращать упрямого немца в свою веру. Не затем он здесь.

– Вот что, господа, – сказал он решительно. – Я пришел к вам за помощью. Можете ли вы что-нибудь сделать для освобождения «Иртыша»?

Брэгг покачал головой.

– Я, конечно, поговорю в Высшем совете, только… Вряд ли это поможет. Странная штука – наш совет. Формально – главный законодательный орган. А фактически – бессмысленная говорильня… Так что на совет надежда плоха. Надо что-то придумать. Может быть, поговорить с президентом?

Ульман презрительно фыркнул.

– С Карповским? Самое пустое занятие. Лучше с Гейнцем. Он хоть деловой человек. Впрочем» и это бесполезно. Тут какая-то политика, я уверен. И, очевидно, не слишком чистая.

Брэгг заговорщически скосил глаза.

– Курт в своем амплуа. Кстати, в оценке нашей республики он сходится с вами, господин Андреев. Считает, что все это – гигантская авантюра, только не может понять, какая. А в президенте и его помощниках подозревает чуть ли не жуликов.

– Неправда, – возразил Ульман. – Думаю, что нам повезет, если они окажутся просто жуликами. Боюсь, что-нибудь похуже.

Андреев был сбит с толку.

– И несмотря на это, вы им служите? Где же логика? Ульман поднес к губам сигарету, выпустил струйку дыма и только тогда ответил:

– Я же сказал вам: не все ли равно, кому мы сегодня, как вы выражаетесь, служим? Да и какое мне дело до них? Грязная история, вижу. Но у меня нет ни малейшего желания быть мусорщиком. Пусть возятся в грязи, кому это нравится. Я разрабатываю принципиальные схемы ионолетов, а остальное меня не касается. Главное – установить четкое разграничение функций. И успокоиться.

Он взглянул на Андреева.

– Кстати, мы ведь тоже работаем в конечном счете для людей. Вне зависимости от карповских и гейнцев.

– Послушайте, – задумчиво произнес Брэгг, поглаживая худую пергаментную щеку. – Почему вы оба так ожесточены? Не преувеличиваете ли вы изъяны благословенной республики Фрой? Мне начинает казаться, что в вас говорит не столько стремление к объективности, сколько обида ущемленного индивидуума…

– То есть? – вскинул брови Ульман.

– Пожалуйста, объясню. Господина Андреева насильно поселили на острове, и он не может, конечно же, чувствовать к республике симпатии, – продолжал Брэгг, – И вас, Ульман, судя по вашим рассказам, прислали сюда против вашей воли. Насилие вызывает протест – так всегда бывает. Отбросьте же личное и попробуйте взглянуть на все беспристрастно. Да, безусловно, очень многие порядки на острове достойны критики. Но ведь сама-то идея республики Фрой, признайтесь, не так уж и плоха. Мне, по крайней мере, кажется, что люди, задумавшие ее, руководствовались, видимо, гуманными целями. Но поскольку мечта и реальное ее воплощение не всегда адекватны, а определенные моральные издержки неизбежны, стоит ли так сурово подходить к тому, что мы здесь видим?

– Минутку, профессор, – быстро проговорил Андреев. – Давайте уточним: на чьи деньги построена республика?

Брэгг задумался.

– Мм… Конкретных имен я не знаю, но думаю, что ее финансирует… какая-то группа лиц, обладающих достаточными средствами. Нечто вроде Рокфеллеровского фонда. А если точнее…

– Если точнее – капиталисты, так? – энергично подхватил Андреев.

– Капиталисты? Пусть будет так, – усмехнулся англичанин. – В вашей стране, я знаю, это слово считается бранным, но у нас к предпринимателям относятся несколько иначе.

Александр Михайлович пропустил колкость Брэгга мимо ушей, он не хотел размениваться на мелочи.

– Итак, капиталисты-гуманисты бросают на ветер сотни тысяч долларов, чтобы разок умилить человечество. Но скажите, профессор, не кажется ли вам подозрительной филантропия таких гигантских масштабов?

– Не кажется, – суховато проронил Брэгг.

– А мне кажется. Во-первых, что это за бескорыстные графы Монте-Кристо? Если б речь шла в самом деле о великом обществе, они не прятались бы, а вопили на весь мир. И далее, я уверен, что люди, которых вы считаете необыкновенно щедрыми идеалистами, рассчитывают вернуть свои затраты сторицей. Не знаю, каким образом они это сделают. Я исхожу из общественного постулата: капиталист по природе своей не может быть добреньким простаком. История – тому пример. И ваша, профессор, аналогия с Рокфеллеровским фондом неудачна. О долгосрочном кредите для научных исследований тут не может быть речи. Ваши, извините, таинственные хозяева торопятся сорвать какой-то куш… И вы им нужны только для этого.

Брэгг, снисходительно поглядывая на Андреева, молчал. Помалкивал и Ульман. Но когда Александр Михайлович припомнил слова Маркса о подлостях, на какие способен капитализм ради получения сверхприбылей, Ульман не выдержал.

– Черт побери, до чего же вы истовый фанатик! – желчно воскликнул он. – Даже из своего Евангелия сыплете. Ну и ну! Да будь вы и тысячу раз правы, доктор Андреев, будь вы миллион раз правы, от этого ведь не легче! Что вы хотите от нас, ученых? Революций, дворцовых переворотов? Не ждите, господин Андреев! У нас другие заботы.

Андреев заметил, как заходили желваки на лице Ульмана, как напряглись и побелели его скулы. Подумал: «Ну, что ты ни говори, а спокойствия у тебя немного». А вслух произнес:

– Что вы, Ульман! Я и не жду…

* * *

– Господин Ульман! Господин Ульман!

Курт вздрогнул и оглянулся. Сзади никого не было.

На аллее Блаженства было пустынно и тихо, как и положено в полночный час.

– Господин Ульман! Идите сюда!..

Приглушенный голос доносился справа от просеки, из гущи деревьев.

Ульман подошел. Из темноты к нему шагнул человек. Ульман узнал своего нового знакомого – ирландца О’Нейла.