Текст книги "Десант из прошлого"

Автор книги: Эдуард Кондратов

Соавторы: Владимир Сокольников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

ПЕРЕД ЛИЦОМ ОПАСНОСТИ

Как ни удивительно, даже злосчастный телерепортаж не вызвал единодушного признания факта высадки на Землю пришельцев. Правда, большинство газет било-таки в тревожный набат, причем некоторые из них откровенно делали ставку на разжигание страстей.

Огромные шапки над газетными полосами, крупные кричащие заголовки, целые страницы фотоснимков, сделанных с экрана кинескопа, заставляли миллионы людей лихорадочно набрасываться на киоски, рвать газеты из рук продавцов. «Как понимать все это?», «Что делать?» – со страхом и растерянностью искал потрясенный обыватель в статьях ответы на мучительные вопросы. И, неудовлетворенный, отбрасывал газету, чтобы тотчас с жадностью впиться в другую. Но разноголосица прессы только сбивала его с толку.

«ЧЕЛОВЕЧЕСТВО, В РУЖЬЕ!» – воинственно восклицал бульварный листок «Лос-Анжелос кроникл», торопливо возвещая начало эры космических войн.

«УНИЧТОЖАТЬ – И НЕМЕДЛЕННО!» – призывала парижская «Пари ви».

Ряд крупнейших западных газет требовал немедленного прекращения действия Договора о ядерном разоружении. «Было бы вопиющим преступлением перед человечеством, – писал в «Чикаго ивнинг» ее военный обозреватель У. Нассеб, – добровольно лишать себя всякой возможности противостоять инопланетным захватчикам. Нет сомнения, что пришельцы, оккупировавшие сегодня клочок суши посреди океана, – это всего лишь космические разведчики, а их сигналы на волне 21 сантиметр – донесения, содержащие информацию о нашей планете.

Вполне вероятно, что в ближайшие годы (или месяцы?) Земля подвергнется массовому нашествию из космоса. Мы, люди, должны быть готовы к самой страшной войне, какую только может вообразить себе разум. Но чем, каким оружием мы будем воевать с пришельцами, стоящими, без сомнения, на более высокой ступени технической цивилизации? Продолжая демонтаж и уничтожение ядерных ракет, мы с идиотским благодушием вколачиваем гвозди в собственный гроб…»

Еще в более резких выражениях выступила лиссабонская газета «Витория». В редакционной статье, занявшей всю первую полосу, были четко сформулированы четыре категорических требования: а) начиная с сегодняшнего дня считать Договор аннулированным; б) распустить созданный ООН Комитет по разоружению; в) в кратчайший срок и в полном объеме взяться за восстановление мирового ядерного потенциала; г) немедленно уничтожить остров, занятый лазутчиками из космоса.

В таком или примерно таком тоне высказались и многие другие газеты – даже те, что в свое время активно поддерживали Договор.

Газетный хор, как это уже было замечено выше, не был единодушен. Нашлись, как всегда, и скептики. Несмотря на то, что трагический телерепортаж Эдвина Конрада, казалось бы, рассеял все сомнения относительно высадки на Землю космических гостей, лондонская «Таймс» на видном месте поместила спокойно-ядовитую статью писателя Генри Стайлоу, который уже в ее названии – «Знакомый анекдот» – подчеркивал свое неверие в высадку пришельцев. Автор напоминал памятную скандальную историю 1938 года, когда не менее миллиона жителей Нью-Йорка поддались безумной панике, услышав по радио мастерски состряпанную инсценировку «Войны миров», романа Г. Уэллса о вторжении марсиан.

«Телевидение, – писал Генри Стайлоу, – обманщик куда более искусный и тонкий. Уверен, что пройдет день-два, и затейники, сделавшие своей телекомпании такую великолепную рекламу, скромно потупив глаза, признаются в авторстве этого сенсационного, хоть и дурно пахнущего спектакля…»

Профессор психологии М. Лазри, выступивший на страницах австрийской «Вельтэкран», обращал внимание читателей на бросающуюся в глаза тривиальность доказательств присутствия пришельцев на Земле. «Вспомните, – писал Лазри, – общеизвестные гипотезы и наиболее шаблонные произведения писателей-фантастов, и вы поразитесь очевидности аналогий. Астрономы предполагают, что космические радиосигналы, если их когда-либо поймают люди, будут обнаружены скорее всего на волне 21 сантиметр. Далее: наиболее привычным для нас созданием воображения фантастов, специализирующихся на космической теме, являются пресловутые насекомые-гиганты, чудовищные пауки. И если добавить, что растительность на других планетах, как считают ученые, должна иметь необычную расцветку и что «летающие тарелочки» вот уже более 20 лет ассоциируются у наиболее впечатлительной части человечества с космическими кораблями, то на таинственном острове мы будем иметь полный и тождественный набор «внеземной» атрибутики, посредством которой можно произвести наиболее сильное впечатление на широкие массы…»

Статья из «Вельтэкран» была тотчас перепечатана несколькими крупными газетами других стран. Было также многократно перепечатано второе интервью, взятое Артуром Ниро у академика Н. В. Супонева перед его отлетом из Ниццы в Москву. Крупным жирным шрифтом газеты выделяли ответ русского ученого на колкое замечание французского журналиста, напомнившего академику его слова насчет «шумихи».

«У меня нет таких фактов, которые могли бы опровергнуть очевидное, но и поверить во вторжение из космоса я не могу, – сказал Супонев. – Чем бы ни объяснилась загадка, убежден: пока дело не приняло самый серьезный оборот, нужно поторопиться с квалифицированным и, главное, детальным расследованием природы этого подозрительного феномена. И разгадку, мне кажется, стоит искать не только в небе…»

Несмотря на то, что ни одно правительство не рискнуло открыто заявить свою точку зрения на происходящее, в тот же день капитаны всех судов, находящихся в относительной близости к загадочному островку, получили строжайший приказ немедленно оставить опасный район океана. А ровно через сутки после злополучного телерепортажа в Нью-Йорке, в здании ООН, состоялось расширенное заседание экстренно созданного комитета. На заседание были приглашены более ста виднейших ученых мира, а также, в качестве наблюдателей, представители официальных кругов США, Англии, Индии, Франции, СССР, Италии и еще четырнадцати государств.

Дискуссия была продолжительной и бурной. Закончилась она лишь к концу следующего дня компромиссным решением: до тех пор, пока со стороны обитателей острова (независимо от их земного или внеземного происхождения) не будет проявлено более широких и прямых агрессивных действий, ни о каком применении силы не может быть и речи. Следует пытаться войти в контакт с обитателями острова.

Доктор философии Г. Махди из Дели выступил с предложением создать силами ЮНЕСКО специальный комитет, в который должны войти крупнейшие специалисты по радиоастрономии, математической логике, кибернетике, дешифровке тайнописи и исторических систем письма, и поручить ему заняться проблемой контакта с обитателями острова.

Предложение делегата Индии было принято большинством голосов. Кроме того, по настоянию делегата СССР правительствам предлагалось провести тщательное расследование, с тем чтобы выяснить, не являются ли последние события чьей-то мистификацией, преследующей определенные цели.

Газеты сдержанно отнеслись к решениям комитета, напечатав лишь краткие отчеты о его заседании.

Газеты ждали новых сенсаций…

Но вернемся к событиям двухлетней давности.

Часть первая
ЗАГОВОР

Глава I
ВЗРЫВ НА ПОБЕРЕЖЬЕ

Часовой у трапа скользнул взглядом по пропуску и равнодушно кивнул: проходите. Никто не остановил Гейнца ни у выхода с аэродрома, ни по дороге на базу. В проходной двери были раскрыты. Два солдата в выгоревших рубахах, развалившись на скамье, ели апельсины и, старательно целясь, кидали корки в пустую бочку из-под горючего. Гейнц, намеренно не показав пропуска, прошел мимо них, часовые и бровью не повели.

«Быстро они тут распустились, – с невольным раздражением подумал Гейнц. – Не база, а… Увидел бы я такое три года назад. Впрочем, не все ли равно. Так даже лучше».

Никто не обращал на Гейнца ни малейшего внимания. Группа гогочущих солдат тащила куда-то сердитого, взъерошенного повара. Около одноэтажного здания радиостанции на газоне устроились в одних купальниках три смазливые радистки, аккуратно разложив на траве форменное обмундирование. На подоконнике, лениво поглядывая на девушек, сидел толстый лейтенант и пощипывал струны расстроенного банджо.

Гейнц остановился.

– Где найти полковника Спектера? – спросил он офицера.

– Что? – Лейтенант с неудовольствием оторвался от банджо.

– Где найти командира базы? – нетерпеливо повторил Гейнц.

– Не знаю. Где-нибудь там. – Он сделал неопределенный жест.

– Я смотрю, у вас здесь полная демобилизация, – с издевкой сказал Гейнц.

Офицер кивнул:

– Примерно так. Всем на все наплевать. А вы что, из комиссии?

– Нет, я из военного министерства.

– А-а… – протянул лейтенант. – Я думал – штатский…

Не поблагодарив, Гейнц двинулся по бетонированной дорожке, занесенной рыжим песком.

* * *

– Вы должны понять меня, Гейнц! – Полковник Спектер угрюмо смотрел в одну точку. – Я не предатель. Я шел с вами до конца. Но тогда это была политика, а теперь – уголовщина.

Гейнц попыхивал сигаретой, снисходительно глядя на полковника. Потом спокойно сказал:

– У вас плохие нервы. Полковник покачал головой.

– При чем тут нервы? Я не трус, и вы это знаете. Но то, что вы предлагаете…

Гейнц встал, аккуратно потушил сигарету.

– Во-первых, вы что-то путаете, полковник. Я не предлагаю. Я приказываю. Вы, кажется, забыли, кто вы и кто я. Или вас больше не заботит ваше будущее?

Полковник молчал, не поднимая головы. Капли пота высыпали на загорелой сильной шее, на высоком выпуклом лбу. Гейнц неторопливо расхаживал по комнате, рассматривая на стенах вырезки из старых журналов – портреты бейсболистов, драматические эпизоды ралли, виды Ниагары.

– У меня есть и во-вторых, Спектер, – чуть мягче сказал Гейнц, продолжая изучать картинки. – Неужели вы разучились реально смотреть на вещи? – Он подошел к полковнику, тронул его за плечо. – На нашей стороне армия. И не только. Вспомните нашу неудачу с Руннедом. Как-никак мы подняли руку на самого президента. И ведь сошло. Я не говорю о себе, но вы-то, Спектер, отделались совсем легко. Подумаешь, отдаленная база! Вас же спрятали, как и других. А сейчас мы сильнее. Если бы я вам мог назвать наших союзников, вы не поверили бы… С ними не проиграем.

Полковник вздохнул.

– Я стал плохим игроком. После министерства два года в такой дыре – это тяжело, Гейнц. Я ждал. Потом решил – все, конец.

– И ошиблись, – холодно заметил Гейнц.

– Хорошо, предположим. – Полковник вынул платок, вытер шею. – Но разве нет пути более… – Он замялся, подбирая слово.

– Законного? – подсказал Гейнц.

– Хотя бы.

– Нет. Сейчас Руннед всесилен. Договором о разоружении он купил страну. Он популярен. Как никто до него. Понять нетрудно: обыватель впервые не боится. Ни русских, ни атомной войны. Каждый день он читает газеты: одна база демонтирована, другая. Кто его успокоил? Руннед. Вот он и аплодирует Руннеду. До крови на ладонях. Миротворец, гениальный президент, благодетель…

Гейнц устало поморщился, потер седеющий висок. Черт знает что. Приходится убеждать упрямого Спектера, будто нет других дел. Он вдруг почувствовал, как устал за последние два месяца. Голова точно кирпичная. За эти десять недель он сделал много. Наверное, гораздо больше, чем в силах сделать человек. Он твердо знал: именно сейчас, в шестьдесят лет, ему представился последний шанс завершить дело всей своей жизни.

Он мог бы дать себе отчет за каждый прожитый год. Гейнц всегда знал, чего хотел. В его юности были Наполеон, Вашингтон и Бисмарк. Обжигающие мечты и точный выбор профессии. Он стал военным.

К несчастью, он родился в ту пору, когда его страна превыше всего ценила способность торговать, а не воевать. Она утверждала власть не мечом, а хрустящей бумажкой, не завоевывала, но покупала мир.

С напряженным интересом следил он за событиями в Германии, где парни в коричневых рубашках под «Хорста Весселя» штурмовали обветшалые бастионы человеческой морали. Их вел человек со срезанной набок челкой и полыхающими глазами. Ему, первому из живых, мучительно позавидовал Фред Гейнц. Он с волнением читал военные сводки: коричневые рубашки легко, как картонных солдатиков, посшибали армии Европы. Хох! – и они схватили за горло красных. Человек с челкой знал свое дело: не сокрушив эту страну, не добиться власти над миром.

И тут произошло что-то непонятное. «Колосс на глиняных ногах», который, по мнению фюрера, давно поджидал толчка, чтобы упасть, не только устоял, но и дал «непобедимому» рейху такого пинка, что стало ясно – на России Третья империя сломала зубы. И тогда стране, где Фред Гейнц родился и жил, чтобы не отдать в одни руки победу, пришлось воевать в союзе с красными.

Майор Гейнц повел свой батальон в бой, хорошо понимая, что это чудовищная ошибка. Настоящий враг наступал с востока, он нес гибель не только Третьей империи – она была уже обречена – он грозил уничтожить все жизненные принципы свободного мира, он посягал на самое святое – на собственность, на право сильного. Он хотел уравнять майора Гейнца с его ординарцем.

«Проклятые слепцы! – ругался Гейнц, выглядывая из окопа. – Завтра вы будете по крохам собирать то, что разбиваете сегодня».

На Эльбе он сделал свой первый тактический ход игры в «большую политику». Встретившись с передовыми русскими частями, он «не узнал» их, повел батальон в наступление.

Закончилось это плачевно: батальон был отброшен, потерял четверть состава, а Гейнц, чертыхаясь, был вынужден обратиться к русскому командованию с просьбой ликвидировать «трагическое недоразумение». Гейнц был отстранен от командования батальоном, разжалован в капитаны.

И все-таки он не просчитался. Гейнца заметили. Уже через полгода он работал в военном министерстве, занимая довольно крупный пост для своего невысокого чина. Вскоре это несоответствие было устранено: Гейнц стал подполковником.

В пору расцвета НАТО, когда осколки армий бывшего рейха под новым знаменем вошли в сообщество и стали полноправными союзниками (ага, что он говорил!), дальновидность Гейнца и его антикоммунистические убеждения были оценены. Гейнц стал полковником, занял видное место в НАТО. Так наверху наконец-то поняли главную способность Гейнца – умение видеть истинную сущность вещей и событий.

Над миром нависла тень атомной бомбы. В такой обстановке Гейнц чувствовал себя на месте. Он воевал в Корее и Вьетнаме, получил рану в плечо и два ордена на грудь. Годы «холодной войны» были расцветом карьеры Гейнца и самой горячей порой его жизни. Он побывал чуть не на всех материках, инспектируя ракетные базы, перевооружая многие армии Азии и Европы. Готовился к решительному часу, веря, что час этот близок.

Как большинство профессиональных военных своей страны, он с пренебрежением относился ко всякого рода пацифистским настроениям, движению сторонников мира, требованиям, петициям, воззваниям и походам. А между тем ситуация в мире изменилась. Людям надоели атомные призраки, постоянный страх, неуверенность в завтрашнем дне. Русские предложения о ядерном разоружении обсуждались не только дипломатами. И вот произошло неожиданное.

Партия «твердого курса» на очередных президентских выборах с треском провалилась. Новое правительство под давлением общественности вынуждено было стать на путь переговоров и в конце концов подписало Договор о запрещении атомного и водородного оружия. Начался демонтаж ракет дальнего и среднего радиуса действия. В будущем грозила перспектива частичного, а может, и полного разоружения.

На первых порах Гейнц растерялся. Но только на первых порах. Примкнув к оппозиции, он вскоре нашел общий язык с владельцами крупнейших военных концернов, а затем объединил вокруг себя самых деятельных сотрудников министерства, командиров войсковых соединений. Военный заговор против правительства должен был восстановить статус кво.

Все рухнуло в один час. Планы заговорщиков были выданы правительству одним из офицеров. Гейнца усадили в закрытую машину с несложным переплетением на окнах. Он был разжалован, лишен орденов, приговорен к двум годам тюрьмы. Впрочем, через несколько месяцев был помилован президентом, заявившим представителям печати, что не в его принципах преследовать своих политических противников.

Освобождение Гейнца не прошло незамеченным: сумрачная фигура генерала-заговорщика щекотала воображение журналистов. Но Гейнц не жаждал рекламы, и от него быстро отстали. Впрочем, один оказался более настойчивым. Это был болтливый человек, начиненный всевозможными, как правило, самыми фантастическими идеями. Звали его Серж Карповский. Он сразу же предложил Гейнцу написать в соавторстве сенсационную книгу «Как я свергал президента» с пикантными подробностями закулисной политики. Гейнц не согласился: он все-таки еще не потерял веры в свою звезду. Очень скоро ему помогли устроиться в «Миссию добра». Около года Гейнц провел в одной из африканских стран, занимаясь политическим шантажом. Наконец, вернувшись на родину, был подхвачен владельцем крупнейшего концерна мистером Колманом…

– Что с вами, Фред? – Полковник с удивлением смотрел на окаменевшего Гейнца. Тот провел рукой по глазам, словно отгоняя воспоминания.

– Я слушаю вас, Спектер.

– Так вот. Я говорю: на базе неделю торчит комиссия ООН. Это вы учли?

Гейнц едва заметно усмехнулся.

– Наконец-то у нас начинается деловой разговор…

* * *

Деловой разговор закончился только к вечеру. А глубокой ночью все четырнадцать наблюдателей ООН, находившихся на военной базе АЕ-51, были взяты под стражу.

Операция, которой руководил сам полковник Спектер, заняла немногим более двадцати минут и завершилась к половине первого. Больших хлопот она не доставила: протестуя, грозя, возмущаясь, офицеры и технические эксперты ООН, тем не менее, отправились под конвоем на гарнизонную гауптвахту. Только с двумя – югославским майором Душаном Чоличем и инженером англичанином Арчи Гривсом пришлось повозиться.

Услышав от полковника обвинение в диверсиях, югослав выхватил пистолет и направил его на Спектера.

– Провокатор! – яростно крикнул он. – Немедленно соедините меня по радио…

Толстый лейтенант выстрелил. Пуля раздробила Чоличу кисть, пистолет выпал. Майора схватили, наскоро перевязали руку и поволокли за решетку.

Англичанин повел себя иначе. Он выпрыгнул в окно и бросился к радиостанции. У входа его задержали часовые.

В эту ночь на базе многие не ложились спать. Под мелким, поблескивающим в свете фонарей дождем взвод солдат копошился на погрузке транспортного самолета, на котором накануне прилетел Гейнц. Вокруг гауптвахты была поставлена усиленная охрана.

В начале третьего полковник Спектер вызвал на аэродром своего заместителя.

– Примите командование базой. Вылетаю для доклада в штаб. На рассвете свяжусь с вами по радио.

В два часа восемнадцать минут транспортный самолет вырулил на стартовую дорожку аэродрома.

Когда Спектер ощутил, что грузная машина наконец оторвалась от земли, он втянул голову в плечи и глухо замычал.

Гейнц равнодушно отвернулся.

* * *

В три часа ночи пустынное побережье содрогнулось от взрыва колоссальной силы. Ослепительная вспышка разорвала темноту на многие десятки миль. Светящееся облако зловеще поднялось над землей, ударная волна прокатилась над водой и сушей, сметая с одинаковой легкостью и мощные океанские валы, и гранитные скалы.

Ракетная база на побережье больше не существовала.

Глава II
КЛИЕНТЫ «ЦВЕТКА БИКИНИ»

В зале зажегся свет, соседи Карповского поднялись с кресел и заторопились к выходу, а он еще с минуту сидел, оцепенело уставившись на померкший экран. Наконец с усилием встал и медленно побрел к двери, глядя перед, собой пустыми глазами. Фильм «Агония планеты» подействовал на него ошеломляюще.

Выйдя из кинотеатра в хвосте толпы, Карповский бессознательно двинулся вслед за группой пестро одетых юнцов. Они тоже смотрели «Агонию» и сейчас на ходу обменивались впечатлениями, обходясь двумя-тремя междометиями. Пройдя через сквер, компания остановилась возле сигаретного автомата и, беззлобно переругиваясь, стала рыться в карманах в поисках мелочи. Карповский машинально замедлил шаг, потом опомнился, поискал взглядом скамейку. Быстро пересек аллею, сел. Ему надо было прийти в себя.

Странно, очень странно, что этот средний боевик, довольно типичный для «фильмов ужасов», мог так чувствительно резануть по нервам. За свои тридцать три Серж Карповский видел достаточно телеужасов и кинокошмаров, чтобы воспринимать их спокойно. Стыдно! Считать себя трезвым человеком – и вдруг чувствовать, что после дрянной кинодешевки у тебя пересыхает во рту. Нет, ужасы тут ни при чем. Его этим не проймешь. Шестирукие, безносые, безглазые – все это на обывателя. Скучища.

Но Рацел!.. Каков Рацел! Предатель человечества, гениальный убийца… Надчеловек, сгусток ненависти и воли, безумия и хладнокровия. Конечно же, дело в нем: не будь в фильме Рацела, он вышел бы из кино позевывая. Но Рацел был, и в течение двух часов Карповский жил его жизнью, ненавидел его ненавистью, торжествовал и упивался. Он сливался с Рацелом, забыв о том, что существует в мире некое газетное ничтожество, промышляющее полицейской хроникой. И вот два часа могущества позади, и нужно снова цеплять на лицо осточертевшую улыбку простяги-весельчака, чтобы понравиться и угодить людям. Ничтожествам, над которыми только что глумился Карповский – Рацел, властелин мира…

Серж достал смятую сигарету, закурил. Ясно было, что работать сегодня он не сможет.

– К черту!

Решительно встал со скамейки и, сутулясь, пошел по чистенькой, безликой аллее. Только виски – и побольше. «Спиваюсь, – насмешливо думал он, мельком оглядывая проходивших мимо девушек, – начинает тянуть к стойке. Ну и пусть…»

– Алло! Как у вас насчет зрения? – раздался за спиной сердитый оклик.

Карповский оглянулся: опустившись на колено, черноволосая девушка в коротких брючках собирала рассыпанные на теплом асфальте свертки. Ее глаза округлились от злости: нахал, задел и не извинился, даже не взглянул.

Карповский оживился: девушка была недурна. Подбежав, он успел поднять последний сверток.

– Простите, – сказал Серж. – Я и вправду слепой. Пройти мимо вас, мисс, – преступление.

В темных глазах девушки мелькнуло недоверие. Но уже через секунду она рассмеялась – громко и непринужденно. Ей понравился этот широкоплечий парень.

Серж умел обращаться с девушками: вскоре он уже весело болтал с черноволосой и звал ее по имени. И даже успел узнать, что работает она продавщицей в универсальном магазине, на углу, за сквером. Перл была ему симпатична, и он уже решил отказаться от первоначального плана: напиться до галлюцинаций. Куда лучше поужинать с девочкой. Видно было, что она не откажется: Серж знал себе цену. Он совсем было собрался предложить ей встретиться вечером, как вдруг, случайно взглянув через улицу, замер: из длинной бело-синей машины вышел и направился к бару «Цветок Бикини» сухопарый человек с седым ежиком волос на крупной, надменно вскинутой голове. Торопливо кивнув удивленной девушке и крикнув ей: «До встречи», Карповский с опасностью для жизни, почти бегом пересек улицу и уже у самых дверей бара догнал худощавого. Услышав быстрые шаги за спиной, тот обернулся.

– Хэлло, это вы? Неужели? – произнес он с холодным удивлением.

Вместо ответа Карповский фамильярно схватил его за плечи.

– Давно, Гейнц, давно я вас не видел!.. Какой вид, какая машина! Не то что тогда, а?

Гейнц натянуто улыбнулся.

– Пошли в гору, не отпирайтесь, старина. И я уверен, что вы расскажете, как это вам повезло.

Серж не мог не заметить очевидного: Гейнца встреча радовала куда меньше, чем его самого. Но разговор «гуд дей – гуд бай» не устраивал Карповского, и он легко погасил ворохнувшееся самолюбие.

– Идемте, Фред, я угощу вас отличной бурдой… Не могут же, черт побери, старые знакомые расстаться просто так, не поболтав и не выпив. Так ведь, мистер Гейнц, или не так?..

Видимо, Гейнц все-таки понял, что Серж Карповский прилип к нему намертво. В конце концов, у него есть свободные полтора часа. Не все ли равно.

– Конечно, конечно, – вяло сказал он. – Как-никак прошло столько времени…

– Много, – радостно сказал Карповский, – чего там считать. – Кстати, одобряю ваш выбор: «Цветок Бикини» – вполне респектабельно. Даже для вас, Гейнц, даже для вас!..

И они оба рассмеялись: сдержанно – Гейнц и нарочито весело – Серж Карповский.

* * *

– Понимаете… А-а, да что вы понимаете, Гейнц!.. У вас немецкая фамилия, значит вы немец, немец. Хоть и прожили здесь жизнь. А у немцев фантазии – кот наплакал… Пардон, у вас тоже были. Гофман, например… Адольф Гитлер – фантасты… Вы извините меня, Гейнц, я уже пьян… Но фантазия вашего фюрера… Пардон, «вашего» – это я так, ненароком. Позвольте мне быть откровенным, Фред, но Гитлера я считал и считаю де-ге-не-ра-том! Возводить храм на трупах, залить землю кровью – не-ет, это не для меня… Хотя сегодня… Знаете, Гейнц, я видел сегодня в кино нечто вроде Гитлера – только там он Рацел. Продался венерианам… Я даже вошел в его шкуру, когда смотрел…

Карповский залпом выпил двойное виски. Его лицо побагровело и лоснилось от пота. Сунув в рот сигарету, он сделал попытку затянуться, не замечая, что забыл ее прикурить.

Гейнц щелкнул зажигалкой.

– Так к чему же вы клоните, Серж? – снисходительно произнес он.

Жадно вдыхая дым, Карповский начал было что-то говорить, но закашлялся и потянулся за бутылкой. Налил, отхлебнул, отдышался. Потом прищурился и, глядя Гейнцу в глаза:

– Куда клоню?.. А вот куда. Скажу. Вы, Гейнц, всегда отчетливо представляете свое место среди людей. В так называемом обществе. Вы органически приемлете общественную иерархию. Разве вам понять, что такое настоящее честолюбие. Оно… Оно жрет. Беспредельное могущество… Возможность перетряхивать мир… Вот так, как она…

Карповский кивком указал на смазливую барменшу, взбивавшую коктейли. Та заметила его движение и на всякий случай спросила:

– Виски?

Карповский показал через плечо два пальца и продолжал. Глаза его лихорадочно поблескивали, он возбуждался все больше.

– И поэтому я не завидую вам, Фред. Слышите, не за-ви-ду-ю, как не завидую самому президенту. Даже он не может чувствовать себя свободным и всемогущим. Как этот Рацел…

Он замолчал, невидяще глядя сквозь Гейнца. Тот коротко рассмеялся.

– По-моему, вы уже на полпути к всемогуществу.

Карповский лизнул сухие губы, недобро взглянул в глаза Гейнцу.

– Намекаете на сумасшествие, Фред? Знаю, все может кончиться и так.

Гейнц посмотрел на часы: этот болтун начал его раздражать. Но Серж, не обращая на него внимания, продолжал:

– Сколько планов у меня было, сколько планов! Я ставил себя на место Магомета, изобретал новую религию – такую, на которую должны были клюнуть все. И понимал, что людям теперь не до религии. Разве что на часок, после обеда, а верят они только в чековую книжку. Мне не давали покоя лавры Игнатия Лойолы, я преклоняюсь, Фред, перед иезуитами. Но ведь нынешним пигмеям нужны покой и дивиденды, на кой им тайная власть над другими. Как я их ненавижу, как презираю я их, Гейнц, – этих практичных, этих… Эх… Послушайте, Фред, – сказал Карповский неожиданно спокойно. – Вам никогда не приходило в голову, что все вокруг нас – ну, все-все: капитализм, коммунизм, войны, сами люди – все это до поры до времени…

Гейнц пожал плечами: что он имеет в виду?

Карповский закусил палец, помолчал, затем продолжил:

– Представьте, Фред, что будет, если они в самом деле прилетят? Те, что оттуда… Не с Венеры, а дальше… Понимаете, Гейнц? Наткнутся на нашу планетишку и решат прибрать к рукам. Захотят – и нет ни Гейнца, ни Сержа, никого вообще. И мы ничего не сможем сделать. Ха, весело, правда? Вот уж засуетимся – все мы – и капиталисты и коммунисты. А они рраз! – и все. Только вдруг им понравятся, предположим, Советы? Их оставят, а нас – тю-тю. Вот и решится спор, какой строй лучше. Без нас обойдутся…

Кельнер давно положил счет, но Гейнц не торопился расплачиваться. Сквозь полузакрытые веки он с брезгливостью разглядывал бесцеремонную парочку за столиком напротив, давно переступившую всякие правила приличия. Отвлекшись, он уже не слушал, что говорил его собеседник. Очнулся лишь после того, как его слуха вновь коснулось слово «коммунизм».

– …Да, Фред, именно коммунизм, не вздрагивайте. Только не такой коммунизм, какой русские строят, – это не по мне. Представьте себе, Фред, что мы с вами – миллиардеры и к тому же честолюбцы, пожелавшие войти в историю. Покупаем с вами маленькую территорию, примерно с Сальвадор, или еще лучше – большой остров, отбираем несколько десятков тысяч людей – таких, каких надо, – везем их на остров и, рассчитав все кибернетически-теоретически, строим идеальное общество – эдакую республику «Джой», республику радости и счастья. Понимаете, сами строим нужное общество, сами делаем историю, сами! Мы сами властелины и программисты Нового Мира…

Карповский говорил не останавливаясь, его воображение разгоралось все ярче. Но Гейнц не слушал его. Он уже думал о чем-то своем, машинально поглаживая ладонью чисто выбритый подбородок. Казалось, его узкое, сухое лицо еще более заострилось…