Текст книги "Десант из прошлого"

Автор книги: Эдуард Кондратов

Соавторы: Владимир Сокольников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Помогите, господин Ульман! – тихо сказал ирландец.

Только теперь Курт заметил, что О’Нейл был не один. У его ног, прислонившись спиной к стволу дерева, сидел, человек. Скорее, лежал безжизненно раскинув руки и свесив голову на грудь.

– Пьяный?

– Т-с-с. – О’Нейл замахал руками. – Какое пьяный!.. Посмотрите-ка…

Ульман наклонился. Одежда лежащего была насквозь мокрой, словно его только что извлекли из воды.

– Смотрите сюда. – О’Нейл показал на левый рукав рубашки, побуревший от крови. Чиркнул зажигалкой, осторожно откинул ворот: на плече сквозь запекшуюся кровь проглядывала круглая ранка.

– Что случилось? – невольно переходя на шепот, спросил Ульман.

– Сам не знаю. Иду от моря, сворачиваю за угол, а он мне прямо на грудь. Течет с него, холодный. Обхватил за шею: «Спаси, спрячь. Охрана гонится…» Я глазам не поверил: Джим Хован, мой дружок! Его же выслали с острова еще год назад. «Откуда ты взялся?» – говорю. А он меня не узнает, твердит: «Спрячь скорее, спрячь. Убьют». Потом вырываться стал. Кричит: «Пустите! Не имеете права! Я не могу больше!» Дотащил я его сюда, а он и совсем…

Ульман еще раз склонился над раненым. Что с ним произошло? Откуда у него огнестрельная рана? Какой охраны он боится?

Но все это потом. Сейчас ясно одно: кто бы ни был этот человек, он нуждается в помощи.

– Вот что, О’Нейл. На площади мой вертолет. Доставим твоего друга ко мне. У меня его искать не будут.

О’Нейл благодарно кивнул.

Они подхватили раненого и понесли, стараясь держаться в тени деревьев.

Внезапно Джим дернулся и отчетливо произнес:

– Ребята!.. Не выдавайте меня… Я бежал с Севера… Там… ад…

– Джим, – взволнованно заговорил Мартин. – Джим, я О’Нейл.

Но тот уже снова потерял сознание.

– Оставьте, О’Нейл. Потом все узнаем. Надо спешить.

Вот и конец просеке. Уже виднелась площадь. Теперь недалеко, метров сто.

– Мой вертолет с краю. Не заметят, – задыхаясь, сказал Ульман.

Яркий сноп света стегнул по глазам. С площади выскочила автомашина с красным крестом. Ульман и О’Нейл не успели опомниться, как рослые фигуры в белых халатах бесцеремонно оттолкнули их, схватили раненого и потащили в машину.

– Что это значит? – рванулся Ульман.

В живот ему уткнулось дуло пистолета.

– Стоять! – приказал человек в халате. – С вами разговор особый.

– Я шеф «летающих тарелочек» Курт Ульман. Как вы смеете!

Имя Ульмана, видимо, произвело впечатление. Человек в халате убрал пистолет, с сомнением спросил:

– Что же вы, господин Ульман, связались с преступником?

– С преступником?

– В общем, да… Где вы его встретили?

Ульман хотел ответить, но его опередил О’Нейл:

– На аллее. Мы шли с господином Ульманом, смотрим, лежит человек. Решили доставить в больницу. Что тут плохого?

– О, конечно, ничего. – Человек в халате заулыбался. – Мы приняли вас за его сообщников. Прошу извинить.

– Да, но кто же все-таки он? – спросил Ульман.

– Опасный сумасшедший, мания убийства. Он вам ничего не говорил?

И снова первым ответил О’Нейл:

– Ничего! Ни единого слова. Он был без сознания.

– Еще раз прошу нас извинить. Всего хорошего!

Машина рванулась.

Несколько минут они молча смотрели вслед. Потом О’Нейл сказал задумчиво:

– М-да… Кто же они такие? Санитары или хранители? Если санитары, почему с оружием? Если хранители, почему в халатах? Кстати, господин Ульман, разве могут быть сообщники у сумасшедших? М-да…

* * *

Утром Ульман позвонил в больницу.

– Алло! Вас слушают! – раздалось в трубке.

– Говорит член Высшего совета Ульман. Вчера ночью к вам доставили умалишенного. Можно узнать, что с ним?

– Одну минуту, я справлюсь, – ответили в трубку.

И ровно через минуту:

– Господин Ульман, к сожалению, интересующий вас больной умер, не приходя в сознание.

– Отчего? – быстро спросил Ульман.

– Кровоизлияние в мозг.

Глава V
ТРИ РАЗГОВОРА

Ты спишь, Сет? Не спи, не спи… Я весь день сегодня об этом думаю. А заговорить боюсь. Потом решил: лягу вечером с тобой рядышком и расскажу.

– Тихо, Никос… Весь барак разбудить хочешь, да? Или чтобы надзиратель услышал?.. Будет нам тогда. Ну, говори…

– Я, Сет, о Джиме Ховане размышлял… Если он и вправду удрал, то ведь не будет молчать, как ты считаешь, Сет? Он хороший малый, этот Джим, за товарищей всей душой болеет. Вот возьмет и расскажет всем про нас. И вообще обо всем. Может, и выручат, а?

– Чудак ты, парень… Все еще надеешься. А я, Никос, давно уже перестал. Уж если нам с тобой не повезло, дружок, так и не повезло. Мне-то, впрочем, никогда в жизни не фартило. Привык, что все не так, как хочется. Терплю.

– А я вот не могу терпеть. Ну, вот просто никак не могу. День и ночь тебя на мушке держат, торопят, бьют… Да еще сырость проклятая. У меня, Сет, с детства легкие неважные, уж так мамаша меня берегла. Мне нельзя под землей долго быть. Да еще выматываюсь…

– А ты пожалуйся, мальчик, пожалуйся… Они тебе посочувствуют. И полечат. У нас тут докторов много…

– Не шути, не надо так шутить… Ты сильный, Сет, даже смеешься. А я как приехал сюда, как увидел в первый раз все это, так и скис. Убежать бы отсюда, как Джим…

– Эх, Никос, Никос… Сколько тебе, двадцатый? А рассуждаешь, как дитя малое. Отсюда не удерешь. Думаешь, Джима не сцапают? Дальше острова не убежит. Гиблое наше дело, дружок, наипаскуднейшее. Только подохнуть и осталось. Ну, да с этим всегда успеется. Как ни паршиво здесь, а жить охота.

– А за что они нас так? Чем я…

– Тсс! Потише ты, дуралей…

– …Чем я провинился? Или ты, Сет? Это преступников на каторгу ссылают, а мы-то по договору… Наобещали, подлецы… Надули…

– Тихо, говорю! Не можешь шепотом, да? Тогда заткнись!

– Вчера нас погнали в девятый сектор ящики распаковывать. Те, большущие… Взял я ломик и думаю: трахнуть бы по всей этой мерзости или еще лучше – взорвать все к черту… Да только не смельчак я. Не могу… От одной мысли страшно становится, и оглядываюсь – не подслушал бы ее кто, не заподозрил…

– Забили они тебя, парень… Скоро и совсем человека из тебя вытравят. Будешь скотом замордованным, и вспомнить не посмеешь, что…

– Молчать! Разговорчики! Кто там шепчется?! Стефанос? Сет Броуз? Молчать!

* * *

– Не скалься, не скалься, она не такая… Девушка она особенная. Говорит, что любит, так значит и есть. И я… В общем, тоже. Отработаю здесь положенное, подсоберу деньжат – и махну с ней к себе. Женюсь, честное слово, женюсь. У меня душа разрывается, когда из Уголка уезжаю. Для кого он – Радостей, а для меня – Горя. Очень уж ее жалко…

– Это бывает… У меня тоже, сынок, сердце жа-алостливое… В особенности, как выпью. О чем это я? А, про это самое, про любовь… Так вот, годиков двадцать назад была у меня одна…

– Ладно тебе, опять понес… Было да сплыло, чего толковать. С тобой о чем ни заговори, все на себя переводишь. Ты вот скажи лучше, как мне быть, чтоб до конца контракта не разлюбила? Нам здесь торчать еще ой-ой-ой сколько, а видимся мы с ней всего раз в неделю. Боюсь я.

– Правильно боишься… Женщины, они – ух! Я, голубок, на своей шкуре это испытал… Погоди, погоди, не кривись!.. Не стану свои истории рассказывать, нужен ты мне… Чтоб не забыла, говоришь? Очень сложный вопрос. Помочь я тебе, конечно, помогу, но только без прочистки мозгов не обойтись… Подмигни-ка бармену, сынок… Вот так-то лучше.

– Ну, и хлещешь же ты, Вилли… Будто воду. Ну, давай, давай выкладывай, старина. Раскошелься опытом…

– Вот тебе первый совет: попробуй, сынок, подзаработать выходных деньков на матриях. А? Что, хорош совет? Глядишь, матриота отхватишь, пусть даже второго класса, неважно. Уж если ты дважды в неделю в Уголок Радостей заявляться начнешь, не позабудет небось. Да и смекнет, что нет выгоды тебя терять: жалованьице-то у матриотов – будь здоров. А они, женщины, насчет такого смекалисты…

– Ишь, старина, куда тебя занесло! На своих ребят язык не повернется доносить. Совесть не позволит. Иди ты подальше с такими советами.

– Да ты не лезь, не лезь в бутылку-то… Ты старших слушай и на ус мотай. Будто я тебя на худое толкаю, чудак ты. Зачем же на друзей доносить? Ты на поганцев клепай да на чужих, кого не жалко. На Римсона, наставника нашего, положим. Ведь сволочь он, правду я говорю, сынок? Орет, кричит, мордует народ почем зря. А ты на него – хлоп! И задымился наш родненький людям на радость…

– А что я скажу? Спросят меня о Римсоне, когда, мол, и как…

– Пс-с-ст! Никто не спросит, голубок, некому спрашивать-то. Стоит белый магнитофончик – Копилка эта самая. Нажми кнопку и вали, что в башку придет… Насчет политики, дескать, плохо отзывался Римсон и так далее. А боишься начальника задеть, так русского морячка им преподнеси, ему все одно ничего не будет. Скажи, что видел его возле порта, шпионил-де. Мы же с тобой его там видели, так ведь? Симмонс говорит, что морячок вокруг Площадки чего-то блукал, принюхивался… Присочини капельку – вот и матрия, лишнее свиданьице.

– Врать я не буду, Вилли. Не люблю и не хочу. И вообще катись ты, Вилли, со своей Копилкой. Мне электрики говорили: матрос – отличный парень. Компанейский и простой. На свое начальство русское – на этого самого профессора – нуль внимания, знать его не хочет. А с рабочими нашими – как свой, душа нараспашку.

– Хитрый он, сынок, хитрый. Ну, какое он ему начальство теперь? Пленник несчастный, а не начальство. Того и гляди, опять за проволоку упрячут. Вот он и подальше от него: я, вроде, и никакой не коммунист, я с вами жить хочу, на острове… Чует, где сила, вот и льнет. И денег ему подкинули. А насчет того, что врать стесняешься, так это ты напрасно. Все врут, кому выгодно. И покрупнее врут, сынок, покрупнее. Думаешь, насчет республики нашей не вранье? Сам посуди, кто и когда деньги просто так разбрасывал? На кой ляд им для нас всякие трали-вали устраивать – телевизоры, и Уголок Радостей, и прочее? А вот для чего: чтоб посапывали мы в тряпочку и всем довольны были. И в их дела не лезли. Мы и не лезем, ни к чему ведь это нам, а? Да если б мне сейчас и сказал кто: вот, мол, тайные ихние секреты, гляди, – я и глаза бы закрыл. Не хочу! – ответил бы. Мне без того неплохо…

– Знаешь что, Вилли? Давай-ка еще выпьем. Послушаешь тебя – зубы болеть начинают…

* * *

– Такова обстановка в целом. Есть несущественные детали…

– Не надо. Не понял главного: зачем вы это сделали?

– Намерения корабля были неясны. Находился в угрожающей близости: около трех миль. Продолжал движение в направлении порта. Я опасался наличия на борту сильной наблюдательной аппаратуры.

– Все-таки можно было выждать еще.

– Нет. Есть еще мотив: дурной пример заразителен. Если бы он благополучно ушел, завтра отважились бы другие. Дошло бы до высадки.

– Так. Но тогда лучше было бы его…

Молчание.

– Вы меня слышите?

– Да. Я вас понимаю. Я об этом думал. Но решиться не мог. Напоминаю о принадлежности корабля.

– Вы хотя бы уверены, что он ничего не передал?

– Уверен. Мы забили эфир.

– Хорошо. Что сделано, то сделано. Но это серьезное осложнение. Теперь нам надо особенно спешить. События могут обернуться как угодно. Мы не имеем права рисковать. Достаточно того, что вы уже дважды получали отсрочку.

– Вас понял.

– До свидания.

(Во время этого разговора собеседники не произнесли ни слова, ибо их разделяли тысячи миль. Обмен радиограммами, закодированными шифром «К – М – К», происходил 18 августа с двадцати трех часов пятнадцати минут до двадцати трех часов двадцати пяти минут по фроянскому времени.)

Глава VI
ЧЕТВЕРТЫЙ ВАРИАНТ

Плотная, давящая духота. От табачного дыма щиплет глаза, першит в горле. Но этого никто не замечает. Четырнадцать человек, осунувшихся, заросших щетиной, сидят на кроватях. Двое стоят – один облокотился о подоконник, другой ссутулился в проеме открытой в коридор двери. Они следят, чтобы никто из охраны не подслушал. Здесь, в прокуренной комнате, собрались полномочные представители всех кубриков, где живут русские пленные с «Иртыша». В длинном, наполовину врытом в землю бараке, искусно замаскированном сверху под заросший кустами холм, всего семь комнат – кубриками их по привычке называют сами моряки. В каждой из них стоит стол, три пластмассовых стула, одна к другой вплотную – восемь-девять коек, похожих на носилки с деревянными ножками. Только комната номер три рассчитана на троих – здесь поселили научного сотрудника Феличина, врача Гарчика и капитана Щербатова. Да Инга Горчакова живет в каморке без окон.

Пошел шестой день плена и четвертый день голодовки, объявленной русскими в знак протеста. Утром, после того как солдаты невозмутимо унесли бачки с бульоном и рисовой кашей, Николай Иванович Щербатов, пошатываясь от слабости, прошел по всем кубрикам и сообщил экипажу о совещании, которое состоится вечером в его комнате. Поскольку всех она не вместит, Щербатов предложил направить к нему по два человека от кубрика. Разговор будет серьезный: надо решать, что делать дальше. Поэтому делегаты должны прийти на совещание с конкретными соображениями.

И вот уже около часа в кубрике номер три кипят страсти. Особенно горячится широкоскулый коренастый сигнальщик Иван Чепрасов.

– Малодушие – вот что нас подводит! – Часто моргая белесыми ресницами, Иван покрутил головой и продолжал: – Животы подвело, да? А думаете, я жрать не хочу? На то и голодовка… А отступать нельзя… Алексей говорит, что этим гадам все равно, хоть подохни мы все. А я уверен: не станут они на рожон переть. Побоятся, подлюки, вот увидите!

Чепрасов скрипнул зубами и, рубанув ладонью воздух, закончил:

– Наш кубрик – за продолжение голодовки. Точка! И сразу же с койки поднялся длиннорукий парень – помощник механика Володя Коноплин, комсорг команды. Он заговорил негромко, чуть заикаясь:

– 3-зря Иван лотошит. Я не с-согласен с ним. Тактика у нас должна быть гибкой. Не удалось одно – придумай другое. Мне к-кажется, они даже довольны, что мы так пассивны. Вчера в-вечером один охранник – знаете, маленький такой, на турка похожий, – тайком сунул мне в карман кусок колбасы. Я не взял, а он огляделся да и г-говорит тихонько – я по-английски м-ма-лость разбираю – дураки, дескать, вы, матросы, наше, говорит, начальство приказ получило – голодовке не препятствовать, даже если помирать русские начнут…

Он опустил кудлатую голову, немного помолчал. Затем произнес твердо, почти не заикаясь:

– Надо готовиться к драке. Бандитов голодовкой не проймешь, только сам обессилеешь. Считаю правильным вот что: обезоружить охрану, пробиться в порт, захватить «Иртыш». Другого выхода не вижу… Надо смелее.

– Чушь! – Потирая ладонью лысину, боцман Шабанов сорвался с места и обвел взглядом комнату. – Чушь! – напористо повторил он. – Да нас как щенят перестреляют! Ах, какой ты храбрец, аж завидки берут. «Обезоружим», «захватим»… Конечно, кашу заварить мы сможем. Да только нужна ли она – такая? Если мы первыми драчку затеем, им и карты в руки: передавят «в порядке самообороны». Нет, товарищи матросы, не зная броду, не суйся в воду, верно люди говорят. Но и ждать у моря погоды не стоит, как мы делаем…

Михаил Иванович Шабанов изложил свой план, который сводился к тому, чтобы взять «этих сволочей» хитростью. Пусть они думают, что в экипаже кроме подлеца Коршунова есть другие предатели, которым родина недорога. Надо заявить о желании остаться на острове. Не обязательно сразу, лучше поодиночке. Кое-кого наверняка отпустят. Коршунова-то выпустили. А потом, когда на воле соберется хотя бы десяток своих, можно будет попытаться силой проникнуть на радиостанцию, сообщить о себе… Вот такой риск будет вполне оправдан…

После выступления Михаила Ивановича споры разгорелись еще жарче. Конец дискуссии положил Щербатов. Он, как и Володя Коноплин, тоже пришел к выводу, что голодовку следует прекратить, ибо, возможно, она играет на руку врагу. Но и боцман прав: начинать боевые действия преждевременно. Щербатов предложил свой план организации сопротивления.

В первую очередь, по мнению Николая Ивановича, следует установить надежную связь с Андреевым, находящимся по ту сторону проволоки. Он, безусловно, реальнее представляет обстановку, и у него, по всей вероятности, уже есть соображения о дальнейших действиях. Кроме того, риск может и не понадобиться: не исключено, что здешние главари не завтра, так послезавтра одумаются.

И все же, закончил Щербатов, экипажу надо быть готовым к открытой схватке. Нужно разработать подробный, продуманный до мелочей план разоружения охраны. Электрикам следует подготовиться к отключению тока от колючей проволоки. Всем остальным высматривать слабые звенья в организации охраны и продолжать сближение с солдатами – среди них непременно найдутся парни, на которых можно повлиять.

Но прежде всего – связь с Андреевым, ее нужно установить как можно скорее. Хорошо, если боцман окажется прав и кого-нибудь в ближайшее время выпустят из лагеря. А если нет?

Произнеся «А если нет?» – вопрос, обращенный скорее к самому себе, чем к слушателям, Щербатов внезапно умолк и задумался. И тут же из дальнего угла раздался глуховатый голос штурмана Красильникова:

– Выпустят, Николай Иванович. Хорошая идея сверкнула у Кости Феличина, товарищи. Послушайте…

Феличин нехотя поднялся с места:

– Не знаю, как вы посмотрите… Это я, конечно, не из шкурнических побуждений, а потому что так вернее. Если мы с Ингой Горчаковой официально заявим, что, как научные сотрудники, не хотим больше оставаться в обществе матросов, то нас, возможно…

– Точно! – возбужденно выкрикнул Чепрасов. – Они клюнут! Отделят овец от козлов – это по-ихнему.

– Да, рациональное зерно здесь есть, – согласился Щербатов. – Давайте думать…

* * *

Гейнц презрительно покривился.

– Я ожидал нечто подобное. Хотят поодиночке выползти из-за проволоки. Освободите женщину, остальным откажите. Хватит и того, что уже двое бродят по острову… Кстати, за ними ничего подозрительного? А то ведь можно и назад.

Вальтер задумчиво пожевал губами.

– Стоит ли, Гейнц? Пусть болтаются под присмотром. И зачем нам лишние сложности? Время дорого.

– Дорого, Вальтер… Вы даже не представляете, как дорого!

Карандаш хрустнул в длинных пальцах и полетел в корзинку.

Глава VII
ДВОЕ

«Сорвав с петель дверь, он гигантским прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от Малвина, и со страшной силой ударил маклера под ложечку. Лицо Малвина побагровело, исказилось, и он тяжело рухнул под ноги Кристиансону.

Швед лихорадочно обшаривал глазами комнату, отыскивая сейф. Ага, вот где! Грохнувшись на колени перед бездыханным телом Малвина, он запустил руку во внутренний карман пиджака. Тихое звяканье связки ключей показалось ему сладостной музыкой.

Но что это? Шаги! Тяжело дыша, белокурый верзила медленно поднялся на ноги, прислушался.

И тут тишину прорезал сдавленный крик…»

Андреев зевнул. Нет, не отвлечься. Пустой номер. Какой тут детектив! Разве полезет что в голову?

Он положил книжку на траву и, сцепив пальцы на затылке, принялся разглядывать сложный узор, который за полчаса сплел на ветке, прямо у него под носом, проворный коричневый паучок. Что же все-таки делать? Там, в лагере, наверняка на него надеются, ждут. А он не только ничего не добился, но, в сущности, даже ни в чем не разобрался. Ни встреча с Карповским, ни разговор в доме Брэгга, ни последовавшие затем три дня наблюдений ничего существенного не дали.

Поверить, что Карповский и иже с ним всерьез пытаются создать макет идеального государства, невозможно. Надо быть идиотом, чтоб не разглядеть белых ниток, которыми все здесь шито. Каких восторгов ждут они от человечества, когда тайна республики откроется? Да их оплюют даже желтые газетенки: всем с первого взгляда станет ясно, что республика Фрой – бездарная подделка, пародия, фарс.

Неужели они этого не понимают? Неужели здесь правят такие безнадежные кретины? Непохоже. Вальтер, Карповский… Скорее, ловкие подлецы. А если так, значит вся республика – грубая бутафория. А если бутафория, то кому и зачем она понадобилась?

Вот это как раз и непонятно. И беспокоит. Потому что игра ведется что-то уж слишком крупная.

Во-первых, затраты: кто-то не жалеет колоссальных денег, хотя республика сама по себе вряд ли сможет стать источником больших доходов. Не отели же здесь строить…

Второе: подозрительная сверхсекретность. На каждом шагу – полиция, пропуска, слежка. Полным полно солдат. И ведь прячутся не от посторонних – от своих.

А дерзкая авантюра с имитацией высадки «пришельцев»? Рискованная затея: водить за нос население всей планеты, якобы для гарантии временного невмешательства. Слишком велика цена: за обман придется рассчитаться сполна.

И, наконец, захват «Иртыша». Чем объяснить эту безумную акцию? Выходит, они идут на все, ничуть не заботясь о последствиях. Откуда у них такая безрассудная смелость?

Андреев выругался, поднялся с земли и направился к своему пластмассовому микродомику, запрятанному в гуще низкорослых банановых деревьев.

Он чувствовал себя униженным неспособностью логически объяснить сущность происходящего. Налицо были только факты – странные и, безусловно, внутренне связанные между собой, вытекающие один из другого. И оттого, что он интуитивно догадывался об их органической связи, ему не становилось легче: напротив, в груди росла тревога и смутное сознание надвигающейся беды. Какой беды – Андреев не знал. Но после того, как он связал все загадки в один узел, у него родилось убеждение, что странный плен экипажа «Иртыша» – всего лишь частность, эпизод в зловещей цепи событий.

Надо, надо что-то предпринимать. Но что конкретно? Освободить экипаж в одиночку он не в силах. Сообщить на Родину возможности нет. Покорно ждать, когда их выручат? Но за это время может произойти всякое. Кто знает, что на уме у хозяев острова. Значит, надо как-то проникнуть в их замыслы. Но через кого? Вацек говорит только то, что ему приказано. Да и осведомлен он, кажется, плохо. Брэгг и Ульман, конечно же, могут быть полезны, но чтобы повлиять на них, необходимо время. Нужны новые знакомства, как можно больше знакомств со здешними рабочими, инженерами, быть может, даже с полицейскими. Но рядом этот толстяк…

Во дворе зашуршали чьи-то быстрые шаги. Андреев даже плюнул: наверняка тащится толстый болтун. И тотчас получил подтверждение: за стеной раздался тонкий голос Вацека.

– Сюда, сюда, он непременно дома, – возбужденно говорил кому-то парикмахер. – Господин доктор не домосед, но сейчас-то вы его застанете.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Горчакова. Из-за ее спины выглядывала весело ухмыляющаяся физиономия Вацека.

– Инга! – Остолбенев, Андреев смотрел на девушку во все глаза.

Видимо, нервы Инги были перенапряжены: она всхлипнула и, закрыв ладонями лицо, прижалась к Андрееву.

– Инга… Не надо, Инга, – растерянно бормотал Александр Михайлович, гладя ее вздрагивающие плечи. – Что с тобой?

Девушке надо было выплакаться. Уткнувшись в грудь Андрееву, она пыталась что-то сказать и не могла.

– Бедняжка. – Лицо Вацека стало сентиментальным. – Извините, я ухожу, господин доктор…

Он закатил глаза, сочувственно вздохнул и вышел, тихонько затворив за собой дверь.

– Меня отпустили, – наконец заговорила Инга. – Нас двоих отпустили… Коршунов, помнишь? Его и меня. Он…

– Подожди-ка, – еле слышно шепнул Андреев, отстраняя девушку. – Как жарко здесь, а? – вдруг очень громко произнес он и, быстро шагнув к выходу, изо всех сил ударил ногою в дверь.

– А-а! – завопил Вацек, падая на траву с разбитым в кровь лицом. – Господин доктор… Ай-ай… Что же вы, господин доктор!..

– Как, вы еще здесь? – холодно осведомился Андреев. – Простите, милейший… Не знал!.. Ну, продолжай, продолжай, – обратился он опять к Инге, как ни в чем не бывало усаживаясь на тонконогий стул.

Девушка с испугом и состраданием смотрела в окно на понурую спину удалявшегося Вацека.

– Шпик! – В маленьких глазах Андреева метнулась злость. – Черт с ним, рассказывай…

– Александр Михайлович… – Инга опустила ресницы, помедлила. Потом решительно тряхнула головой. – Все наши ждут от вас вестей о том, что происходит. Ребята верят, что все обойдется… А на крайний случай, если ничего другого не останется, капитан просил вас дать сигнал к выступлению. Пароль – «пора, брат, пора!» Тогда команда нападет на охрану и будет пробиваться в порт. А пока…

– Что пока? – негромко переспросил помрачневший Андреев.

– Мы объявляли голодовку… Но она ни к чему не привела.

Андреев молчал, напряженно думая. Его плотно сжатые губы превратились в бледные полоски, кожа туго натянулась на скулах. Лицо его казалось сейчас Инге чужим и даже неприятным.

– Нельзя… – наконец глухо сказал Андреев. – Ты же видела, сколько здесь головорезов с автоматами… На острове – тайна на тайне, и чуть что, с нами церемониться не станут. Нельзя выступать, нельзя!

Инга нахмурилась.

– Что ж вы предлагаете? – с вызовом спросила она. Андреев взглянул на девушку, покачал головой.

– Ты не кипятись, не кипятись. Дураки подставляют башку под пулю, а нам это пока ни к чему. Может, и придет время для этого самого «пора, брат, пора», а сейчас – рано. Если мы себе союзников здесь не подберем, толку от нашего героизма будет мало. Да, кстати, что этот Коршунов? Где он? И почему отпустили именно его?

– Потому что он подлец! – звонко произнесла Инга, и щеки ее вспыхнули. – В первый же день голодовки он нам истерику учинил, а потом, когда комендант пришел, заявил, что не хочет иметь с коммунистами ничего общего и что просит у республики Фрой политического убежища… Его сразу от нас убрали. Предатель проклятый…

Инга резко повернулась к окну. Андреев молчал. Он чувствовал, что больше не в состоянии выдерживать суховатый, полуофициальный тон, взятый им с Ингой с первого дня экспедиции. Он осторожно обнял ее за плечи, повернул к себе.

– Ничего, ничего, – медленно сказал он, глядя ей в глаза. – Нас теперь все-таки двое…