Текст книги "Прямо за углом (СИ)"

Автор книги: Эдуард Катлас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

На этот раз путь занял немало времени, и только сейчас я понял масштаб этих катакомб. В одиночку, без проводника, без света, я бы бродил здесь вечность. Масштаб этих катакомб был сравним с тем мертвым туннелем, прорытым червем.

Только там светлячка у меня не было. Как и еды, воды, и подсказок. Туда не вернуться.

В какой-то момент, в еще одном гроте, я увидел дверь. Остановился, стараясь понять, что написано рядом с ней. Светлячок притормозил, идя у меня на поводу, но раскачивался из стороны в сторону, показывая, что путь еще далеко не закончен.

Знаки этой письменности для меня ничего не значили. Я даже не мог понять, слова это, буквы или просто кто-то нарисовал картину рядом с дверью. И дверь вновь была заперта. Около того места, где у нормальных людей мог бы быть замок, была выбита небольшая ниша, в которой аккуратно лежало три каменных ядра. Небольших, но разных по размерам. Рядом, в самой двери, услужливо темнели три отверстия, на этот раз одинаковых. Ребус. Загадка. Наверное, можно открыть. Что будет если я ошибусь?

Ну, допустим, еще такое же ядро, только размером побольше, упадет с потолка?

– Не мы заперли, не нам открывать… Так ведь? – спросил я одобрения у проводника.

Он продолжал покачиваться: «решай сам, но мы еще не дошли».

Я отложил этот ребус на потом, и последовал за светлячком дальше.

* * *

Я почувствовал, что мы на подходе, потому что светлячок начал замедляться.

А еще впереди я увидел свет. Первый свет помимо светлячка, какой я здесь повстречал.

В этом гроте медленно, почти незаметно, тек лавовый ручей. Я, по-прежнему абсолютно обнаженный, сначала отскочил назад. Воспоминания о том, как именно в такой лаве я совсем недавно сгорел заживо, еще не стерлись из памяти. Не просто не стерлись, а даже неожиданно поразили меня своей свежестью. Я среагировал даже раньше, чем понял, что сделал глупость.

Лава здесь оказалась под полным контролем. Ее небольшой ручеек выдавливался из стены, в самом ее низу, наполнял овальный бассейн, и утекал дальше, куда-то в недра. Жар был, но несильный. Спасало относительно небольшое количество лавы, которое удерживалось в бассейне.

Осторожно, ощупывая ступнями поверхность, я подобрался поближе. В полуметре пол оказался уже слишком горячим, впрочем, возможно, я перестраховывался. Но как-то к лаве они подбирались, не случайно ведь здесь это все.

Я огляделся.

Конечно, это была кузня.

Каменная наковальня, на которой лежал молот. Полностью литой, один кусок железа – и рукоять тоже. Похоже, опять мир, у которого проблемы с деревом. Или с фантазией.

Какие-то инструменты, часть каменные, часть заменена на стальные. Кто-то прошел здесь долгий путь, просто чтобы создать целую кузницу практически из ничего. У стеночки лежала стопка каменных дощечек, плиток. Лежали аккуратно сложенные в холодке.

Похоже, проблему с обувью кузнец не решил. А эти плитки как раз позволяли подобраться к источнику жара поближе, хотя бы на время, чтобы расплавить железо. А железо, они тоже где-то нашли. Там, в тоннелях.

И вон тут кучку камней, небрежно сложенных на каменной чаше и подозрительно напоминающих необработанные алмазы, они тоже нашли где-то там, в тоннелях.

Которые прорубались здесь тысячелетиями. Голыми руками, камнями, и лишь потом – киркой, сделанной в этой кузне.

Год за годом. Камень за камнем.

И где тогда они все, эти чудо-гномы? Просто ушли и оставили мне светлячка?

Как найти хозяев тишины?

III. Глава 6. Святилище

Думаю, мне понадобятся недели только для того, чтобы поверхностно осмотреться. Не изучить каждый закоулок, а хотя бы узнать, что эти закоулки существуют.

Я встречал еще двери, всегда запертые, с надписями на незнакомых, чуждых языках. Что было еще интересней – все эти языки оказывались не только неизвестными, но и разными. Пока я не увидел ни одного повторения.

Одна дверь. Один язык. Что именно в них сказано, в этих надписях? Это могли быть предупреждения, могли быть приглашения войти. Если знаешь как, если знаешь язык.

В какой-то момент я набродился вдосталь. Что день, что ночь в этом месте – все одно, но меня начал морить сон.

А вот светлячок, подзарядившийся в кузне, у лавового источника, парил вокруг достаточно бодро.

– Где бы поспать, не подскажешь? – Спросил я. В принципе, я видел на маршруте пару мест, где можно прикорнуть, но надеялся, при местном размахе, на что-то поудобней.

Как ни странно, он вернул меня к одному из гротов с гидропонными растениями. Растущие в полной темноте, неприятно бледные и какие-то неопрятные, они, тем не менее, оставались пока единственным найденным здесь источником пищи.

– Поужинать перед сном, безусловно, хорошая мысль, но где можно упасть?

Светлячок чуть мотнулся из стороны в сторону, реагирую скорее на звуки моего голоса, и продолжил путь. Прямо за поворотом, следом за гротом, он завис над небольшим закутком.

Прямо на скале лежали иссушенные стебли тех самых вьюнов. Кто-то бережно складывал их, устраивая себе здесь что-то подобное лежбищу. Но с момента, когда эту «перину» кто-то последний раз обновлял, явно прошли годы. Стебли, листья, что бы это ни было, превратились в труху, рассыпающуюся от прикосновения.

– Н-да, —протянул я, ощупав королевское ложе. – А каких-то альтернатив нет? Тут что, все на трухе спят?

Если это так, то предыдущий посетитель в этой гостинице побывал годы, если не десятилетия назад. И постель после этого не перестилали.

Светлячок неторопливо облетел меня вокруг, словно осматривая меня и бормоча: «Ну не знаю, сможем ли мы что-нибудь предложить особам королевской крови».

Потом все-таки неторопливо полетел прочь, в стиле «покажу, конечно, еще местечко, для себя берег, но подойдет ли оно господину».

Если ничего не найдем, придется спать на полу. И нарвать новых стеблей на будущее, пока они еще просохнут, чтобы хотя бы отдаленно походить на постель.

В конце концов светильник притащил меня еще к одной двери. Очередной запертой двери. Разница была лишь в том, что надпись, выбитая на стене, была выбита теми буквами, которые я узнавал.

FRONS ANIMI JANUA.

К сожалению, этот язык на Земле был давным-давно мертв. А мне бы хоть с живыми то разобраться, так что латынь я не знал.

На самой двери разместилось четыре каменных кнопки. Которые, зная ключ, нужно было нажать в определенном порядке. Рисунки на каменных кнопках картины не проясняли. Маска – хоть этот извечный символ лицедеев можно было определить однозначно. Такая классическая маска. Второй рисунок изображал ворота. Хотя, может и раскрытую книгу, определить сложно. Третья пиктограмма больше всего мне напомнила значок пара – три волнистые линии снизу вверх, но над ними почему-то лежал человечек. Людоеды готовят мясо на пару?

На четвертом просто стояла точка. Прямо в центре. Ну, с учетом того, что точка стояла и в самой фразе, думаю, она пойдет последней.

Шестнадцать вариантов, это только если использовать надо все четыре кнопки, а так даже больше. А сколько у меня попыток, кто-нибудь может сказать? Как бы не оказалось, что одна.

– Может, знаешь последовательность? – покосился я на светлячка. – Ты же тут уже бывал.

Светлячок размеренно мерцал. Это хорошо. Это значит, что я не нервничаю.

Одновременно это значило, что помощи от него ждать не стоило.

Я покачал головой. Встретить тут практически родной язык, и не суметь его прочитать. Стыд и позор. Надо же.

Ладно. Frons. Фронт, Фронтон, вход? Дверь, тут вроде дверь есть. Или это книга? Не точка точно. Да и не человечек на пару. А вот маска – может быть. Маска – лицо – фронт. Лицо и дверь.

А nimi. Анимация, движение. Может, дыхание? Может парящий человечек – это дыхание?

Janua. Без понятия. Ну не январь же.

Итого слишком много вариантов, и ни одного – толкового.

Дверь для дыхания. Это рот что ли? Кнопки с ртом тут не было, ничего похожего.

Frons. Либо дверь, либо маска-лицо.

Дверь дышит janua. Плохо.

Маска дышит морозным январем.

На французском есть anime – живой, одушевленный. Может это не про движение, а про жизнь? Парящий человечек символ жизни?

Сонливость забылась. Светлячок мерно мерцал, и хотя бы не мешал.

FRONS ANIMI JANUA.

Лицо… живое… janua. Точка. Понятия не имею, что это значит, но тогда книга-ворота – это janua. Может, janua – это книга? Или ворота? Проход? Лицо… живое… вход. Возможно.

Я посмотрел на потолок. Выглядел он вполне цельным. Не похоже было, что с него на меня могло что-то упасть. Если что и прилетит, то со стороны двери.

Поэтому я махнул светлячку – в сторону, и сам отодвинулся к краю. Если дверь рухнет на меня, или из нее посыплются отравленные дротики, то я вроде как не под ударом.

Прикоснулся к кнопке с маской. Светлячок, кстати и не подумавший никуда отлетать, тревожно замерцал, словно музыка в фильме ужасов. Сейчас-сейчас.

Я замер. Светлячок предупреждал об ошибке? Или это просто барабанная дробь?

Лишь потом дошло – светлячок ни о чем не предупреждал, – это мой пульс ушел в галоп.

Маска. Кнопка нажалась с большим усилием, и сбоку это делать было крайне неудобно. Но и подставляться под сработавшую ловушку не хотелось. Парящий человечек. Ворота. Точка.

Я отдернул руку; не потому, что в нее полетели дротики, а потому, что услышал первый посторонний звук за весь день в этом мире.

Скрежет открывающейся двери.

Придется, похоже, учить еще и латынь. Второй раз может так и не повезти.

* * *

Дверь медленно, но уверенно распахнулась наружу, в коридор. Какой-то механизм, в котором мне тоже предстояло разобраться, чтобы поставить ее на место. Внутри не обнаружилось сокровищ сорока разбойников. Лишь небольшая келья.

Светлячок уверенно влетел внутрь, и я последовал за ним.

Низкое ложе, на нем та же труха. Все равно придется перестилать. В углу аккуратно составлены таблички, на это раз похожие на глиняные. Но надписей на них не было.

Все надписи были на стенах.

LABOR ET PATIENTIA OMNIA VINCUNT.

– прямо напротив входа. Тут как раз понятно. Слово labor тащило за собой все остальное. Работа. Наверняка что-то вроде «труд сделает тебя человеком». Или «труд и терпение перетрут все». Или не все, а только свернут горы.

Светлячок замер у маленькой ниши в стене, скорее выемки, потом влетел в нее и приземлился. Видимо, его законное место. Около выемки была выбита надпись:

LUX VERITATIS

Ну люкс – это точно свет. Так что пока будем считать, что надпись звучала – место для лампочки. Законное. Которое мой спутник и занял.

И так по всем стенам. Везде латынь. Может, еще что-то из раннего итальянского или французского. Ничего, что я мог бы сходу распознать. Отдельные слова казались знакомыми, но ни одной цельной фразы я не прочитал.

А глиняные таблички, похожее, использовались здесь вместо матраса. Хоть какая-то изоляция от холодного камня.

Так я и заснул, на низком ложе, сметя труху на пол и пообещав себе прибраться здесь завтра, разложив под себя таблички, голый.

Укрыться было нечем.

Дверь осталась открытой.

Светлячок мерцал в своей норке, все медленней и слабее по мере того, как я засыпал.

* * *

Проснувшись, я задохнулся от ужаса, вновь оказавшись во тьме.

Пульс подскочил до предела, и тут же светлячок не просто заполыхал, а даже соскочил со своего места и начал кружится у меня над головой.

Он просто притушил себя, перейдя в экономный режим, пока я сплю. И все.

Но это хорошо показывало, насколько мне не хотелось вновь оказаться в полной темноте чужого мира.

Самые рутинные вещи занимают слишком много времени. Убраться, натрескаться листьев, подкормить растения, высыпать им вдобавок собранную с лож труху, в качестве биодобавки. Плоть к плоти. Дойти до питьевой воды, попить. Нарвать достаточное количество стеблей, и уложить их на просушку в кузне, недалеко от лавы, чтобы не спать здесь неделю на глиняных дощечках. Я начал задумываться о набедренной повязке, но потом отложил идеи с плетением.

Нужно расширять знания об этом месте. У меня не так много времени, а тут, я чувствовал, можно найти множество ответов на мои вопросы. Знать бы только, где искать. Хотелось узнать так много. Тут жили люди из разных миров, это очевидно, жили тысячелетиями. Тут жил древний римлянин, и может быть, даже кто-то с Земли после него. Сюда попал я. Это очередной мир, не являющийся простым, еще одним миром в цепочке случайностей.

Это узел. Здесь появляются только Ходящие между мирами. Они жили здесь тысячелетиями, и каждый из них делал здесь что-то, для себя, для тех, кто придет за ним. Уходил и возвращался. Узнавал в других мирах что-то новое, и эти знания оседали здесь.

Надо только найти к ним доступ.

– Светлячок, – формулировки с простыми проекциями важны. – отведи меня к другим людям.

Светлячок безмятежно мерцал, не двигаясь.

Либо здесь не было людей, либо я неправильно задавал вопросы.

Хорошо, иначе. Каждый Ходящий между мирами когда-нибудь умирает. Даже в таком мирном месте, как это. Как бы редко он здесь не бывал, это время все равно приходит.

Но я не видел ни одного скелета. Возможно, они за закрытыми дверьми? Но римская дверь открыта – и за ней нет скелета. А в то, что древний легионер дожил до моего времени, я не верил.

Может быть, погибая, мы не оставляем следов?

– Светлячок, друг любезный, покажи мне место, где находится последний, кто здесь был. Был и остался?

Светлячок закачался. Видимо, вопрос ему не понравился. Или не понравилось формулировка. Но все-таки он полетел вперед, к ближайшему по смыслу возможному ответу, я так надеялся.

* * *

Снова пришлось идти долго. Очень. Больше часа, наверное, я уже начал задумываться, не заклинило ли светлячка моими вопросами, и он просто тащит меня куда-то в неизвестность, лишь бы я не задавал новые.

Встречались ответвления, маленькие подземные ручейки, двери с незнакомыми надписями. Сколько же здесь было дверей. Сколько народу побывало здесь когда-то.

Но в конце концов, мы пришли.

Я понял это сразу.

Это грот был огромен. И освещен самостоятельно. Тонкие струи лав стекали по стенам, видно было, что давным-давно кто-то потратил уйму усилий, чтобы удержать эти потоки, провести их по каменным канавам, в управляемом русле, развести по полу пещеры, а затем отправить дальше. В одном месте камень прохудился, и на полу застыла лавовая лужица.

В своем быстро растущем списке дел я отметил – поправить.

Вся пещера состояла из саркофагов. В два ряда, вдоль стен, дальше и дальше, стояли каменные гробы. На большинстве из них крышки были закрыты. На каждом – еще одна надпись на чужих языках.

Я остановился, пораженный и размером пещеры, и количеством похороненных здесь. Но светлячок тащил меня дальше. До последнего, кто здесь был, мы еще не дошли.

Некоторые крышки отодвинуты, но внутри таких саркофагов пусто. Мне захотелось открыть один из запертых, просто чтобы проверить, есть ли что в них. Но светлячок вел меня вперед.

На одном из саркофагов выбита надпись: Vale et memor sis mei. Memor – память. Тут покоился тот, на чьем ложе я спал этой ночью. Vale et memor, Долина памяти? Узнаю потом. Но светлячок летел дальше. Мой соплеменник был здесь не последним.

Последний нашелся позже, почти у самого края пещеры. Не так уж тут и много места осталось, склеп придется расширять.

Это оказался единственный скелет, который я здесь увидел. Я знал, что это означало.

* * *

Он не стал ложиться в саркофаг сам. Сидел у его стенки, прислонившись, со склоненной головой. Умер спокойно. Рядом лежала лишь небольшая кирка. Наверное, он был совсем стариком, когда почувствовал, что его время пришло, и пошел сюда. Традиция, либо он просто не хотел обременять своего наследника необходимостью тащить сюда его кости. Возможно, он и эту то кирку тащил с собой из последних сил. Может, думал, что успеет еще что-то сделать где-нибудь неподалеку. Может быть, и успел.

Я осторожно перенес сухие кости, одну за другой, несколько все равно рассыпалось в прах. Это не годы, скорее столетия. Хотя лава тут кругом, и место сухое. Ну хорошо, даже пусть десятилетия. Получается, здесь, во всех этих катакомбах, никого не появлялось уже десятилетия. Никого, кто смог бы похоронить последнего умершего.

Интересно.

Чтобы задвинуть крышку, пришлось воспользоваться киркой, как рычагом, что поднимало вопрос, как ее вообще эту крышку туда подняли. Наверное, раньше здесь все-таки появлялись и не по одному, и не по двое.

Что поменялось?

Надпись на саркофаге не говорила мне ничего. Что-то, напоминающее клинопись, сверху вниз, строчка за строчкой. Надо сказать, что этот скелет постарался над своей эпитафией. Клиньев было много, наверное, на пару страниц текста.

Может быть, у них не развита письменность, есть, но не оптимизирована, и одна мысль у них занимает десятки строк? Может, здесь всего-то и было что-то вроде «я жив, покуда живы мои труды»? А все остальное завитушки. Я положил кирку поверх крышки. Потом передумал и забрал ее себе.

Инструмент есть инструмент. Он точно мне еще понадобится.

Дел невпроворот.

Я повернулся, собираясь в обратную дорогу.

Со всех сторон, от стен, скрывавшиеся раньше в лаве, взлетели другие светлячки.

Значимо меньше, чем количество саркофагов здесь, но много. Десятки.

Мой светлячок ревниво описывал круги над моей головой, показывая, что место уже занято. Его собратья не настаивали, лишь покачивались, вместе со мной провожая в закрытый саркофаг моего предшественника.

Значит, тут есть кому встретить новичков. Но судя по тому, что это единственное место, где я увидел других светлячков, давно, очень давно они никому здесь не светили.

Святилище постепенно превратилось в склеп.

Что же, будем это менять.

* * *

После того, как я понял, что помощи ждать неоткуда, мое отношение к этому месту поменялось. Вряд ли получится побыть здесь просто гостем.

Нужно подворачивать рукава и браться за работу. Чтобы сделать рубашку, у которой можно подвернуть рукава. В голове выстраивался список дел, приоритетов, задач.

Уже подходя к римской спальне, я неожиданно подумал, что, наверное, до меня тут тоже жили люди неглупые. Возможно, не надо городить велосипед. Наверное, можно хотя бы узнать, что они считали приоритетным.

– Скажи, чем надо заняться дальше? – спросил я.

Светлячок тихо плыл рядом со мной, не реагируя.

– Чем занимались здесь те, кто был до меня? Долго занимались? – перефразировал я.

Светлячок уверенно ускорился и повернул на ближайшем перекрестке.

* * *

Если я думал, что до этого меня водили по длинным коридорам, то теперь я понял, что это не так.

В какой-то момент проводник вывел меня в коридор, который практически не разветвлялся. Даже двери закончились.

И по нему мы двигались все дальше, и дальше. Иногда коридор переходил в естественные пещеры, когда они заканчивались, снова начинался прорубленный тоннель. Он шел все дальше и дальше, как мне показалось, немного поднимаясь все выше.

Только надписи на стенах, то слева, то справа. Иногда часто, наверное, здесь провели больше времени, где-то очень редко – одна на полчаса пути.

Надпись на латыни воспринималась уже как родная.

GUTTA CAVAT LAPIDEM

Наверное, это означало – «ты на правильном пути». Больше идей не было.

В конце коридора, до которого мы шли очень долго, не нашлось ничего. Просто тупик. Лежала кирка, долото, молот.

Я вздохнул. Через тернии к звездам. Найду, как это пишется, там точно где-то astra, и выбью где-нибудь здесь, вдоль коридора.

Хотя можно и по-русски. Новые времена, новые жители, не стоит жить одним прошлым.

Я вздохнул еще раз и взял в руки кирку.

Вся вечность впереди.

III. Глава 7. Бастион

Глава 7. Бастион

Так храм оставленный – всё храм.

М. Ю. Лермонтов

Кирка в руке больше пятнадцати минут сильно прочищает мысли.

Упорядочивает.

Но тут есть одна хитрость – нужно изначально взять правильный ритм. Если попробуешь взять скалу нахрапом – то тебя не хватит даже на эти пятнадцать минут. Если попробуешь быть слишком активным – то будешь слишком сильно вовлечен в процесс прорубания этого бесконечного коридора, оттуда – туда.

Вся его длина, весь коридор, который прорубили поколения до меня, подсказывали мне, что не нужно торопиться. Важнее двигаться медленно, но постоянно. Наверное, те надписи на стенах на всех языках вселенной это и значили – иди, вгрызайся в скалу, но помни, что ты стоишь на плечах титанов, ты стоишь на плечах вечности позади. И впереди у тебя тоже вечность.

Просто иди, и тогда ты дойдешь.

Скалывай кусок скалы, один за другим, и тоннель приведет куда надо.

Если и не тебя, то кого-нибудь после тебя. Кого-нибудь, кто закроет крышку твоего саркофага.

Что было понятно, насколько медленно я здесь двигался, достаточно сказать, что только на третий день я вообще задумался о том, что куда-то надо девать породу.

Ответ лежал по дороге – в ближайшую пещеру. Она шире тоннеля и место там нашлось. Даже хорошо, мелким щебнем я подровнял кое-где пол.

Взмах, удар, не отбить руки. Когда появлялась хоть какая-то щель, я вгонял в нее клин, и пытался расшатать, отколоть, вырвать из скалы хоть какой-нибудь цельный камень. Большая удача, сразу отколоть целый камень. Обычно от скалы отлетала лишь мелкая крошка.

Символы множества миров укладывались у меня в мозгу. Даже не понимая их, я пробовал их запомнить. Нашел в одном из тупиков, на дне медленного ручья, небольшие залежи глины, наделал сырых табличек.

Написал на них те вертикальные лозунги с булыжников каменного мира. Без лавы они не смотрелись, и я быстро понял, что помню немного. Хорошо, если одну целую фразу и несколько отрывков, отдельных символов.

Но я старательно их переписал. Потом хотел обжечь дощечки, но передумал. Этот язык мне неизвестен, и мне неизвестно, что за надписи стягами стояли в мертвом вулканическом мире. Может быть, именно они и привели его к гибели.

Вспоминая те монолиты, оглядывая стены этого убежища, а начинал тихо верить в силу правильно написанного слова.

И не зная значений, не хотел делиться незнакомым знанием.

Я уничтожил эти таблички, и написал те же символы снова. Переписывал раз за разом, пока не уверился окончательно, что я не вспомню ничего больше, но и не забуду, что вбил себе в память. Не забуду достаточно долго, пока не доберусь до бумаги, и не смогу записать их для самого себя и покопаться в том, что я смогу вытащить из этих обрывков.

Я стал быстро запоминать, за последнее время изучив столько языков, получил много практики. Поэтому я продолжил. Собрал все надписи на латыни, которые нашел, и запомнил их – точно также, выписывая их на глиняные дощечки, заучивая их в длинных переходах. Их и уничтожать не надо было, поэтому я просто складывал дощечки и брал новые, периодически возвращаясь к архивам, если мне начинало казаться, что я забывал что-то из уже изученного.

Via sacra – что то о сакральности, святости?

Deus ipse se fecit – первое слово это начало бога из машины. Deus ex machina – бог из машины, сейчас фраза приобрела новый смысл, но раньше ее использовали проще – это всего лишь когда механизм поднимал на сцену бога, когда драматург не знал, как выпутаться из проблем в сценарии, в который, наверняка сам себя и загнал. Этот механизм поднимал бога, тот быстро решал все проблемы актеров на сцене, или пояснял недалеким зрителям всю глубину пьесы и ее тайные смыслы, и сваливал. Занавес. Так что во фразе – что-то про бога. Запомнить, потом найти.

Больше всего меня волновала латынь, которая оказывалась начертана рядом с чужими языками. Возможно, римлянин что-то понимал, и пытался сделать перевод? Тогда тем более их надо запомнить.

Fructus temporum – это я понял. Временный фрукт. Скоропортящийся продукт? Нет. В красивом изложении это – плод времени. Фраза нашлась у одного из лавовых источников, где рядом с лавой тек ручеек. Из ручейка поливалась маленькая делянка с растениями. Растения росли, причем хорошо росли – у них была и вода, и тепло, и даже немного света. Росли куда-то во тьму, в высоту, вверх пещеры, которого не было видно.

И на который, отметил я себе, обязательно нужно забраться, посмотреть, нет ли там еще проходов.

Там и нашел я этот скоропортящийся фрукт. Плод времени. И фрукт нашел. Несколько маленьких неспелых плодов, которые, видимо, вызревали здесь крайне медленно. Вызревали, и если их никто не срывал, падали в подготовленную внизу делянку, с водой и мелким щебнем. Некоторые, наиболее везучие, прорастали.

Поесть тут оказалось нечего, я собрал несколько косточек, которые не попали по назначению, положил в воду, в надежде, что они не засохли окончательно. Пусть растут.

Post nubila sol. Солнце в конце. Пост – после. После солнца? На закате что-ли. Хотя слово в середине. После чего-то взойдет солнце. Допустим, после ночи. После ночи – солнце. Красиво, поэтому похоже. Или после тьмы – солнце. Еще красивее.

Когда я более или менее вытащил все что смог, из латыни, я перешел на совсем чуждые языки.

Обидно было понимать, что возможно некоторые из них я и знаю, шанс не нулевой. Но все те языки, которые я знал – я знал только разговорный, письменных – всего несколько. Я мог знать язык, что был передо мной на стене, но даже не понимать, что это он.

Но языков все равно было много больше. Они переплетались, кое-где я прямо видел попытки перевода с одного на другой – кто-то старался, делал заметки, отставлял подсказки.

Любой из Ходящих, знающих хотя бы пару языков из местных, был бесценен, потому что мог быстро продвинуться дальше в понимании надписей, открытии хотя бы части дверей.

Я к таким не относился. Я не знал нормально даже единственный язык мира, в котором был рожден.

Недоработка.

Где-то они спускались до наскальной живописи, и это очень помогало.

Вот солнце. Вот символ рядом с ним. Хорошо, допустим, символ – значит солнце. Только если солнце обозначается символом, то у них не буквы, а иероглифы? И потом, ни этот иероглиф, ни похожего на них я не нашел больше нигде. Тупик.

Мне нужно было время, а его, как оказалось, не хватало. Даже здесь – в месте без малейших намеков на искушения, без возможности поваляться в мягкой постели, лучше еще и не одному, без нормальной еды и возможности устроить застолье.

Вода, полив растений, еда, удобрения, прорубание тоннеля.

Самое лучшее, что я мог сделать, это исключить из всего этого тоннель.

Но именно этого я делать не стал. Для меня это стояло наравне со священным обетом. Я видел, сколько километров тоннеля прорубили до меня. И не хотел подводить тех, кто годами двигал границу этого убежища вперед.

Только на их упорстве оно вообще возникло.

Это место нашей силы. Место, куда почему-то ходящие прибывали очень часто, значительно чаще, чем в любые другие точки. Место притяжения в этом пузыре-вселенной, где сосредоточены наши появления. Долгими часами, махая кайлом, я представлял себе, как это выглядело в первый раз.

* * *

Ему дико повезло. Но должно же к человеку хоть иногда приходить удача в этой бескрайней вселенной, во всем множестве ее реинкарнаций, хоть в каком-то из потаенных уголков бесчисленных планет.

Думаю, ему дико повезло. Он появился не в темной замкнутом гроте, а где-то, в одной из пещер, где текла лава, и была вода. Возможно, были и какие-то растения, или хотя бы какой-то мох.

У него был свет, у него была вода. Ему повезло неимоверно. Он смог быстро исследовать окрестности и понять, что замкнут там, в той пещере, навсегда. Оказалось, что мох может поддерживать его силы, или это все-таки было растение со съедобными листьями? Да неважно, пару недель он мог продержаться и на одной воде, а если бы нашел хоть какое-то подобие белка и углеводов, то сразу прыгнул бы вперед в своем развитии в этом мире.

Он знал, сколько у него времени в этом мире, хотя бы примерно. Он закладывал здесь фундамент, и заложил его правильно. Я не знаю – может быть под его ногами уже хрустели кости его предшественников. Для одного это стало бы поводов сдаться и сложить руки. Для другого – мотивом действовать быстрее и решительней.

Он не собирался сдаваться. Ручей с водой тек куда-то, и откуда-то. Думаю, с него он и начал. Нашел камень, еще один, попытался сделать первый инструмент. Ободрав все руки и перепробовав кучу вариантов, за первое свое посещение этого места он сделал несколько удобных камней, возможно, какие-то подобия клиньев, и начал вгрызаться в скалу, вдоль ручья, пытаясь расширить проход, пытаясь увеличить ареал своего обитания.

Время шло. Возможно, он бывал здесь десятки раз. Растил лианы вдоль стен, поливал их, размножал. Отводил лаву от мест, где она мешала. Искал проходы и пустоты в тех местах, которые оставались незанятыми после лавы. Рубил тоннель вдоль ручья.

Я не знаю, успел ли он найти железо, или это был кто-то из его духовных потомков.

Но он заложил основу. Обтесал первый камень, придав ему вид рубила, клина, молота без рукояти.

Я не знаю, лежит ли он в склепе. Вряд ли, думаю, склеп появился здесь тысячелетиями позже.

Но он проторил дорогу. Остальным стало легко. Кто-то переплавил руду, кто-то сделал форму, кто-то понял, что воду к растениям можно подводить напрямик из ручья, другие, много позже, прорубили тоннели к новым пещерам, и новым чудесам этого мира.

Но он оказался первым, тем, кто начал. Кто поднял камень и решил, что даже в этом мире можно выжить.

Может быть, он видел миры и похуже.

Как я.

* * *

Прорубая тоннель – то, что я считал своим основным занятием, я все время размышлял над тем, по каким принципам выбирается направление.

Я видел, что чаще всего здесь следовали по тому, что предоставляла местность. Любая полость – это минус годы работы, поэтому ее использовали всегда, даже если она шла не вполне в изначальном направлении. Любой ручей – всегда тоннель двигался дальше вдоль ручья, потому что вода расшатывала камни, давала возможность где-то устроить обвал, где-то найти маленький, тайный, известный раньше только воде грот. Слабину в скальной породе, которой давным-давно та самая вода уже воспользовалась.

Даже потоки лавы здесь перебрасывали в новые русла – и иногда это давало возможность уйти на десятки метров в глубину, пока не обнаруживалось новое препятствие.

Но общее направление было – наверх. Видимо, те, что до меня, также как и я сам, верили, что где-то наверху есть мир, солнце и жизнь. Не могли же местные растения появиться из ниоткуда. Не мог здесь воздух держаться бесконечно, практически с неизменным составом кислорода. Я чувствовал, что воздух рециркулирует, что им можно дышать, но ни раз не видел ни малейшего намека на то, откуда он приходит.

Я искал. Если только не был занят.

Время уходит очень быстро, когда дел значительно больше, чем ты можешь успеть сделать. Тоннель, вырастить еду, поискать новые пути в катакомбах. Заучить пару незнакомых слов со стены. Вбить их себе в память крепче, чем кто-то вбил их в камень.