Текст книги "Грозные годы"

Автор книги: Джурица Лабович

Соавторы: Михайло Реновчевич Невен,Милорад Гончин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

21
Дошли!

Если верно то, что есть люди, которые живут только прошлым, презирая настоящее, то так же верно и то, что в колонне Первой пролетарской, поднимавшейся на Игман, таких людей не было. Все помыслы и стремления идущих определялись идеалами революции, которой они себя посвятили, и были целиком обращены к настоящему, но в еще большей степени – к будущему...

На Игмане все было прежним: тот же холод, те же крутые подъемы. Ветер, казалось, дул со всех сторон сразу, швыряя в лица бойцов мелкий колючий снег.

Бойцы шли с огромным трудом, каждый шаг требовал страшного напряжения сил. Однообразный серый пейзаж на всех действовал угнетающе.

Гаврош брел, рукавом закрывая лицо от ледяного ветра, машинально, почти не сознавая, что делает, передавал по цепочке приказы командира...

Он встрепенулся, чуть не споткнувшись о Хайку. Девушка неподвижно лежала на снегу, ветер трепал конец ее белого шарфа, засыпал снегом.

Гаврош опустился на колени и тихо позвал:

– Хайка!

Она слабо шевельнулась.

– Что с тобой?

– Ничего, мне хорошо, – еле слышно прошептала она.

– А ну-ка вставай, замерзнешь, – пытаясь поднять ее, заговорил Гаврош.

– Оставь меня, я больше не могу.

– Да что с тобой, Хайка?

– Я упала, – ответила она еще тише.

– Вставай, родная, вставай!.. То Шиля со своими трамваями, то Лека начинает сходить с ума, а теперь и ты не хочешь идти... Поднимайся, надо идти.

– Обмотай ей лицо шарфом, – посоветовал кто-то из бойцов, – а то щеки обморозит.

– Я же сказала: когда почувствую, что становлюсь вам обузой, брошусь вниз со скалы! – Хайка всхлипнула.

– Не смей так говорить, до вершины уже рукой подать.

Гаврош помог девушке подняться, перебросил ее руку через свое плечо, и они потихоньку побрели вперед.

– Я упала, и у меня даже не хватило сил, чтобы вытащить руки из карманов, не говоря уж о том, чтобы крикнуть и позвать на помощь.

– Мне недавно привиделся отец на белом коне, я бросился за ним и так здорово ударился о ствол дерева, что упал и долго потом не мог подняться.

– Я споткнулась о камень и упала. Наверное, потеряла сознание... Не помню, что было потом. В груди теперь какая-то тяжесть...

– Потерпи еще немного...

– Никаких сил больше нет.

– Держись, вершина уже близко, а там, глядишь, и солнце выглянет, скоро отдохнем...

Хайка сняла руку с его плеча и пошла сама.

– Лучше бы мне было остаться на снегу... – прошептала она.

– Потерпи немного, совсем чуть-чуть.

Неожиданно перед ними как из-под земли вырос приземистый домик, полузанесенный снегом. Около двери стоял командир бригады. Он отправлял внутрь погреться и отдохнуть тех, кто уже не мог идти дальше.

Хайка отказалась войти в дом:

– Есть люди, которые устали больше, чем я. Пусть они и обогреются.

– Вот здесь старый Мозер разводил чернобурых лисиц, – послышался чей-то голос – Значит, мы почти пришли.

Хайка вздохнула с облегчением. «Теперь будет легче», – подумалось ей. Она остановилась и подождала Гавроша. Только сейчас она заметила, какие воспаленные у него глаза. Ей показалось, что он тоже едва держится на ногах. Гаврош стал горячо говорить ей, как под утро увидел в просвете между облаками небо, усыпанное звездами, Большую Медведицу и рядом с ней какую-то новую звезду. Хайка решила, что он бредит.

– Гаврош, Гаврош, очнись! – потрясла она его за плечо.

Словно действительно очнувшись от сна, он замолчал и удивленно взглянул на нее.

Игман, казалось, оцепенел в предутренней тишине. Резкий контраст белого снега и черных скал и камней в эти часы стирался, смазывался, все приобретало однообразную серую окраску. Временами казалось, что луна, солнце и звезды перестали существовать, что мертвая серость разлилась по всему миру. Ветви деревьев сделались пушистыми от инея, у бойцов заиндевели усы, бороды, брови, выбившиеся из-под шапок пряди волос.

Однако сейчас, когда самое трудное было позади, когда цель уже была близка, даже серое однообразие скал не казалось бойцам гнетущим. На их лицах появились улыбки.

Медленно наступал рассвет.

Шиля вдруг почувствовал странное равнодушие ко всему. Ему сделалось совершенно безразлично, дойдет ли он до цели, выживет или навсегда останется среди этих голых скал, занесенных снегом... Он сам испугался своих мыслей и начал ругать себя за слабость. Ведь Игман-то уже почти покорен! Самое трудное было позади, но борьба продолжалась, вступала в новый этап. Он – боец Первой пролетарской бригады, и ему ли впадать в отчаяние из-за двух бессонных ночей?! В этот момент с ним поравнялся пулеметчик горняцкой роты Шкрбо. Он куда-то торопился, хотя был так измучен, что его шатало из стороны в сторону. Шилю насторожили и лихорадочный блеск в его глазах, и странные порывистые движения. «Этому, похоже, досталось еще больше, чем мне!» – подумал он.

– Шкрбо, что с тобой? – воскликнул он.

– Надо успеть!.. – без всякой связи, как показалось Шиле, ответил тот.

– Зачем зря тратишь силы?

– Мне надо поскорее найти командира бригады!..

Из группы бойцов вышел черноволосый худощавый человек с обледеневшими усами.

– Эй, товарищ! – окликнул он пулеметчика, – Я командир бригады.

Тот вытянулся перед командиром по стойке «смирно». Его лицо было почерневшим и огрубевшим от ветра и мороза, воспаленные глаза слезились.

– Товарищ командир, разрешите доложить! – Он качнулся. – Я вынес на вершину пулемет и много лент с патронами... Кто дойдет, пусть сообщит родным... Я из-под Печи... был столяром... – Голос его прервался. Было видно, что на ногах он держался страшным усилием воли; теперь же, сказав все, что должен был сказать своему командиру, он, не докончив фразы, замертво рухнул в снег.

Партизаны похоронили его на самой вершине Игмана.

Уже совсем рассвело. Начался спуск. Гаврош, Шиля и Хайка сошли с тропы в сторону. Их внимание привлекла высокая стройная ель, ветви которой сгибались под тяжестью снега. Вокруг нее метель намела большие сугробы, но возле ствола снега почти не было и образовалась небольшая ровная площадка, со всех сторон защищенная от ветра ветками и снегом. Место показалось им очень удобным для разведения костра. Они сбросили рукавицы и стали собирать сухие ветви. Закоченевшие пальцы плохо повиновались и уже даже не чувствовали холода.

Однако стоять было гораздо холоднее, чем идти, и мороз начал пробирать их все сильнее.

– Быстро разведем костер и позовем ребят погреться, а потом догоним колонну, – сказал Шиля, приплясывая на месте, чтобы не окоченеть.

– У меня нет спичек, – вдруг вспомнил Гаврош.

Шиля растерянно пошарил по карманам:

– У меня тоже.

– Пожалуй, нам лучше идти, – предложила Хайка.

Но Гаврош не хотел уходить. Он вытащил из кармана сложенный в несколько раз один из первых номеров «Борбы», который берег уже много месяцев. С трудом развернув негнущимися пальцами газету, он разложил ее на земле. Потом взял один патрон, вытащил пулю, а порох высыпал на газету. То же самое он проделал с другим патроном. Из третьего он только вытащил пулю, заткнул гильзу кусочком бумаги и зарядил ею винтовку. Шиля навалил на газету кучу хвои и сухих веток. Гаврош приблизил дуло винтовки к рассыпанному пороху и выстрелил, надеясь поджечь бумагу, однако выстрелом лишь смело с газеты весь порох, а бумага, конечно, не загорелась.

– Я же сказала, идем! – бросила Хайка и первая пошла догонять колонну.

– Вы что, с ума сошли? – подбежала к ним Рита. – Устроили тут стрельбу!

– Мы только хотели разжечь костер, – стал оправдываться Шиля.

– Этого еще не хватало! Хотите согреться – натритесь снегом.

Марш продолжался. Через некоторое время Гаврош вдруг снова остановился и окликнул Хайку.

Девушка не отозвалась. Она молча смотрела в одну точку прямо перед собой. Бахрома на ее шарфе превратилась в сосульки.

– Хайка, милая, погляди!

Она подняла голову. Еловый лес по обеим сторонам тропинки заметно поредел. А внизу, прямо перед ними, показалось небольшое село. Маленькие домишки были разбросаны по пологому склону. Хайка стояла и молчала, не веря себе, не веря, что они все-таки дошли.

Гаврош посмотрел в ее глаза. Ему так хотелось, чтобы она сейчас улыбнулась...

– Взгляни! – снова воскликнул он.

Она отвернулась, и Гаврошу показалось, что девушка плачет.

– Мы дошли! Понимаешь, дошли!.. Победили! – кричал он.

Хайка, не ответив, заторопилась вниз по склону. Гаврош и Шиля направились следом за ней.

В освобожденной Фоче, на берегу стремительной Дрины, Хайка, Гаврош и Лека довольно быстро пришли в себя после изнурительного перехода. С Шилей дело обстояло хуже. Оп тяжело заболел, и только лекарства, нелегально доставленные скоевцами из Сараева, спасли ему жизнь.

Когда Шиля выздоровел и все четверо вернулись в свою роту, к Гаврошу пришел Горчин, который, как оказалось, уже давно разыскивал его. Он выглядел сломленным и подавленным. Обняв Гавроша, едва сдерживая слезы, Горчин прошептал:

– Брат...

Больше он ничего сказать не мог: перехватило горло.

– Что с тобой? – испугался Гаврош.

– Со мной-то ничего...

– Отец?!

– Он пришел в Меджеджю через два часа после того, как вы оттуда ушли.

– Его убили четники?

– Нет, усташи.

Гаврош нахмурился и отвернулся. На глазах у него показались слезы. Невдалеке он заметил Хайку. Девушка стояла, прислонившись плечом к одинокому тополю. Рядом с ней был Шиля, который, сгорбившись, глядел на пенистые волны быстрой реки.

Хайка шагнула к Гаврошу. Шиля тоже подошел к другу и положил руку на его плечо. Никто не сказал ни слова: все и без того было ясно.

Горчин опустил голову, руки его безвольно повисли вдоль туловища. По виду он был спокоен, но нетрудно было догадаться, чего стоило ему это спокойствие.

– Как это случилось? – спросила Хайка.

– Усташи схватили его в окрестностях Меджеджи, – негромко ответил Горчин. – Мне рассказывали, что, когда его расстреливали, он крикнул: «Да здравствует Первая пролетарская! Да здравствует свобода!..»

Налетел резкий северный ветер, взметнул клубы снежной пыли, зашумел в ветвях деревьев.

– Теперь ни один усташ от меня живым не уйдет! – сквозь зубы проговорил Гаврош.

– Еще бы! Недобитый враг – это все равно что не до конца потушенный пожар, – сказал Шиля.

– Да, мы отомстим! – подхватил Горчин. – Око за око...

Вечером Лека назначил Гавроша в караул.

– Сегодня Гавроша надо было бы освободить, – предложила Рита.

– Об этом не может быть и речи! – отрезал Гаврош. – Что я, не такой, как все?

Он стоял на посту, притопывая, чтобы согреться, и думал об отце. Вдруг со стороны моста через Дрину показалась группа людей. Громко разговаривая, они шли прямо к нему.

– Стой! – закричал Гаврош и взял винтовку на изготовку. – Кто идет?

– Верховный главнокомандующий.

Гаврош почувствовал, как заколотилось у него сердце.

– Верховный главнокомандующий, ко мне, остальные – на месте!

От группы отделился человек.

– Подождите, товарищи, – бросил он своим спутникам.

– Пароль? – спросил Гаврош.

– «Москва»!

– Правильно! Проходите!

Этой ночью Гаврош долго не мог заснуть...

Милорад ГОНЧИН
ПОЩАДЫ НЕ БУДЕТ

«Ты отомстил...»

Юноша вошел в комнату, поправил солому на полу и лег. Карабин он подложил под голову. Металл затвора приятно холодил щеку. А в висках молоточками стучала кровь. Этот стук отдавался в груди, в мозгу, будя беспорядочные, набегающие одна на другую мысли. Никак не утихало нервное возбуждение. В углах комнаты таилась жуткая, давящая тишина. И в этой тишине, казалось, все еще звучали жесткие слова недавнего короткого разговора, состоявшегося во дворе...

– Гайо, сколько у тебя патронов? – спросил Алекса, командир взвода.

– Пять.

– Хватит. Можешь их все потратить, – очень медленно, чуть скривив губы, произнес командир.

– Потратить... А на что? – удивился Гайо. Его глаза широко раскрылись, и стали видны белки, покрасневшие от недосыпания. – Что я должен сделать?

– Расстрелять...

Алекса, с кем бы он ни разговаривал, все неприятное выкладывал сразу, без всяких вступлений.

– Кого?

– Убийцу твоих сестер. Его привели сюда.

Гайо сжался в комок, чтобы не выдать себя дрожью, вызванной неожиданным приказом и приливом страха и отвращения. Не было сил разжать губы для следующего вопроса. Командир взвода между тем закончил:

– Будет справедливо, если именно ты приведешь приговор в исполнение. Когда стемнеет, отведи его к оврагу... – И Алекса, прихрамывая, неторопливо зашагал в конец двора и там присоединился к бойцам, которые стирали одежду...

Свернувшись в клубок на соломе, Гайо попытался сосредоточиться на воспоминаниях о недалеком прошлом. Радана-убийцу он ненавидел страшно, и ненависть переполняла все его существо... Он представил себе, как ведет Радана к тому оврагу за сельской школой, куда суровый партизанский суд отправлял тех, кто запятнал себя преступлениями против народа. Вот они доходят до оврага... Стальной зрачок его винтовки упирается в спину Радана... Но тут рука Гайо слабеет, палец медленно сползает со спускового крючка.

– Огонь!.. Огонь!.. Ну же!

Слова командира взвода, точно осы, жалят Гайо.

– Я не могу стрелять в связанного... Пусть его развяжут.

– Огонь! Я приказываю: огонь! – звенят в овраге, скрытом густым кустарником, слова командира...

Гайо снова и снова возвращался мыслями к тому, что было. От тревожных, быстро сменяющихся видений начинала кружиться голова. Вокруг его темных миндалевидных глаз собралась паутина морщин, на скулах судорожно заиграли желваки. Он опять услышал причитание и плач тетки Марты – единственной свидетельницы надругательства Радана над Дренкой и Сенкой, а потом их убийства. Каждый раз, когда он слышал об этом, его охватывала ярость. В нем вскипала жажда отомстить, отомстить немедленно. Гнев и боль переполняли его. Сейчас ему пришло на память то, о чем случайно или намеренно не упомянул командир, а именно – что Радан изнасиловал Дренку и Сенку на глазах у их матери, а потом и ее заколол штыком. Соседка, видевшая все это, от ужаса потеряла сознание...

Гайо тряхнул головой, сощурился. Пушистые ресницы скрыли ненавидящий блеск его глаз. Снаружи в комнату вполз сумрак, тенью лег на белую поверхность стены. Застонали дверные петли, послышался голос:

– Гайо, вставай! Пора!..

Командир взвода стоял возле винтовок, составленных в козлы, положив руку на черные стволы. Юноша вскочил, вскинул на плечо карабин.

– С тобой пойдут Мичо Попович и Джорджо Тадич. Это не помешает. Радану и связанному нельзя доверять. Ну, давай, Гайо, тебя ждут! – Он легонько хлопнул его по спине и ощутил под ладонью острые мальчишеские лопатки.

В ответ на лязг взводимого затвора в овраге захлопали крылья вспугнутой ночной птицы. Она неожиданно громко закричала, и это заставило вздрогнуть всех четверых. Потом один из партизан толкнул Радана вперед, выругался и презрительно сплюнул. По освещенной бледным лунным светом земле протянулись четыре неровные тени. За оврагом монотонно скрипело колесо заброшенной водяной мельницы. Зловеще зияла черная пасть ямы, над которой застыла сгорбленная фигура.

– У тебя есть какое-нибудь последнее желание? – задал обычный вопрос Мичо.

Радан ничего не ответил, даже не шевельнулся. Охватившее его ощущение близкой смерти притупило все другие чувства. Его невидящий взгляд был устремлен на комья земли по краям свежевырытой могилы.

– У тебя есть последнее желание? – повторил Мичо Попович.

Тишину нарушали тихие ночные шорохи.

– Гайо, давай! – крикнул Мичо и отошел в сторону.

Тадич тоже отступил назад и остановился за спиной юноши, напряженно ожидая, когда прогремит выстрел. Гайо старался сдержать лихорадочную дрожь во всем теле, которая мешала ему целиться.

– Ну, давай! – услышал он напряженный голос Тадича.

– Развяжите его. Я не промахнусь, даже если он побежит.

Тадич и Попович переглянулись. Они понимали, что Гайо хотел бы сейчас встретиться со своим врагом на равных, лицом к лицу, но в данном случае об этом не могло быть и речи. Они быстро развязали веревки на руках Радана. Дула двух автоматов глянули на него. Он, как и прежде, как будто все происходящее касалось вовсе не его, остался неподвижен, словно оглушенный бешеными ударами собственного сердца. Освобожденные от пут руки повисли вдоль туловища.

Из ствола карабина вырвалось яркое пламя... Гайо почувствовал на своем плече чью-то руку, до его слуха донеслось:

– Ты отомстил за мать и сестер. Пошли, Гайо...

Гайо перекинул карабин через плечо и тяжело шагнул. От нахлынувшей вдруг на него непомерной усталости тело будто свинцом налилось. Но он все же пошел, и пошел даже быстрее, чем сам ожидал, жадно вдыхая холодный ночной воздух.

Надпись на коре бука

Он больше не стонал. Кровь на ранке под левым ухом засохла, но была еще одна рана – в груди, не видимая под рубашкой. Он лежал на большом плоском камне под столетним буком. Его глаза смотрели туда, где была долина, окруженная хвойным лесом. Там стоял дом...

Неожиданно раненому показалось, что его кто-то зовет. Ясно и отчетливо слышался женский голос: «Чедомир, Чедо!» Он посмотрел вокруг. Никого не было... Откуда же доносился голос? Голова его соскользнула с винтовки и ударилась об острый выступ на камне, но боли он не почувствовал. Рядом валялось несколько мокрых от росы патронов. Боль от ранки под ухом распространилась на всю левую щеку, перекинулась на подбородок, голова отекла, отяжелела. За горой раздавались частые выстрелы, но он их не слышал. У него начинался бред.

Его ранило около полуночи. Он находился тогда немного выше места, где лежал сейчас. Немцы атаковали, свистели пули, слышались громкие гортанные выкрики. Партизаны из засады стреляли в направлении голосов и вспышек выстрелов.

Неожиданно к нему подполз сосед справа.

– Была команда отступать, дружок, – сказал он.

– Ты иди, я догоню! – ответил Чедо, решив сделать еще несколько выстрелов по приближающимся немцам.

Партизанский отряд отходил куда-то в темноту. Чедо поднялся, чтобы последовать за товарищами, и в этот миг почувствовал, что его будто обожгло под ухом. Он схватился рукой за скулу. Но щеке бежала кровь. И тут его ударило в грудь. Силы сразу покинули Чедо, и он тихо сел. Звать на помощь было бесполезно. Немцы находились уже рядом. «Надо остановить кровь», – подумал Чедо. Он вытащил из сумки тряпку, которая служила ему полотенцем, вытер ею лицо, потом сложил в несколько раз и, засунув ее под рубашку, прижал к ране. Делая это, он не чувствовал сильной боли.

Немцы спускались по тропинке ниже Чедо. Ясно был слышен стук камней, срывавшихся вниз. Звуки стрельбы раздавались теперь уже сзади. «Они прошли», – подумал юноша и затих...

Когда Чедо очнулся, он снова увидел долину и лес, окружающий ее. Все так же одиноко стоял дом, вокруг него не было ни души. Очевидно, жильцы покинули его, когда в округе начались бои.

Он дотронулся до ран. Невыносимая боль пронзила все его тело. Перед глазами Чедо появилась мать, седая, со впалыми щеками. Она сидела на сундуке у печи в их доме и печально смотрела на него. Подошел кот и начал царапать сундук. Мать схватила веник, замахнулась на кота, и он шмыгнул в приоткрытую дверь. Веник выпал из рук матери. Она подняла голову и с мольбой в голосе сказала: «Останься, сынок, со мной. Мал ты для борьбы. Боюсь я, голод и холод тебя там одолеют. Твой отец уже ушел... Он взрослый, ему и таскать винтовку за плечом. Останься хоть ты...» Слезы не дали ей договорить. Чедо какое-то время постоял около нее, потом пошел закрыть дверь. Он не переносил слез. «Обещай, что не пойдешь», – остановила она его. «Ну хорошо, не пойду», – сказал он, чтобы ее успокоить. Но поздним вечером все же ушел, не попрощавшись...

Пока Чедо бредил, слетелось воронье, привлеченное запахом человеческой крови и мяса. На лицо Чедо упал солнечный лучик. Раненый тихо застонал и снова пришел в себя. Потрогал рану на груди. Тряпка вся пропиталась кровью. Он попробовал сдвинуться с места, но безуспешно, руки и ноги не повиновались ему.

Лежа на спине, он смотрел в бездонное голубое небо. Иногда над ним пролетали птицы. Это вернуло Чедо в детство. Он вспомнил, как, босоногий, со школьным ранцем, спешил однажды в школу, наступил на стекло и поранил пятку. Мальчик остановил кровь листьями подорожника, а затем лег в душистую траву и долго-долго смотрел в небо, на птиц, как сейчас. Ему казалось, что небо над головой такое же голубое, а птицы, летающие в вышине, – те самые птицы. Они прилетели из детства посмотреть на него, раненного. Он глубоко вздохнул, и от боли в груди чуть снова не потерял сознание.

– Далеко отсюда земля Козары, которая впитала первые капли моей крови, – прошептал он. – А это – Зеленгора!

Ему представилась классная комната начальной школы. Над низкими партами торчат остриженные головы мальчишек. Идет урок географии, учитель вызывает его к доске и говорит: «Покажи нам реку Дрина, куда она течет?» Вот тогда-то он впервые и прочитал на карте название «Зеленгора». После этого Чедо не раз мечтал о том, чтобы побывать на ней.

Прошлой ночью, поднимаясь на Зеленгору, он даже не вспомнил об этом...

Он понял, что умрет. Вокруг него на деревьях сидели вороны и терпеливо ждали его смерти. Юноша попробовал повернуться на бок. Слабый стон вырвался из его груди, приподнятая рука снова бессильно упала. Перед Чедо вновь возник образ матери. Ему захотелось, чтобы она обняла его, утешила. Из глаз его потекли слезы. «Если я здесь умру, – подумал он, – обо мне никто ничего не узнает. В отряде скажут: «Пропал без вести». – Он содрогнулся. – Почему меня не убило у всех на глазах? Все знали бы, что я погиб. А теперь буду числиться без вести пропавшим. Товарищи вернутся, но когда?.. Нужно, чтобы они знали, что со мной, тогда бы маме все рассказали», – лихорадочно думал он. Почти в беспамятстве, собрав последние силы, он дополз до самого ствола бука. Вытащил из кармана перочинный ножик и, превозмогая боль, начал вырезать буквы. Когда глаза его уже почти перестали видеть и нож выпал из обессилевшей руки, на шершавой коре дерева осталась надпись: «Здесь умер Чедо Стакич, из Козары».

Через два года лесорубы нашли останки мальчика в истлевшей одежде, рядом заржавевший ножик, а чуть поодаль – винтовку. Вырезанные слова у основания ствола заросли, покрылись мхом, но все равно их можно было прочитать. Лесорубы опустили топоры и пилы, выпрямились, отдавая последнюю почесть бойцу народной армии. Потом похоронили его останки под буком, а на коре вырезали крупными буквами: «Здесь лежит боец Чедо Стакич, родом из Козары».