Текст книги "Грозные годы"

Автор книги: Джурица Лабович

Соавторы: Михайло Реновчевич Невен,Милорад Гончин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

– Поздравляю тебя, ты говорил очень интересно! – сказал ему тогда комиссар Фича.

– У меня создалось впечатление, товарищ комиссар, что многие бойцы не хуже меня разбираются в этих вопросах, – ответил Калянац. – Правда, я располагал интересными материалами...

– Я слышал, ты был журналистом и работал в редакции «Времени»?

– Это дело прошлое. Но раз уж об этом зашла речь, то я работал и в редакции газеты «Новая жизнь»...

– Скоро мы начнем издавать бригадную газету, и я рассчитываю на тебя...

– Спасибо, товарищ комиссар!

– Я слышал, что ты до войны вел довольно веселую жизнь, – внимательно посмотрев на Калянаца, сказал комиссар.

– Это верно, погулять я любил... Но все это было очень давно, – ответил тот.

– Если захочешь со мной поговорить, заходи, посидим потолкуем.

– Спасибо, товарищ комиссар!

После разговора с комиссаром Калянац подошел к группе бойцов и вместе с ними негромко запел:

 
В бою товарищ славный —
Как парус яхты плавный,
В тумане, в урагане
Вперед мы с ним плывем.
 
 
Удачи мы добьемся,
До цели доберемся,
И если друг мой рядом —
Победу обретем.
 

Калянац уже давно не верил ни друзьям, ни врагам, но теперь ему казалось, что он перестает верить самому себе. В его душе остался только страх, страх и какая-то ужасающая опустошенность.

Закончив доклад Бадеру, он сказал:

– Прошу вас, господин генерал, разрешите мне больше не возвращаться в бригаду.

– Но ведь ваше задание еще не выполнено! – возмутился Генрихс.

– Прошу вас, господин генерал... – снова обратился к Бадеру Калянац.

– Вашу просьбу мы рассмотрим позже, после того как вы еще раз побываете в бригаде, а пока вы свободны, – сказал Бадер.

Калянац щелкнул каблуками:

– Хайль Гитлер!

Бадер и Турнер пожали ему руку.

– Придется вам еще немного потерпеть, – сказал Бадер, – скоро мы покончим с этой бригадой, и возможно, это дело нескольких дней.

– А до того времени вам необходимо продержаться, – похлопав его по плечу, произнес Турнер.

Калянац снова щелкнул каблуками, поклонился и вышел вместе с Генрихсом.

Вскоре Бадер уже спал в своем роскошном номере, а Калянац, с трудом разбирая дорогу, шел назад в бригаду, которая находилась уже почти у самого подножия Игмана...

15
Салют в честь павших

Из-за густого елового леса поднимались ледяные островерхие горы. Высоко в небо вздымались белые исполины, неприступные в своем холодном величии... Но именно туда, к подножию Игмана, держали путь батальоны Первой пролетарской...

Утром батальон Гавроша попал в засаду. Немцы и четники, используя численное превосходство, начали окружать партизан. Однако в последнюю минуту партизанам удалось прорвать сжимающееся кольцо врагов и вырваться, захватив нескольких четников. Пленных было решено оставить в ближайшем селе под охраной двух бойцов до подхода основных сил Первой пролетарской бригады.

Вслед партизанам гитлеровцы открыли огонь из орудий и минометов. Снаряды и мины рвались все ближе к колонне партизан, над головами свистели осколки.

– Надо где-нибудь спрятаться, иначе нас накроют! – закричала Хайка.

– Что бы ни было, мы должны идти вперед! Таков приказ! – послышался голос командира роты Вучко.

По обеим сторонам колонны на ровной, ослепительно белой поверхности заснеженного поля одна за другой появлялись черные дымящиеся воронки.

Рота Вучко была уже, казалось, вне пределов досягаемости огня немецких орудий, но тут два снаряда разорвались почти у самой колонны. Осколками сразило наповал Артема и Вою, а Вучко был легко ранен. Гаврошу никогда не забыть, как Артем, отброшенный взрывной волной далеко от тропы, упал в снег, обливаясь кровью, как Воя, согнувшись в поясе, неловко завалился на бок.

– Воя! – бросился к нему Гаврош.

Воя с трудом открыл глаза, его побелевшие губы слабо шевельнулись. Гаврош склонился над ним, пытаясь разобрать слова.

– Не вовремя... – прошептал Воя.

– Что ты сказал?

– Передай товарищам, что я ни в чем не виноват... Это Влада, помощник комиссара батальона, на меня наговорил... До войны мы с ним любили одну девушку, и... она выбрала меня...

Шепот Вои оборвался. Он весь напрягся, пытаясь приподняться, но не смог и уткнулся в снег. На губах его застыла горькая усмешка. Он был мертв.

На первом же привале партизаны похоронили погибших товарищей.

– Каждый день новые потери, – грустно сказал Лека, стоя с непокрытой головой над двумя свеженасыпанными могильными холмиками. – Обиднее всего, когда люди гибнут вот так, от шального снаряда...

Бойцы почтили память товарищей минутой молчания, и колонна двинулась дальше.

Гаврош с Хайкой и Шиля еще какое-то время стояли над могилами. Они молчали. По щекам Хайки текли слезы. Гаврош, бледный, судорожно сжимал кулаки. Вот он поднял голову и заговорил негромко, чуть охрипшим голосом:

– Вы оба, и ты, Артем, и ты, Воя, всегда говорили, что мужчина плачет, когда сердце его переполнено болью... У меня сейчас грудь разрывается от боли... но я не заплачу... От имени всех товарищей клянусь знаменем нашей борьбы, что мы отомстим, отомстим за каждый не прожитый вами день, за каждый отнятый у вас луч света, за все ваши несбывшиеся мечты. Мы отомстим и доведем до конца наше великое дело!.. Вечная вам слава!

С этими словами Гаврош выхватил из-за пояса трофейный вальтер и выпустил в воздух всю обойму.

– Мы никогда не забудем вас, товарищи! – взволнованно произнес Шиля. – Клянусь тебе, Воя, что буду с честью носить твой пулемет, как носил его ты! И мы сделаем все, чтобы восстановить твое доброе имя!

Вскинув к виску сжатые кулаки, они отдали салют партизанским могилам и пошли за своей колонной. Молчали. Гаврош заговорил первым:

– Мне кажется, после всего этого я не смогу спокойно смотреть на помощника комиссара батальона.

– Его, как мне сказал Лека, вызвали в штаб бригады, видимо, собираются привлечь к ответственности, – вымолвил Шиля.

Партизаны шли весь день без отдыха. Вдали, окутанный сероватой дымкой, высился Игман.

Под вечер рота остановилась у трех заброшенных крестьянских развалюх. Были выставлены караулы, и усталые бойцы, забыв об ужине, стали укладываться спать прямо на земляном полу.

Сильно пахло навозом и прелым сеном. Сквозь щели в заколоченных окнах пробивался слабый свет молодого месяца.

– Что-то давно мы не слышали твоих лекций, Лека, – прозвучал чей-то голос. – Может, расскажешь что-нибудь? Вот, к примеру, что будет, когда война кончится... Как мы будем тогда жить?

Лека сел, скрестив ноги, и заговорил:

– Когда война кончится, работать будем, строить. Мы всегда были народом-воином и народом-тружеником. Сколько раз нам приходилось с оружием в руках защищать свою свободу! Но всякая война рано или поздно кончается, и настает время залечивать раны, строить. А наш век будет веком большого строительства, социалистического. Капитализм во всем мире вынужден будет отступать, сдавать свои позиции, он уже сейчас отступает перед силами прогресса. Это диалектика истории.

Помните, я говорил вам, что раньше человека оценивали по тому, сколько у него денег, сколько рабов или крепостных, как, например, это было в царской России до отмены крепостного права. В средние века наибольшим уважением пользовались те, кто располагал военной силой, имел мощные замки, – какие-нибудь герцоги, князья, графы или ростовщики и купцы. Крестьяне были собственностью землевладельцев. В наш век применение электричества и машин, развитие крупного производства все больше выдвигают на первый план рабочий класс, он и становится главным носителем идей прогресса. Пролетариат провозглашает труд основным мерилом ценности человека...

Лека увлекся и не заметил, что его слушатели, измученные долгим маршем, уже давно спят. Гаврош тихонько толкнул Леку локтем.

– Вот тебе и лекция на политическую тему, – оглядевшись, с добродушной улыбкой прошептал Лека.

Гаврошу не спалось. Какое-то время он лежал с открытыми глазами, думая о Хайке, потом поднялся и, тихо пробравшись между спящими, подошел к ней. Она спала, подложив под голову ладонь. Уверенный в том, что все спят, Гаврош нагнулся и осторожно поцеловал девушку в щеку. Оказалось, что Хайка не спит. Открыв глаза, она с легким укором взглянула на него.

Гаврош услышал у себя за спиной шепот Шили:

– Говорят, любовь расслабляет солдата.

– А ты что не спишь?

– У меня все не идут из головы Артем и Воя. Завтра увижу помощника комиссара батальона, поговорю...

Хайка легко сжала руку Гавроша:

– Не надо больше, ладно?

– Ты сердишься?

Она улыбнулась, покачала головой и негромко ответила:

– Нет, не сержусь, просто... – запнулась она. – Знаешь, Шиля ведь прав: пока идет война, мы прежде всего солдаты...

На их лицах дрожали отсветы пламени очага.

Они молчали, глядя друг на друга.

Гаврош подумал, что за эти пятнадцать дней Хайка сильно похудела. Сейчас, в полутьме, ее бледное лицо, узкие кисти рук казались совсем детскими. Он вдруг почувствовал себя виноватым в том, что она, такая хрупкая и беззащитная девушка, наравне с мужчинами должна переносить все тяготы и лишения походной партизанской жизни.

А она в эту минуту была счастлива. Смотрела на его милое, родное лицо... Он здесь, рядом, он любит ее! Потом ей вдруг вспомнилось, как погибли Артем и Воя, и она попыталась представить себе, что будет с ней, если Гавроша тоже убьют... Или наоборот – вдруг погибнет она сама... Хайка зажмурилась и тряхнула головой, чтобы отогнать тревожные мысли.

Их взгляды снова встретились. Гаврош наклонился к самому ее уху и шепотом предложил выйти на крыльцо, чтобы поговорить. Они поднялись и, осторожно переступая через спящих, направились к выходу.

– Что ты хотел мне сказать? – спросила Хайка, когда они вышли из дома.

– Нам никак не удается остаться наедине... Я хочу тебя попросить...

– О чем? – удивленно посмотрела она на него.

– Думаю, было бы лучше, если бы ты перешла в другую роту.

– Я так и знала!

– Ты не согласна?

– Боишься, что мы погибнем вместе, как Ратинацы? Но... может быть, так будет лучше?..

Гаврош молча покачал головой.

– А ведь я так радовалась, что осуществились мои мечты, что мы наконец-то вместе... – Хайка грустно улыбнулась. – Мне казалось, что уже ничто и никогда не сможет нас разлучить... Я думала... – Ее голос прервался.

Гаврош сдался:

– Ладно, считай, что я тебе ничего не говорил. Это я так... Пока мы живы, ничто и никогда не должно нас разлучить.

Хайка кивнула.

– Ведь вдвоем легче, правда? – прошептала она, взмахнув длинными ресницами, и улыбнулась.

– Да, мы будем вместе! – твердо сказал Гаврош.

Рассветало. Во дворе соседнего дома ротный повар Пера хлопотал около большого кипящего котла – готовил партизанам завтрак.

– А ну-ка, Хайка, красавица наша, подойти, сними пробу! – крикнул он.

Хайка улыбнулась Гаврошу и легко сбежала с крыльца. Гаврош постоял еще немного, потом вернулся в дом.

16
«Если верить полученным донесениям...»

В непрекращающихся боях партизаны хорошо изучили тактику немцев, приобрели опыт борьбы. Большую помощь им оказывали местные жители, снабжавшие их продовольствием. Народ видел в партизанах своих освободителей, и его нельзя было запугать ни концлагерями, пи расстрелами...

Два приземистых черных «мерседеса», натужно гудя, медленно взбирались в гору по заснеженной дороге. Впереди и позади машин ползли два танка, по бокам ехали мотоциклисты. Машины поднялись на вершину горы, где в окружении многолетних сосен стоял небольшой каменный домик, наполовину занесенный снегом. Неподалеку было установлено шесть горных орудий, то и дело нарушавших тишину гор громкими залпами.

Из первой автомашины вышел генерал Бадер, из второй – сопровождавший его генерал Турнер. На обоих была длинные кожаные пальто, сапоги, фуражки с высокими тульями. На их лицах застыло надменное выражение.

Небритый сутулый майор, командир артиллерийского дивизиона, подбежал к Бадеру и, вытянувшись, отдал честь.

Не дожидаясь, пока он доложит, Бадер взял бинокль и с любопытством стал осматривать горные отроги на юго-востоке.

– Где сейчас находится партизанская бригада? – спросил Бадер у майора-артиллериста, который так и остался стоять по стойке «смирно».

В эту минуту подъехал еще один автомобиль. Из него вышел штурмбанфюрер СС Генрихс в сопровождении адъютанта.

– Господин генерал, – начал докладывать артиллерист, – как вам, вероятно, известно, слева от нас находится горный массив Романия, справа – Гласинац, высокие горы там, вдали, – это Яхорина, правее от нее – Игман, на юго-запад от Игмана...

– Я спросил вас, где находится партизанская бригада! – перебил его Бадер.

Майор растерянно заморгал и сглотнул слюну.

– На дороге, ведущей из Крупаца в Киево, появился противник. Мы отсюда ведем по нему огонь, – с запинкой доложил он.

Бадер опустил бинокль:

– Вижу, что ведете!

– Господин генерал, случилось нечто странное. Вчера вечером мы окружили бригаду, а сегодня утром в котловине не оказалось ни одного партизана!..

– Что же произошло? – сверля майора взглядом, спросил Бадер.

– Наша авиаразведка тоже подтвердила, что партизанские колонны вошли в котловину, – продолжал майор.

– Так что же все-таки произошло? – повторил свой вопрос Бадер.

– Утром их там уже не было... Они будто сквозь землю провалились, – пожал плечами сутулый майор.

– Так где же она, эта бригада?

– Не могу точно сказать, господин генерал.

– Кого же вы в таком случае обстреливаете?

– Наблюдатели из частей передают нам по радио данные для стрельбы...

– Значит, стреляете вслепую?

– Но, господин генерал, точное местонахождение бригады нам неизвестно.

Турнер бросил на него уничтожающий взгляд.

Бадер повернулся к Генрихсу, который стоял рядом, дрожа от холода, и смерил его презрительным взглядом. Гестаповец, смутившись, вытянулся по стойке «смирно».

Бадер снова было поднес к глазам бинокль, но тут заметил троих солдат, ведущих связанного крестьянина, лицо которого было в страшных кровоподтеках.

– Кто это? – спросил Бадер.

– Прикидывается дурачком, господин генерал, – ответил один из солдат. – Отказывается говорить, куда ушли партизаны.

– Если отказывается, пристрелите его! – бросил Бадер.

Крестьянину развязали руки, и один из солдат знаком приказал ему бежать.

Крестьянин бросил испуганный взгляд на генералов и, не разбирая дороги, по колено проваливаясь в снег, кинулся вниз по направлению к шоссе, то и дело оглядываясь.

Раздалась автоматная очередь, и крестьянин, раскинув руки, упал лицом в снег.

– Зачем же прямо здесь? – поморщившись, проговорил генерал Бадер.

– Солдат, видимо, неправильно вас понял, – почтительно ответил сутулый майор.

– А вы откуда родом, майор? – спросил Бадер.

– Из Кайзерслаутерна, господин генерал.

– Мне ваше лицо кажется знакомым...

– Так точно, господин генерал! Я две недели находился при вашем штабе.

– В Бухаресте?

– Так точно!

Майор приказал своим артиллеристам зарезать теленка и приготовить хороший обед, чтобы сделать пребывание здесь генералов более приятным. Их разместили в доме, жители которого два дня назад были расстреляны гитлеровцами возле горного ручья.

Низко над горой в сторону Яхорины пролетели три «мессершмитта». Генерал Бадер отметил, что позиция для артиллерии выбрана удачно, а потом выразил желание шумного отдохнуть. Он уже несколько дней пребывал в дурном настроении, поскольку уничтожение партизанской бригады оказалось делом вовсе не простым, и в ярости рвал в клочья радиограммы, сообщавшие, что «партизанской бригаде опять удалось ускользнуть».

– Сколько партизан вы захватили в плен, майор? – спросил он у артиллериста, когда они сидели за столом.

– Ни одного... Впрочем, наш дивизион находится в относительном отдалении от района боевых действий...

– Местонахождение бригады в данный момент неизвестно, стало быть, она в любой момент может нагрянуть и сюда! – усмехнулся генерал Бадер.

– По правде говоря, господин генерал, я бы не удивился...

– Ну а где, по вашему мнению, может сейчас находиться бригада? – спросил Бадер. – Странно, мы все время говорим: «бригада», а ведь по численному составу она лишь немногим превосходит наш батальон.

Майор-артиллерист оказался в затруднительном положении. Он не привык общаться со столь высоким начальством и сейчас боялся высказать свое истинное мнение на этот счет. Ведь штабные судят о противнике только по картам да по сухим донесениям и радиограммам и часто не могут оценить реальную силу и опасность противника. Они знают только одно слова – «уничтожить», между тем здесь, в холодных, неприветливых горах, все выглядит далеко не так, как это представляется там, в теплом штабе.

Бадер, забыв о своем вопросе, опустил голову. Веки у него отяжелели. После обильной трапезы с несколькими рюмками шнапса его сильно клонило в сон.

– Если бы не такая холодная зима, все, возможно, было бы по-другому, – заметил Генрихс.

– Да, партизанам она на руку, – поддержал его Турнер.

Бадер поднял голову:

– Мы же в тысячу раз лучше оснащены, на нас работает вся Европа! Зима скорее на руку нам, чем партизанам!

– Все дело в поддержке народа, – проговорил Генрихс.

– Да, бригада, несомненно, пользуется самой широкой поддержкой населения, – с серьезным видом кивнул сутулый майор.

– Просто вы все стараетесь оправдать собственное бессилие! – раздраженно бросил Бадер.

Через некоторое время он встал из-за стола и прошел в соседнюю комнату немного отдохнуть.

Майор приказал артиллеристам прекратить огонь.

Пока Бадер отдыхал, на его имя принесли несколько радиограмм. Турнер не стал беспокоить генерала Бадера и только через два часа осторожно постучал к нему.

– Господин генерал, прошу прощения, что я вас разбудил, но наши подразделения, действующие против партизанской бригады, просят поддержки артиллерии!

– Пусть артиллеристы действуют, – надевая сапоги, мрачно бросил Бадер.

В соседней комнате на столе его ждали радиограммы. В первой сообщалось:

«Наши 342-я и 718-я пехотные дивизии и части 2-го и 3-го домобранских корпусов общей численностью до тридцати пяти тысяч человек при поддержке четырех эскадрилий бомбардировщиков начали операцию по уничтожению партизанских банд в районе Сараево, Вишеград, Зворник, Тузла, Вареш. Наши войска сильно потеснили партизан и овладели основными коммуникациями, однако части партизан удалось прорвать кольцо окружения и уйти в горы. В этих боях противник понес значительные потери: около четырехсот убитыми и двухсот пятидесяти ранеными. Пленных нет».

– Ложь! – закричал Бадер, швыряя радиограмму на стол. – Партизанская бригада насчитывает около тысячи человек, а из донесений следует, что со дня ее формирования по сегодняшний день убито уже около двух тысяч партизан! Как прикажете это понимать? – спросил он, обращаясь к Турнеру.

– Да, здесь есть какая-то неувязка. И главное, партизанская бригада продолжает действовать! – ответил тот.

– Они нам нахально подсовывают заведомо ложную информацию! – покраснев от ярости, рявкнул Бадер и схватил другую радиограмму. В ней говорилось:

«Четническое командование в Восточной Боснии и Герцеговине после переговоров с нашим и итальянским командованием в Вишеграде отдало приказ своим гарнизонам в Восточной Боснии обеспечить нашим частям свободное продвижение во всех направлениях, а также сбор информации о партизанах, действующих в этом районе».

– Вот этому я больше верю, хотя четники – самый настоящий сброд, может быть, даже похуже домобранов.

– Наверняка! – подтвердил Турнер.

В третьей радиограмме Бадер прочитал:

«Сегодня, 16 января 1942 года, части 342-й пехотной дивизии вошли в Сребреницу, а усиленный 697-й полк 342-й дивизии прибыл во Власеницу, из которой четники согласно предварительной договоренности вывели свой гарнизон».

В отношении этой радиограммы Бадер воздержался от комментариев.

В четвертой говорилось:

«На железнодорожной станции Пьеновац усиленный 1-й батальон 697-го полка 342-й дивизии внезапно атаковал так называемый шумадийский батальон партизанской бригады, в составе которого находился романийский партизанский отряд... В этом сражении уничтожено шестьдесят три партизана, в том числе Славиша Вайнер, именуемый Дядей Романийским, и командир шумадийского батальона Милан Илич – Дядя Шумадийский, Тело Вайнера повешено на привокзальной площади, с тем чтобы развеять миф об этом бандите».

Последняя радиограмма гласила:

«Под ударами наших частей противник непрерывно отступает. Батальоны так называемой Первой пролетарской бригады отходят в направлении Пале, Яхорина. В бригаде поддерживается строгая дисциплина и постоянная боеготовность, основанная на коммунистическом фанатизме. Считаем необходимым довести до сведения высшего командования, что во главе бригады стоят опытные командиры. Умело используя особенности местности, они ловко обходят наши засады и избегают окружения...»

Дочитав, генерал Бадер продиктовал две радиограммы в войска. В первой, напоминая о строжайшей ответственности и серьезности создавшейся ситуации, он требовал принятия самых энергичных мер для скорейшего и окончательного уничтожения партизанской бригады. Во второй коротко упоминалось об ответственности за подачу неточной информации и содержались язвительные замечания насчет тоге, что если верить полученным донесениям, то в Югославии на сегодняшний день не осталось ни одного партизана.

Вечером генералы Бадер и Турнер уехали в Сараево, а оттуда на следующий день вылетели в Белград.

– Вы, кажется, хотели подольше побыть в войсках, господин генерал? – уже в самолете спросил Турнер у Бадера.

– Господин Турнер, я был бы вам очень признателен, если бы вы не совали нос в те дела, которые вас не касаются, – отрезал Бадер и повернулся к иллюминатору.

Турнер промолчал.

Через час они уже были на аэродроме в Земуне. Сев в автомобиль, Бадер как бы про себя зло пробормотал:

– До сих пор не удалось взять в плен ни одного партизана из этой проклятой бригады, какое уж тут «уничтожение»!

– Вы правы, господин генерал, – поспешил согласиться с ним Турнер, – пленные всегда предвещают близкую победу.

– Я чувствую, что после генерала Бёме, который, по его собственному выражению, «усмирил сербов», мы получили в наследство очень серьезного противника.

Всю оставшуюся часть пути до штаба они молчали...