Текст книги "Грозные годы"

Автор книги: Джурица Лабович

Соавторы: Михайло Реновчевич Невен,Милорад Гончин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

С другой стороны стола, напротив Турнера, сидел коллега Резенера по СС и полиции Август Майснер, грузный, совершенно лысый человек. Очки в золотой оправе закрывали его брови. К своей работе он относился довольно небрежно, однако сумел завоевать расположение большинства офицеров СС, так как всегда щедро раздаривал все, что попадало в его руки по службе.

Почти каждый день он напивался, жалуясь при этом на свою беспутную жену – певицу кабаре, которая, мол, ведет разгульную жизнь в Вуппертале и Бонне, не чувствуя никаких обязанностей по отношению к мужу и сыну, помещенному в интернат для умственно отсталых детей.

Слева от Турнера сидел гладковыбритый и коротко остриженный Бензлер – представитель министерства иностранных дел. Это был расчетливый карьерист, абсолютно убежденный в своих знаниях и способностях, и рьяный нацист, в чьи мысли и намерения никто никогда не мог проникнуть. Хотя по своему служебному положению Бензлер был подчинен генералу Бадеру, он всегда подчеркивал, что только «подключен» к нему для того, чтобы консультировать генерала по политическим вопросам, проводя при этом политику своего министерства. Так формально и фактически Бензлер приобрел большое влияние в штабе Бадера.

– Пришло время триумфа немецкой нации, – говорил он. – Мы можем и будем уничтожать всех, кто станет на нашем пути...

Большинство присутствовавших считали Бензлера образованным и ловким человеком, которому наравне с Турнером во многом принадлежит заслуга вербовки большинства квислинговских вождей в Белграде. Поддержка и рекомендация Риббентропа, который писал Бадеру и Листу, что господин Бензлер для Белграда просто незаменим, обязывали его делать в оккупированной Сербии гораздо больше, чем делал его коллега Каше в Загребе. На первый взгляд он производил впечатление довольно внимательного и любезного чиновника. Временами его голос неожиданно становился доверительным и проникновенным, но стоило кому-нибудь не согласиться с ним, как он тут же мгновенно менял тон и, подозрительно глядя на собеседника, говорил, что многие превратно понимают политику третьего рейха.

Напротив Бензлера, навалившись грудью на стол, сидел Ганс Гельм, представитель гестапо в оккупированной Сербии, который с первого же дня своего пребывания здесь прилагал все усилия к тому, чтобы его перевели в Загреб или на Восточный фронт. Этого человека постоянно переполняло немое бешенство, во время разговора он обычно подозрительно щурил свои маленькие бегающие глазки. Вследствие угрюмости характера он мало с кем общался и у него почти не было друзей. В своем присутствии он не допускал ни малейших замечаний в адрес гестапо, Гиммлера или фюрера. Именно по его приказу были расстреляны сотни белградцев. Он имел множество наград и самый маленький из всех собравшихся чин, вероятно, поэтому он был озлоблен и полон желчи. Как и генерал Хорстенау, он смотрел на всех со смешанным чувством ревности и презрения, поскольку знал, что все боятся его и только потому любезны и предупредительны с ним.

Слева от Бензлера сидел самый неприметный, но, наверное, наиболее интересный из всех собравшихся – подполковник абвера Отто Майер. Это был известный разведчик, красивый и исключительно одаренный человек, который, чувствуя, подобно многим, неопределенность и шаткость своего положения, нередко впадал в меланхолию. Отличное владение сербскохорватским языком, талант разведчика, любовь к своему делу, чувство ответственности за то, что он делает, и высокая степень риска, которому он постоянно подвергал свою жизнь, отличали этого офицера. Будучи одним из тех немногих немецких офицеров, кто был способен реалистически оценить противника, он долго и мучительно размышлял о политике Гитлера. Принимая во внимание систему тотального шпионажа и зная, что малейшие колебания беспощадно караются, он старался держать при себе и свои мнения. Позднее, когда гестапо добралось и до высших армейских чинов, он был уже совершенно убежден в том, что дни германского нацизма сочтены, как, впрочем, и в том, что никто в вермахте, как и он сам, не попытается предотвратить краха. Ему и остальным присутствующим была известна судьба генералов и фельдмаршалов, отозванных с Восточного фронта, но, как и другие, он делал вид, что ничего не знает.

С другой стороны стола, напротив Майера, сидел печально известный начальник Земунского гарнизона Ганс Майснер, который рассчитывал, что, сделав старостой Земуна усташского подпоручика Мартина Вольфа, бывшего уголовника и эмигранта, он обеспечит в Земуне покой и порядок. Майснер собственноручно убивал заложников из числа мирных жителей, говоря при этом, что мстит за сына, погибшего на Восточном фронте.

В конце стола, задумчиво глядя на деревянную люстру, сидел спиной к окну генерал Рудольф Литерс, только что вернувшийся с Восточного фронта. Кейтель послал его в Сербию для координирования действий с усташами и четниками, а также и с другими организациями такого рода. Литерс, как и большинство генералов вермахта, был убежден в неограниченной мощи третьего рейха и часто заявлял, что для немецкого солдата не существует никаких преград.

Выдержав небольшую паузу, Литерс, чтобы привлечь к себе внимание, заметил:

– Сразу же после этого совещания необходимо организовать встречу с итальянскими генералами Роата, Уго Кавальеро и Пирцио Биролли...

– Такая встреча уже назначена. Нужно только выбрать представителей с нашей стороны, – прервал его Бадер.

– Я думаю, это будете вы, господин генерал, и генералы Кунце и Хорстенау. Необходимо учитывать тот факт, что генерал Роата тонкий и ловкий политик, – добавил Литерс, бросив взгляд на Хорстенау, который одобрительно кивнул.

– Переговоры с генералом Витторио Амброзио, как мне кажется и как показывают записи господина генерал-фельдмаршала Листа, ни к чему не привели, – заявил Бадер.

– Зато у нас есть такой испытанный союзник, как генерал Уго Кавальеро! – возразил Литерс.

– Согласен. Этот действует с нами заодно сверх всяких ожиданий, – подтвердил Бадер.

– Может быть, следует шире использовать местные силы? – проговорил Турнер.

– Вы имеете в виду коллаборационистов? Обязательно, господин генерал! – подхватил Литерс. – Их, конечно, надо подтолкнуть к братоубийственной войне... Бензлер и генерал Турнер могли бы поделиться своим опытом в этом отношении.

– С удовольствием! – откликнулся Бензлер.

– Мы с первых дней занимаемся этим вопросом, – подтвердил Турнер.

Генерал Литерс между тем продолжал:

– Генерал Бадер совершенно верно заметил, что восстание в Югославии лишь на первый взгляд напоминает большое ветвистое дерево, которое может устоять перед любыми бурями. На самом же деле его ствол подтачивает множество червей: это Рудник в Словении... Недич, Лётич и Михайлович в Сербии... Павелич, Кватерник, Артукович в Хорватии... Все они, господа, исполнены зависти, карьеризма и ненависти друг к другу... Войска вермахта, разумеется, и без них в состоянии в кратчайшие сроки покончить с этой Первой бригадой и с остальными отрядами. Да только черви нам не помешают – пусть множатся, – заключил Литерс.

– Все эти люди, которых вы назвали, работают под нашим или итальянским руководством и контролем, – снова заговорил Турнер.

Генерал Литерс был твердо убежден, что ему предстоит сыграть выдающуюся роль в усмирении непокорной Югославии. Именно этим объяснялось его ревнивое и все более критическое отношение к генералу Бадеру, особенно усилившееся теперь, после его доклада.

– И все же положение не следует недооценивать, – заметил генерал Хорстенау.

– Вы, вероятно, обратили внимание на то, что это было отмечено и в моем выступлении, – взглянув на него, сказал Бадер.

– Я считаю, что окончательно разделаться с югославскими коммунистами и партизанами мы можем только в том случае, если полностью их уничтожим, – произнес Литерс. – Должен признаться, что, если бы мне была оказана честь командовать всеми нашими войсками здесь, в Югославии, я бы многое изменил в порядке, установленном вами и вашими предшественниками...

– А вы, господин генерал, хотели бы, чтобы вам оказали подобное доверие? – спросил подполковник Майер.

– Не знаю... – несколько растерявшись, ответил Литерс. – Во всяком случае, я не хотел никого оскорбить.

– Пока что я командую здесь войсками, – вмешался генерал Бадер, – и вся ответственность за проведение политики фюрера лежит на мне. Если же говорить о моих предшественниках, то они, я считаю, добросовестно старались содействовать укреплению третьего рейха!

Литерс с трудом сдержался, чтобы не вспылить.

– Пассивность и командование из кабинета непростительны! – резко бросил он. – Леность – вот самая опасная болезнь наших офицеров!..

Рядом с Литерсом на противоположном от Бадера конце стола сидел командующий войсками Белградского гарнизона фон Кайзерберг, человек с большими, глубоко сидящими глазами, с лицом, покрытым мелкими шрамами, словно изрезанным ножом, – это были следы дорожной катастрофы, в которую он попал еще в тридцать девятом году, сразу после получения чина майора. Он долго лечился, но и по сей день травма все еще давала о себе знать – он редко мог завершить начатую фразу... Поэтому многие думали, что у него не все ладно с головой... Однако, ко всеобщему удивлению, он оказался одним из немногих, кто сумел удержаться на своем посту, несмотря ни на что...

В Белграде мало кто из немцев отваживался выходить на улицу после наступления темноты, и Кайзерберг перевел свой штаб на Авалу, в тот самый отель, где они сейчас собрались, и поставил усиленную охрану, надеясь, что обезопасил себя от неприятностей. Сторонник самых жестких мер, он считал, что в Сербии эти меры осуществлены пока лишь наполовину, и при каждой новой смене военного наместника в Югославии упрекал предыдущего за чрезмерную мягкость по отношению к населению. При неофициальных встречах с Бёме, а позднее и с Бадером, относившимся к нему довольно пренебрежительно, он непрестанно повторял, что легче предотвратить пожар, чем потом его гасить...

– У меня создалось впечатление, что вы недолюбливаете господина Кайзерберга, – вдруг заявил Бадеру Литерс.

На лице Бадера тотчас же появилось презрительное выражение. С трудом преодолев охватившее его чувство неприязни, он все же ответил:

– Он здесь как на острове... Стережет только свой отель,..

– Верно, верно! – улыбаясь, подхватил Кайзерберг. – На моем острове войны нет!

Все рассмеялись.

Сознавая, сколь влиятельны Литерс и Бадер, эти хитрые и недоверчивые люди, остальные генералы и офицеры, обремененные ложными представлениями о человеческих достоинствах, а также отупляющей железной прусской дисциплиной, страхом быть обманутыми и тайно обвиненными в чем-то, пока Бадер делал сообщение, что-то записывали в свои блокноты и ждали подходящего момента, чтобы высказать «мудрые» мысли и оценки относительно какой-то партизанской бригады.

Закончив сообщение, генерал Бадер внимательно оглядел участников совещания и, привычно тряхнув головой, сказал:

– Предлагаю сделать небольшой перерыв...

– Я тоже думаю, что для этого уже пришло время, – поддержал его Литерс.

– Сожалею, что начало оказалось столь продолжительным, – добавил Бадер.

Все поднялись и направились к буфетной стойке.

5
Отец и сын

Боевой путь бригады начался в Рудо. С боями прошла она по захваченной фашистами Сербии, и на освобожденной территории сразу же развертывалась активная политическая работа... Первый бой, победа и первые жертвы... Их бригада никогда не забудет...

День медленно угасал. Берега зеленовато-голубого Лима окутал туман. Рудо погрузился во мрак и замер. От вчерашней оживленности и следа не осталось. С уходом бригады исчезло и окрыляющее ощущение свободы. В городке воцарилась сонная тишина.

Мокрый снег сменился мелким холодным дождем, и тропа, по которой уходила бригада, быстро раскисла. Бойцы уже долго шли без остановки, в сапогах у каждого хлюпала вода.

Около полуночи из головы колонны передали приказ: сделать короткий привал.

Гаврош, которого не оставляли мысли об отце, брате и Хайке, опустился на поваленный дуб рядом с Лекой и Шилей. Лека снял свой летный шлем и вытер потный лоб.

– Знал бы я, что после института буду пулеметчиком, так мне бы и в голову не пришло столько времени учиться, – проговорил он.

– Если тебе не хочется носить пулемет, я с тобой охотно поменяюсь, – предложил стоявший рядом Драгослав Ратинац.

– С этим пока повременим!

– Почему? Я могу хоть сейчас! – настаивал Драгослав.

Лека посмотрел на него, но промолчал.

– Дело в том, Ратинац, – вмешался Воя Васич, – что пулеметчика могут скорее простить, если он провинится в чем-то.

– Ну что, теперь тебе понятно? – усмехнувшись, спросил Драгослава Гаврош.

– Нет, не совсем, – ответил Драгослав и поинтересовался: – А почему же все-таки такая снисходительность к пулеметчикам?

– А потому, что на войне, как сказал дядя Мичо, нужны не безгрешные люди и не мудрецы, а бесстрашные солдаты... – ответил Воя Васич.

– Но к тебе это не относится, – заметил Гаврош, – ты ведь у нас и герой, и мудрец.

– По крайней мере, я не мучился столько, сдавая экзамены. Пуля-то ведь на диплом не смотрит...

– А вот скажи, Лека, чего бы тебе сейчас больше всего хотелось? – спросил у него Шиля.

– Чего бы мне хотелось, того мне никто из вас дать не сможет, – вздохнув, ответил Лека.

– Надо поставить вопрос на собрании, чтобы пули не трогали тех, что с дипломами, – шутливо предложил Артем и улыбнулся.

– Все будет как надо, ребята! – подойдя к ним, сказал дядя Мичо.

– Может, и будет... Да только пока пулемет мне все плечо оттянул. Когда Драгослав взял мой пулемет, чтобы помочь, его винтовка показалась мне легче перышка, – улыбнулся Лека.

– Это же твой трофей, вот ты и оставил его себе, Лека, – заметил Воя. – Я тоже как раз тогда добыл свой...

– Хоть бы и мне когда повезло... – мечтательно произнес Драгослав.

– Вот провинишься в чем-нибудь, тогда тебя в наказание, может, и заставят таскать пулемет, – улыбаясь пошутил Гаврош.

– Это смотря как провиниться! – сказал Воя.

– Увидите, я добуду пулемет в первом же бою! Недаром же я сын Мичо Ратинаца из Грошницы! – сказал Драгослав.

Чтобы отвлечься от своих мыслей, Гаврош поднялся и подсел к Леке. Он, конечно, тоже не прочь стать пулеметчиком, как и всякий другой боец, но сейчас для него главным было не это...

– Только бы нам остаться живыми да здоровыми! – заключил старший Ратинац.

Гаврош тронул Леку за локоть:

– У тебя есть табачок?

– Ты только и знаешь дымить да у меня табак клянчить, – косо глянув на него, сказал Лека.

– Я слышал, что у бывшего владельца твоего пулемета карманы были битком набиты табаком.

– Может быть... Но разве в этом дело? Главное, что табачок есть у меня. А раз он есть – на, крути!

– Спасибо! – поблагодарил Гаврош и, взяв себе немного табаку, остальное протянул ему.

– Отдай его дяде Мичо, – сказал Лека.

– Вот спасибо, сынки, уважили! Соколики вы мои!

Над ними на какое-то мгновение расступились облака, и в просвете их на середине небосвода вдруг появилась серебристая ущербная луна. Гаврошу показалось, что она больше и светлее, чем бывает обычно, и он с грустью следил, как на нее снова наползает плотная масса облаков. Одно из них, коснувшись луны своим неровным краем, стало постепенно прикрывать ее, и вскоре она исчезла...

От пронизывающего холода не было спасения. Гаврош поднялся и поглубже натянул фуражку. Стояла уже поздняя ночь. Все вокруг погрузилось в темноту, нигде не было видно даже искорки света. Стараясь не стучать зубами, Гаврош закурил. Жадно затягиваясь, он смотрел туда, где расступались окружавшие их холмы и вдали на фоне неба вырисовывались черные верхушки гигантских буков. Сквозь облака снова пробилась луна, и все вокруг залил ее жемчужный свет. Внизу поблескивал Лим. Через несколько минут облака снова закрыли луну и опять в непроглядной тьме утонуло все – холмы, деревья, извилистое русло реки...

Колонна продвигалась дальше. Уже можно было различить очертания окрестных холмов, над которыми вставала голубовато-белесая холодная заря. Где-то далеко впереди послышалось протяжное пение. Облака, такие светлые ночью, начали вдруг темнеть, становясь свинцово-серыми. Все предвещало хмурый день.

Когда они вышли к полю, Гаврош ясно увидел в голове колонны красное знамя, которое ночью ему не удалось разглядеть. На короткой остановке он разговорился со знаменосцем; тот был необычайно горд, что ему доверили Красное знамя. Только храбрейшим из храбрых выпадало такое счастье. А нести знамя Первой пролетарской партизанской бригады – это особая честь.

– Жаль только, что братья еще не подросли. А то бы, даже если бы меня убили, кто-нибудь из братьев Байонетовичей обязательно донес бы его! Ведь наша семья «красная» еще с 1924-го!

– Это обязательно сделает кто-нибудь из вас... Тебя, во всяком случае, история отметит! – сказал Гаврош.

Знаменосец испытующе посмотрел на него. Ему хотелось понять, всерьез или в шутку это было сказано.

– Во время балканских войн мой отец тоже был знаменосцем. Тяжело раненный, он уберег знамя, – сказал он Гаврошу.

– Значит, наши угадали, кому доверить это дело, – заметил Гаврош.

– Его надо уметь нести, это тоже немало значит! – гордо произнес знаменосец.

Гаврош улыбнулся, похлопал парня по плечу и откровенно признался, что завидует ему.

Бездорожье и утренний туман сильно мешали передвижению колонны. Между тем тропа, по которой шли партизаны, становилась все шире и труднопроходимее. Подталкиваемые ветром в спину, люди стали подниматься на гору, которая возвышалась над окрестными холмами. По колонне передали приказ комиссара бригады командиру горняцкой роты пройти в голову колонны.

Гаврош посмотрел назад и, отыскав взглядом Драгослава и дядю Мичо, остановился и подождал их.

– Ну как, Гаврош? – спросил старший Ратинац.

– Все в порядке, привыкаем.

Тут с ними поравнялся командир горняцкой роты – высокий, худощавый, лет тридцати. Подошел и Шиля, сердитый на Гавроша за то, что тот оставил его одного. Неожиданно Гаврош поскользнулся и, падая, ухватился за шинель командира горняцкой роты.

– В чем дело? – обернувшись, удивленно воскликнул тот.

– Подождите минутку! – попросил Шиля, помогая Гаврошу подняться.

– Я спешу... Ты, Шкрбо, иди, я сейчас! – обратился командир к сопровождавшему его бойцу.

– Есть, товарищ командир! – ответил тот, поправляя на плече пулемет.

– Извините, я хочу спросить вас кое о чем, – сказал командиру Гаврош.

Тот удивленно посмотрел на него.

– Мой отец был пехотным капитаном бывшей югославской армии, его зовут Ратко Гаврич...

– Может, вы слыхали что-нибудь о нем? – подхватил Шиля, прервав Гавроша.

– Поверьте, мне очень жаль, но я впервые слышу это имя.

– А о моем брате, Горчине Гавриче, слыхали?

– И о нем ничего не знаю... Прости, друг, но я ничем не могу тебе помочь.

– Ладно, спасибо. Ну идите, вас ждут! – сказал Гаврош, уступая ему дорогу.

Командир горняцкой роты торопливо зашагал вперед.

Через полтора часа после этого рота Гавроша атаковала засевших в школе села Соколовичи итальянских солдат и офицеров. Их было человек сто пятьдесят, и они оказывали яростное сопротивление. Надеясь, что с минуты на минуту к ним подойдут подкрепления четников или немцев, и помня по опыту Плевли, что от партизан можно обороняться лишь под прикрытием прочных стен, эти итальянцы не знали самого главного – того, что перед ними Первая пролетарская бригада, лучшие силы югославских партизан, которые в этом первом бою должны оправдать доверие партии и Верховного главнокомандующего, непосредственно руководившего сейчас их действиями.

Из окон окруженной школы безостановочно вели огонь минометы и пулеметы. Две небольшие мины разорвались в воздухе над Драгославом и Воей.

– Всем залечь! Без команды не подниматься! – приказал Воя.

Еще две мины разорвались перед ними. Взметнулись столбы снега, земли и камней.

– Да пролетарцы мы или нет?! – приподняв голову, недоуменно спросил Драгослав.

– Пролетарцы. И это они вон там, в школе, скоро почувствуют! – ответил Шиля.

Лежа на снегу, Драгослав улыбнулся и подмигнул отцу, который яростно тер кулаками глаза – в них попала земля.

– Ну что, отец, пролетарцы мы или нет?

– Так-то оно так! Да только высовываться незачем. Еще немножко – и они вывесят белые полотенца...

– Потому-то нам и надо показать себя! – сверкнув глазами, заявил Драгослав.

– Без команды – ни с места! – снова повторил Воя.

Старший Ратинац посмотрел на школу. Большую поляну перед ней окружали густые кусты, за которые еще цеплялись редкие клочья тумана.

– Осторожнее, ребята! – сказал он, искоса поглядев на сына.

Несколько пулеметных очередей взметнули снег рядом с их головами. Драгослав отполз к Гаврошу и лег между ним и Шилей.

Гаврош, как и все в бригаде, любил этого молодого партизана, гордого и благородного, верного друга и отважного бойца. Гаврошу особенно приятно было смотреть на него и на дядю Мичо: со стороны казалось, что это не отец и сын, а два заботливых и внимательных друга – молодой и пожилой. Мичо Ратинац ласково называл Драгослава Госой.

– Не высовывайтесь, ребята! – снова предостерег старший Ратинац.

– Ну что, Шиля? – спросил Гаврош.

– Будем ждать команды.

– Но ведь надо поскорее покончить с ними! – нетерпеливо воскликнул Драгослав.

Дядя Мичо отполз к небольшому пригорку, откуда было хорошо видно Гавроша, Драгослава и Шилю. Гаврош понял, что отец не хочет обижать сына чрезмерной опекой на глазах у всей роты. А Драгослав теперь то и дело вопросительно поглядывал на Вою, нетерпеливо ожидая команды, чтобы вскочить и броситься к окруженной школе. Его лицо горело от возбуждения и предчувствия схватки. Гаврош поглядел на обоих Ратинацев и вдруг подумал: как хорошо, что сейчас рядом с ним нет ни его отца, ни брата, ни Хайки. Конечно, отец тоже напоминал бы ему об осторожности и необходимости слушать команду. Однако Гаврош был уверен, что его отец, капитан Ратко Гаврич, наверняка бы совершил не один подвиг, бросаясь в самые опасные места, и обязательно пал бы смертью героя в бою.

– Без команды ни шагу! – снова повторил Воя. – Мы же теперь не просто отряд! Тебе говорю, Ратинац!

Но Драгослав не слышал. Стиснув зубы, так что на щеках проступили желваки, он напряженно смотрел на школу. Не обращал внимания он и на Шилю, который что-то жарко шептал ему в самое ухо.

Ратинац-старший подполз к сыну:

– Ну что? Не терпится?

Гаврошу тоже было уже невтерпеж лежать на снегу. Он посмотрел на Риту, и ему показалось, что она хочет поднять их в атаку. Гаврош подобрался, напряг мышцы, но Рита отдала приказ лежать и ждать команду.

Пулеметная очередь вдруг срезала ветки с куста над головой Артема. Он вскочил, но окрик Вои заставил его залечь за вывороченным с корнем пнем. Позади них разорвалась мина, подняв столб земли.

Утро было холодное, неласковое. Мороз пощипывал лицо и руки. В лесу снег лежал глубокий и сыпучий, как мука, зато в поле снежный наст свободно выдерживал тяжесть человека. По нему можно было осторожно пройти, но не пробежать – ледяная корка с хрустом, как стекло, ломалась под ногами.

Гаврош ни на шаг не отходил от Леки. Этот молодой боец был осторожен и в то же время смел и напорист. Многие партизаны знали его еще с довоенных лет, когда он был гимназистом, а потом студентом. Это был убежденный коммунист и самоотверженный революционер. Никто не мог понять, почему штаб батальона не назначил его хотя бы командиром взвода. Неужели причина кроется в том, что он был временно исключен из партии за то, что тайком пробрался в Крагуевац, чтобы отомстить за брата?

– Лека! – позвала его Рита.

– Слушаю, товарищ комиссар, – серьезно ответил он.

– Давайте-ка со своим отделением вон туда, к ручью! – показала она рукой.

«Со своим отделением», – задумчиво повторил Лека про себя, испытующе посмотрев на Риту, а потом на Вою Васича,

– Что в революции всякое может быть, ты, Лека, знал, но вот что нами будет командовать девушка... – прошептал Шиля.

– Ладно, Шиля, ладно! – ответил Лека. – Мы с дядей Мичо бережем вас, как родных детей, а ты еще подшучиваешь... Хотел бы я знать, что вы станете делать, когда нас не будет.

– Во всяком случае, вспоминать вас не придется, потому что мы просто не сможем забыть вас, – сказал Артем.

Лека поднялся, прячась за стволом толстого дуба, и крикнул:

– Выполняйте приказ комиссара! Короткими перебежками – к ручью! Сначала вы, а я вас прикрою!

– Есть, товарищ командир отделения! – отозвался Гаврош.

Они быстро перебежали открытое пространство и спрыгнули в глубокую канаву, в которой уже было человек десять из другого батальона.

– Теперь надо прикрыть нашего командира, – еще не отдышавшись, сказал Гаврош.

– Для этого достаточно моего пулеметика, – любовно погладил ствол своего пулемета молодой партизан, которого кто-то назвал Тршей.

Послышалась долгая пулеметная очередь, за ней другая... Под прикрытием огня Лека присоединился к своим. Гаврош обнял его.

– Кто у вас командир отделения? – спросил Шиля.

– Я командир взвода, – ответил, выпрямившись, пулеметчик, прикрывавший Леку.

Гаврош приблизился к нему:

– Я хотел спросить, не присоединялся ли к вашему отряду мой отец Ратко Гаврич, капитан бывшей югославской армии?.. Или Горчин, мой брат?

– Не слыхал, – ответил Трша. – Слева от нас крагуевцы, а по ту сторону от школы – кралевцы. Может, они знают...

– Ясно! – вздохнул Гаврош.

– А где тот, кого я прикрывал? – Трша добродушно сощурился.

– Здесь я, – подойдя к ним, сказал Лека. – Только ты зря тратил патроны – я вполне мог добраться и сам...

Гаврош выпрямился и обернулся к Леке.

– Пригнись! – предостерег его тот.

– Слушаюсь, товарищ командир! – сказал Гаврош.

И в эту секунду из окна школы раздался залп. Драгослав выскочил из канавы и, перемахнув через кусты, бросился к школе.

– Я вас расшевелю! На штурм, ребята! – закричал он звенящим голосом.

Пораженный Гаврош застыл на месте, вытянув шею. Он спрашивал себя, зачем Драгослав так неосмотрительно рискует жизнью, ведь те, кто засел в школе, могут заметить его. Только теперь он понял, почему дядя Мичо, который, конечно, лучше всех знал своего сына, старался быть все время рядом с ним и постоянно напоминал ему об осторожности. И сейчас, с ужасом следя за другом, Гаврош услышал рядом с собой крик Ратинаца-отца:

– Нет! Не надо... Госа! Сынок! Остановись!..

– Ложись, Ратинац! – вскочил Воя. – Ложись, приказываю!

– Сынок! – выпрямившись во весь рост, крикнул дядя Мичо и, не обращая внимания на град пуль, сбивавших кору с деревьев, побежал за сыном.

Лека бросился к своему пулемету и дал длинную очередь по окнам школы. Рита поддержала его своим автоматом. Гаврош швырнул гранату, взрыв которой повредил школьную стену. Но все было напрасно: Драгослав вдруг остановился как вкопанный и, сраженный пулеметной очередью, рухнул навзничь в снег.

Старший Ратинац бежал, цепляясь за кусты, спотыкаясь и задыхаясь. Он, как недавно и его сын, не слышал предостерегающих криков Вои и Риты, приказывавших ему остановиться.

– Дядя Мичо! – крикнул Лека. Он больше не стрелял – диск его пулемета был уже пуст.

– Господи боже! – вырвалось у кого-то.

Гаврош не отрывал глаз от старшего Ратинаца. Ему казалось, что в невнятных криках дяди Мичо он разобрал три слова: «горе», «несчастье», «сердце»... Дядя Мичо бежал так, словно бой уже прекратился, будто никто больше погибнуть не мог; он бежал так, словно чувствовал себя неуязвимым для пуль противника. Добежав до неподвижно лежавшего сына, он вдруг странно взмахнул руками и упал рядом с ним, успев все же коснуться лица Драгослава.

Из школы еще продолжали стрелять по ним, уже мертвым...

– Ну какой черт их понес туда?! – яростно ударив кулаком по снегу, вскричал Шиля.

– Эх, Ратинацы, Ратинацы! – всхлипнув, прошептал Лека. – Погибли в самом начале борьбы!

Гаврош едва сдерживал слезы. Он уже не стрелял, а лежал, опершись на локти, и смотрел куда-то вдаль. Еще никогда в жизни ему не приходилось испытывать такое. Взглянув на Риту, он заметил, что и она вытирает слезы. Что-то оборвалось у него внутри, и он уронил голову на руки. Сейчас он особенно ясно почувствовал, как дороги были ему отец и сын Ратинацы.

– Видели?! – обратился к товарищам Шиля.

Лека вернулся к своему пулемету. Рита встала и подошла к Гаврошу.

– Будь мужчиной! – сказала она ему. – Ты видел?

– Так же, как и ты...

– А что, если бы это был твой отец или Горчин?.. – Она посмотрела ему в глаза. – Или девушка?..

Гаврош молчал. Он перевел взгляд на школу и почти непроизвольно нажал на спусковой крючок винтовки.

– Ты все еще ждешь ее? – продолжала Рита.

– Она должна прийти, – ответил он, передергивая затвор.

– Как ее зовут?

– У нее необычное имя... Хайка...

– Она любит тебя?

– Конечно. Мне кажется, только смерть может разлучить нас. Моя смерть.

– Я думаю иначе, – сказала Рита и, повернувшись, направилась к другим бойцам.

Гаврош переглянулся с Шилей и недоуменно пожал плечами.

– Благодари судьбу, что вы с Хайкой сейчас далеко друг от друга! – похлопав Гавроша по плечу, сказал Шиля.

Из школы опять начали стрелять, на этот раз сильнее и слаженнее. Горняцкая рота пошла в атаку.

– Отомстим за дядю Мичо и Драгослава! – ожесточенно проговорил Гаврош и открыл из винтовки огонь по окнам школы. – Первого, кого возьмем в плен, нет, первых двоих...

Лека поставил на землю свой пулемет и приготовился к стрельбе.

– Отставить огонь! – бросила Рита, проходя мимо них.

К ним в канаву, красный от бега, задыхающийся, скатился пулеметчик Шкрбо. Переводя взгляд с одного на другого, он спросил:

– Кто у вас командир?

– Она! И он! – указал на Риту и Вою Гаврош.

– Комиссар роты и заместитель командира, – уточнил Лека.

– Мы получили приказ атаковать школу. Один ваш взвод должен поддержать нас, – сказал Шкрбо.

– Хорошо, мы выделим вам взвод, – ответила Рита.

Шкрбо хмуро посмотрел на нее:

– А зачем вы пустили Ратинацев?

– Они выбежали, нарушив приказ, – сказал Лека.

Гаврош тоже хотел что-то добавить, но в эту секунду послышалась отрывистая команда, застучали пулеметы и раздались взрывы гранат.

– Я пошел, – сказал Шкрбо. – Это поднялись наши горняки.

– Мы должны отомстить за Ратинацев! – сказал Шиля.

Рита приказала 2-му взводу идти за Шкрбо.

– Я надеялся, что эта честь выпадет нам! – разочарованно проговорил Гаврош, взглянув на нее.

Бой длился недолго. Мома Дугалич обошел со своим взводом школу с тыла и ударил по ней там, где никто не ожидал. Это заставило итальянцев сдаться. Грохот стрельбы наконец стих.

Враг потерял двадцать семь человек убитыми, сто двадцать были захвачены в плен. Два офицера с группой солдат пытались пробиться к лесу, но им не дали уйти.