Текст книги "Грозные годы"

Автор книги: Джурица Лабович

Соавторы: Михайло Реновчевич Невен,Милорад Гончин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

Партизаны были согласны с ним.

– Да, братцы, все это не так-то просто. Пошли к командиру! – подхватил и парикмахер Заморан.

Командир встретил их так, как может встретить начальник своих солдат, которые хотят нарушить приказ. Он тут же раскричался:

– Какой еще взводный?! Что он себе позволяет? Чтобы я из-за его усов нарушил приказ? Никогда!

Тут пулеметчик Загора выступил вперед:

– Вот ведь в чем дело, товарищ командир. Приказ есть приказ, это правильно. Но его усы сбривать нельзя, они для него дороже всякой драгоценности. Вот послушайте: лежим мы однажды в засаде. Я ему и говорю, значит, что было бы хуже всего, если бы сейчас мне в глаз попали, так, черт возьми, человек на всю жизнь уродом останется – даже баба на него не поглядит, я уж не говорю о других вещах – человека без глаза и в собственном доме будут бояться. Ну так вот, говорю я ему об этом и всяческие страсти наворачиваю, а он меня вдруг обрывает: «Да ну, вот уж нашел самое страшное! Плевать мне на глаза! Сейчас и стеклянные вон как хорошо делают! А вот если бы мне осколок верхнюю губу поранил, я бы тут же покончил жизнь самоубийством. Не моргнув, отдал бы один глаз, только бы такого не случилось». Так и сказал. Так что ж тогда, думаю я, разговаривать, если ему усы важнее глаз?! Вот почему, товарищ командир, к этому делу надо отнестись весьма осторожно. Разрешите нам написать коллективное письмо в штаб бригады и по-товарищески попросить оставить ему усы.

Командир сжал кулаки, нахмурился, но, увидев, что бойцы не шутят, повернулся и шагнул в избу. Через несколько минут он вернулся и сказал им строгим голосом:

– Я переговорил с комиссаром. В штабе будут смеяться над нами. Будут называть нас усатым отрядом. Вы подумали об этом?

– Мы все взвесили, товарищ командир, – ответил пулеметчик Загора. – Нам легче носить такое прозвище, чем потерять друга. Вы согласны, товарищи? – спросил он у партизан.

– Согласны! – дружно гаркнули они.

Командир невольно поскреб лоб, посмотрел на них:

– И именно написать?

– Да, написать!

– Из-за каких-то усов?

– Из-за них!

– И опозориться?

– Это лучше, чем его потерять!

– Ну ладно, делайте что хотите, – махнул командир рукой и, огорченный, удалился.

Пулеметчик Загора повел бойцов под грушевое дерево и, собрав их в кружок, сказал:

– Товарищи, пусть письмо будет кратким, но горячим, искренним. Давайте бумагу – и за дело!

Через несколько минут все уселись под грушей и стали сочинять письмо. Бойцы рассказали всю историю усов взводного. Объяснили, что потери усов взводный не переживет по причине того, что питает к ним слабость. В конце изложили просьбу штабу помочь им. Потом письмо запечатали и попросили связного срочно отнести его. А затем все разошлись, чтобы до возвращения связного успеть побриться самим...

Этот вечер в отряде был особенно напряженным. Взводный Чутурило, узнав у бойцов, что они предприняли, сам с нетерпением ожидал возвращения связного. Он страшно волновался. Пулеметчик Загора подбадривал его:

– Поймут нас в штабе бригады, не бойся. Мы так написали, что земля и та расплачется. Составили так, как надо. Хочешь есть?

– Не хочу, – сказал взводный.

– Почему?

– Не хочу, и все!

– С каких это пор ты снова стал курить?

– С сегодняшнего утра. После того как ты меня «обрадовал»...

Взводный Чутурило, на удивление всем, снова курил, часто-часто затягиваясь и нервно отгоняя дым.

Заморан уже заканчивал свое дело. Партизаны по очереди подходили к нему, снимали рубашки, а он им сбривал все волосы. Повар Теодосий уже ходил побритый и говорил, что без усов он себя чувствует гораздо лучше.

– Братцы, легко-то как, будто я птица!

Но взводный Чутурило косо поглядывал на него, вовсе не склонный разделить с ним веселье. Наконец на тропинке, спускающейся с горы, появился долгожданный связной. Взводный вскочил и затоптал только что зажженную сигарету. Пулеметчик Загора встал рядом с ним и гаркнул:

– Радуйся, идет твое спасение!

Взводный посмотрел на него с надеждой и отчаянием одновременно, и усы его слегка задрожали.

– Думаешь, они разрешат? – коротко спросил он.

– Конечно! – восторженно выпалил Загора. – Можешь их носить с гордостью! Считай, что все в порядке!

Взводный грустно улыбнулся и пошел к груше, боясь, что просто не выдержит, когда будут читать ответ из штаба бригады.

– Я побуду тут неподалеку, – сказал он, – посижу немного.

– Как хочешь, можешь уйти совсем, – сказал пулеметчик Загора. – Вопрос-то ведь уже решен.

Весь отряд был в сборе, и бойцы нетерпеливо следили за приближением связного. Даже парикмахер Заморан прекратил бритье и, опустив бритву, щурясь, глядел на тропинку. Многие хотели пойти навстречу связному, но пулеметчик Загора задержал их.

– Нужно здесь прочитать ответ, – сказал он. – Мы все хотим послушать.

Связной приближался, потный от быстрой ходьбы. Конечно, никто не мог знать, какой ответ он несет в сумке, но все ожидали лучшего. Когда он подошел, многие загалдели:

– Ну что там, говори!

Связной молча вытащил из сумки письмо.

– Здесь все написано, – сказал он, – устно ничего не передали.

Пулеметчик Загора схватил конверт и с лихорадочной поспешностью начал его вскрывать. Взгляды собравшихся жадно устремились к его рукам. Наконец Загора вытащил листок бумаги с печатью. Как только он заглянул в него, глаза у него округлились и на лбу выступила испарина. Увидев это, партизаны нахмурились. Загора прочитал приглушенно:

– «Дорогие товарищи, приказ есть приказ, и никаких исключений быть не должно. Передайте товарищу Чутурило наш самый горячий привет. Начальник санитарной службы бригады».

Тяжкий вздох вырвался у партизан. Заморан выронил бритву и замер. Повар Теодосий бросил половник.

– Братцы, – простонал он, – а где же взводный?

Все вмиг повернулись туда, где находился взводный Чутурило, и переглянулись. Лица у них вытянулись. Там, под грушей, вместо взводного стояла бледная смерть в солдатской форме и с красивыми усами.

– Конечно, – сказал пулеметчик Загора, – сейчас он помрет!

Повар Теодосий закрыл руками лицо, бойцы сникли. Но именно в этот момент над их головами, как призыв в атаку, прогремело только одно слово:

– Брей!

Подняв головы, все увидели, как взводный Чутурило размеренным шагом приближается к парикмахеру Заморану.

– Брей! – повторил он и рукой смахнул шапку. – Пусть начальник санитарной службы будет доволен!

Заморан нагнулся за упавшей бритвой и, дрожа как лист, в отчаянии пролепетал:

– Люди, можно?

– Брей, если сам говорит, – решился пулеметчик Загора. – Видишь, он хочет добровольно. Товарищи, что это вы все остолбенели, черт вас подери! Да здравствует товарищ взводный! Да, прав он! Зачем ссориться со штабом из-за каких-то усов?! Ничего страшного, вырастут новые! Может, они еще лучше будут, чем старые! Ведь правда же?

– Точно! – подхватили партизаны. – Брей, Заморан, не раздумывай!

Все сразу почувствовали облегчение, потому что проблема была хоть как-то решена. Каждый торопил парикмахера. Один быстро пододвинул стул и помог сесть взводному. Другой вытащил откуда-то старое полотенце и повязал Чутурило вокруг шеи. Пулеметчик Загора, увидев, как у Заморана дрожат руки, схватил кисточку и сам начал взбивать пену.

– Люди, не толпитесь, не удивляйтесь, это вам не святой бреется, а наш взводный Чутурило! Сейчас все будет готово.

Пока он это говорил и энергично намыливал под носом взводного, Чутурило молча сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку стула. Ему вдруг показалось, что весь мир стал черным и что дальнейшая жизнь в нем будет для него сущим адом. «Завтра я покончу с собой, – сказал он себе. – Пусть пока начальник санитарной службы порадуется». Он не испытывал никакого желания жить. Ему все было безразлично. Мучила лишь мысль о том, что подумают люди о его внешности в тот день, который ему осталось еще прожить. Если бы он умер сразу, когда принесли письмо! Но он не умер, и теперь ему безумно хотелось, чтобы эти двадцать четыре часа как можно быстрее прошли. «Проклятие! Как по-идиотски устроен этот мир», – подумал он, чувствуя прикосновение бритвы.

Партизаны не могли себе представить, как будет выглядеть взводный, когда ему сбреют усы. Они даже не предполагали, какое впечатление это произведет на них. Это стало ясно лишь в тот момент, когда дрожащая рука Заморана наконец опустилась, а пулеметчик Загора убрал полотенце с шеи взводного. И тогда вдруг вместо лица взводного они увидели искаженную, как в кривом зеркале, маску со странной белизной под носом. Это уже был не их взводный, а какой-то таинственный пришелец, похожий на привидение.

– Матушка родимая! – охнул повар Теодосий.

– Ой, люди, чудо-то какое! – воскликнул и маленький чернявый партизан, все это время прилежно державший миску с мыльной пеной и подбадривавший Заморана.

– Чего только не бывает на этом свете! – застонал коновод Радула и в страхе поднял руки.

Только пулеметчик Загора в эту критическую минуту попытался сохранить выдержку.

– Ну, вот и готово! – сказал он. – Будь здоров, товарищ взводный!

Он бодро заглянул в лицо взводного и замер в изумлении. Вместо Чутурило перед ним сидел кто-то другой. Ничего не осталось от прежнего сильного тела – на стуле горбилась какая-то безвольная масса, расплывчатая и качающаяся, как куст на ветру.

– Я унижен! – простонал взводный Чутурило. – Мне так тяжело!

– Да кто тебя унизил? – махнул рукой пулеметчик Загора и постарался его успокоить: – Подумаешь, усы! Черт с ними! Да ты сейчас в три раза красивее стал! Тебя просто не узнать.

– Точно, меня не узнать, – грустно согласился взводный, – потому что это больше не я.

– Что ты сказал?

– Меня больше нет, я не существую!

– Э-э, что ты мелешь! – ужаснулся пулеметчик Загора. – Как ты можешь не существовать, когда ты тут, передо мной? Разве я тебе не сказал, что ты сейчас раза в три красивее стал? Правда, нос у тебя вроде больше сделался, ну да какая разница; важно, что ты ничего не потерял от своей красоты. Давай успокойся, и поговорим по-человечески.

– Нет для меня больше покоя... умру я! – вдруг жалобно простонал взводный Чутурило и бросил безумный взгляд в сторону леса. – Я сейчас ухожу, чтобы побыть одному. Если не сдохну до ночи, завтра покончу с собой, точно! – Словно прощаясь, он грустно оглядел своих товарищей и ушел.

Пулеметчик Загора даже подскочил:

– Вы все слышали?

– Сейчас самый критический момент! – взволнованно проговорил повар Теодосий. – Сейчас ему тяжелее всего! Давайте придумаем что-нибудь, чтобы его не потерять! Сообщите комиссару!

– Никому не будем сообщать! – воспротивился пулеметчик. – Раз мы взялись сами его спасать, то сами и сделаем это. Главное – облегчить ему эти тяжелые минуты... Готов обед?

– Все готово, – ответил повар.

– Налей ему супу и неси следом за ним в лес. Смотри, чтобы он все съел. А после я пущу в ход свою тактику.

Повар Теодосий поспешил к котлу, а партизаны отошли в тенечек, чтобы там продолжить разговор об усах.

– Братцы, да разве это возможно, чтобы человек так переживал из-за каких-то паршивых усов? – спросил кто-то.

– Это не паршивые усы, а крылья горного орла, – возразили ему. – Разве вы, черт возьми, не видели, что усы и впрямь были красивы?

– Видели, но только могут ли усы быть важнее жизни? Да пропади пропадом все усы на свете, если человек из-за них способен до такой крайности дойти!

– Не скажи... Раньше, например, усы играли бо-ольшую роль, – почти философски заметил пулеметчик Загора. – Я думаю, что взводный – человек с предрассудками. Он их раб. Может, в его роду усачи были в почете.

– Как это – в его роду?

– А так. В моем роду, видишь ли, был когда-то дед Кузман, который из-за пол-уса порезал соседа ножом. Из-за таких усов в прошлом бог знает что делали.

Пока они так беседовали и искали разные объяснения этому случаю, повар Теодосий с миской в руках прошел через лагерь и скрылся в лесу. Через некоторое время он возвратился, все так же держа миску. Подойдя к бойцам, он устало присел и прохрипел:

– Не ест, хоть ты лопни! Уж как я ему нахваливал похлебку, и все бесполезно!

– Ты сказал ему, что сегодня ночью мы идем в атаку и что ему с пустым животом придется нелегко? – спросил Загора.

– Да чего только я ему не говорил! И о пустых кишках, и о голодной смерти! Ничто не помогло. Одного я боюсь больше всего: как бы он себе дырку во лбу не сделал!

– Придется и мне постараться, – сказал Загора. – Если не удастся, тогда приставьте к нему на ночь дежурного, пусть понаблюдает за ним. Ночь для чокнутых особенно опасна. Ну, я пошел! – С этими словами он двинулся к лесу, размышляя на ходу о всевозможных хитростях, коими мог бы отвлечь взводного от тяжелых дум.

С приходом вечера обстановка в лагере стала еще более нервозной и тягостной. Мысли бойцов упрямо возвращались к взводному. Они едва дождались пулеметчика Загору, таково было их нетерпение. Но, увы! Пулеметчик вернулся и принес новые тревоги.

– Я, товарищи, ежели еще раз пойду с ним разговаривать, то и сам свихнусь, это точно, – сказал он. – Вы и представить себе не можете, что он мне наговорил об этих проклятых усах! Начал со средних веков и как понес, как понес! Усы, говорит, в славные старые времена были символом чести и гордости. Безусые, говорит, были презренными отбросами общества. Женщины не хотели и смотреть на безусых. Усы, говорит, значили в жизни так много, что ценность человека измеряли по ним. Вот чего он мне наболтал. Я прямо-таки в феодализме побывал... А потом он сообщил мне вот что: «Я завтра покончу с собой, и вам больше не придется обо мне беспокоиться».

– А почему именно завтра? – заинтересовались партизаны.

– Наверное, хочет всей бригаде что-то доказать и начальника санитарной службы поставить в неудобное положение. Готовится отомстить, что ясно.

– Э, его бешенство уже перешло все границы! – загалдели партизаны и, по-настоящему сердитые, разбрелись по сторонам, чтобы закончить последние дела перед выступлением на марш.

Через какое-то время из леса вышел и взводный Чутурило и стал заниматься своим делом, как будто ничего не случилось. Бойцы могли только заметить странную неподвижность его теперь уже безусого лица да темные круги под глазами. Речь его была скупой, слова короткими и едва слышными, а движения – замедленными. Когда все легли спать, он еще что-то делал, а когда до сигналу подъема поднялись, Чутурило уже стоял на месте построения. Он лихорадочно курил; сигарету, обжигая пальцы.

Командир Казимир подошел к строю, и первое, что он спросил, было:

– А где взводный Чутурило?

После этого вопроса лицо Чутурило потемнело от ярости, а голос загрохотал как из бочки:

– Нет его! Нет больше взводного Чутурило, товарищ командир!

Командир отряда Казимир смутился, некоторое время помолчал, как бы раздумывая, потом со злостью заметил:

– Что это за ответ, черт возьми? Что это значит?

Но взводный Чутурило еще злее ему отрезал:

– Нет меня, вот что! Я стою в строю, а вы меня и не замечаете. Это значит, что меня нет! Я исчез, и точка!

Еще вечером командир узнал, что случилось со взводным, поэтому сейчас он не хотел продолжать этот разговор, а только махнул рукой и приказал отряду следовать для выполнения боевой задачи. Сделав несколько шагов, Чутурило гаркнул:

– И не будет меня, так и знайте!

Близился рассвет, когда отряд занял позиции на холмах невдалеке от железнодорожной станции. Бойцы напряженно вглядывались в здание вокзала и вырытые перед ним блиндажи и окопы. Ожидая условленного сигнала и команды к атаке, они уже забыли и о взводном Чутурило, и о его усах. Но именно в этот момент, когда они находились в лихорадочном ожидании, когда знали, что ничего неожиданного не должно случиться, из залегшей цепи вдруг поднялся какой-то партизан и побежал к рельсам. Всего лишь несколько прыжков – и он оказался внизу. Он перескакивал через рельсы, направляясь прямо к блиндажам. Кто-то тяжело охнул:

– Товарищи, да это же взводный Чутурило!

И тут раздалась очередь, за ней – другая, послышался звук разорвавшейся гранаты. В следующую секунду началась бешеная стрельба с обеих сторон.

– В атаку! – разнеслась команда, и отряд рванулся к окопам и блиндажам.

Бой продолжался недолго. Застигнутый врасплох враг был окружен и разгромлен. Подняв руки, солдаты в черной форме уже строились в здании вокзала, а партизаны спешно обыскивали блиндажи и выносили оттуда оружие. Несколько человек под руководством командира отряда разрушали железнодорожное полотно.

Лишь пулеметчик Загора не принимал в этом участия. Он бегал повсюду, разыскивая мертвое тело взводного Чутурило. Он знал, что уже первая очередь должна была скосить беднягу. Сейчас оставалось только найти труп. Он обошел все блиндажи, окопы и в конце концов решил осмотреть здание вокзала. Большие двери были распахнуты, и Загора бросился туда. Вбежав в просторный зал ожидания, он остановился как вкопанный. Посреди зала на перевернутом снарядном ящике сидел взводный Чутурило и лихорадочно курил. Вокруг него валялось множество трупов усташей.

– Так ты жив? – удивленно воскликнул пулеметчик Загора.

– Да, не повезло мне, – спокойно ответил взводный. – Эти вояки даже не заметили, как я ворвался. Слабаки какие-то.

Пулеметчик Загора сдернул с головы шапку, вытер ею вспотевшее лицо, с трудом перевел дыхание:

– Так ты, значит, хотел погибнуть? Поэтому и бросился до команды, да? Вот что значило твое: «Нет его!» Так, что ли?

– И не будет, запомни это, – сказал взводный. – Сегодня не получилось, но завтра получится наверняка, найдется пуля и для меня.

Пулеметчик вытаращил на него глаза, а потом вспыхнул гневом:

– А вот с этим ты немного подождешь! Что касается смерти, так пусть смерть придет, но придет так, как того требует война. Не тебе решать, когда надо вставать под пули. Это право командира, а не твое!

– Мое право бить врага так, как я смогу, – спокойно ответил взводный. – И этого права у меня никто не отнимет.

– Но у тебя нет никакого права нарушать приказ! – крикнул пулеметчик. – Кому это позволено, я тебя спрашиваю, делать такие вещи без приказа?

– Я сделал это сознательно, принял огонь на себя, а этого мне никто не запретит, – отрезал взводный.

– Ну, это мы еще увидим! Вставай и к командиру – шагом марш! Сейчас я командую!

Взводный Чутурило только кисло усмехнулся при виде взъерошенной фигуры пулеметчика Загоры, взял свой автомат и поднялся. Но, прежде чем пойти, он бросил презрительный взгляд на одного из убитых.

– Посмотри, – сказал он, – и у этого были усы. Ты только взгляни на эту паутину под носом. За такие усы я бы убивал.

Пулеметчик посмотрел в сторону лежавших. Усы у мертвого усташа были, по правде говоря, обыкновенными, и Загора не понимал, почему из-за таких усов надо кого-либо убивать.

– Э, да ты совсем дурак! – бросил он. – Что ты тут разглядываешь чужие усы да еще судишь-рядишь о них? Может быть, этот усташ тоже восхищался своими усами. В конце концов, это дело вкуса.

– Именно потому я и говорю, – пробормотал взводный. – Если он не знает цены этому украшению, то зачем отпускать усы? Это же не усы, а насмешка! Если ты не способен ухаживать за такой красотой, то и жить не надо. Усы – это красота, это самое что ни на есть замечательное у мужчины!

От этих слов пулеметчика Загору просто затрясло.

– Знаешь, – сказал он, – мне надоело слушать твои бредни об усах! Ты понимаешь, что и мне уже голову заморочил? Клянусь тебе, что с этих пор я всех усатых буду за километр обходить! Да это же чистое безумие! Когда же конец-то этому придет?!

– Да-да, – безвольно согласился взводный, – по-твоему, это безумие. Но разве безусые могут мыслить по-другому?

После этого замечания пулеметчик Загора просто онемел. Если взводный еще не сошел с ума, тогда он, Загора, сойдет. Нужно положить этому конец и направить взводного в соответствующее заведение. Действительно, дальше уже некуда.

– Пошли! – сказал Загора. – Идем к командиру, а то от тебя тошно становится! А когда образумишься, я тебя поспрашиваю кое о чем. Давай!

После этого оба вышли из здания вокзала и направились прямо к командиру Казимиру.

В этот день на долю взводного Чутурило выпало еще несколько испытаний. Он, собственно, никому не мог объяснить суть дела, а когда происшедшим заинтересовались даже высшие штабы, он вообще отказался говорить о своих усах. Все свелось к выяснению его проступка. Командование отряда ругало его за нарушение дисциплины, хотя и не оспаривало его храбрости и готовности к самопожертвованию; в штабе же бригады сказали, что право каждого бойца – бить неприятеля и что разумную инициативу во время боя необходимо всячески поощрять. В штабе бригады даже подготовили официальный приказ об объявлении ему благодарности, который надлежало прочесть перед всем строем. Под вечер взводный Чутурило вернулся в отряд в очень дурном расположении духа. Бойцы же смотрели на него с восхищением.

– Видишь, ты без усов стал в четыре раза храбрее! – сказали они. – Еще немного – и о тебе легенды начнут слагать!

Пулеметчик Загора подошел к нему, отозвал в сторону и прошептал так, чтобы больше никто не слышал:

– Только, браток, не дели этот свет на усатых и безусых, а то я и впрямь рассержусь. Ведь мы же серьезные люди, перед нами стоит задача огромной важности! Я думаю, ты меня понимаешь?

– Я тебя очень хорошо понимаю, – сказал взводный, скрипнув зубами. – И всех вас я хорошо понимаю, только вы меня никак не поймете. Неужели вы думаете, что меня интересуют ваши похвалы и ваши красивые слова? Меня это больше оскорбляет, чем радует, если хочешь знать. Мне кажется, вы все смеетесь надо мной, черт подери, еще больше унижаете.

– Да что за чертовщина, что с тобой?

– Что хочешь, то и думай, – мрачно произнес взводный. – Меня только интересует, как вы объясните мою завтрашнюю смерть. Не надейся, я не успокоюсь, пока пуля меня не найдет. Ничто меня не остановит. А вы можете рассказывать, какой я герой, это ваше дело. И пусть начальник санитарной службы будет доволен. Он, подлец, уверен, что сбривание усов – как раз то, что нужно для бойца. Ух, как бы я в него саданул, попадись он мне на мушку!

– Бог ты мой, с тобой спасу нет, – вздохнул пулеметчик. – Значит, продолжаешь безумствовать? Ну что ж, я тебе больше ничем не могу помочь.

Пулеметчик Загора отвернулся и пошел к домику, где находились партизаны, а взводный Чутурило остался один со своими мрачными мыслями ждать нового боя как освобождения от мук.

В этот вечер пулеметчик Загора, всего за полчаса до выхода на выполнение следующего задания, совершенно потрясенный, рассказывал своему отделению:

– Черт бы побрал этого человека со всеми его переживаниями! Однако ни к чему больше мучиться с объяснениями, нужно что-то предпринимать. Я уже хотел было отступиться от всего этого, но не могу. Он, как мне сказал, и сегодня будет стараться погибнуть. Во время атаки нам нужно будет хорошенько следить за ним. Попробуем предотвратить самое худшее. Если он, скажем, поднимется, как сегодня утром, валите его сразу же на землю. Пусть он лучше разобьет нос, чем его, как мишень, изрешетят сотни пуль. Можно даже и по голове его ударить, пусть потеряет сознание. Я беру ответственность на себя. Значит, все время быть рядом с ним, ясно?

Об этом же говорилось в беседах с бойцами и командирами и других отделений отряда. Вскоре началось построение. Командир объяснил, что на этот раз предстоит нападение на городок под горой. Все понимали, что этот бой будет тяжелее, чем предыдущий, и готовились к этому. Только взводный Чутурило небрежно отмахивался и безразлично говорил:

– Я погибну или в самом начале атаки, или уже в центре города... Где-нибудь меня пуля найдет. Надеюсь, эта лучше стреляют, чем те, на вокзале.

Заранее договорившись, бойцы больше не обращали внимания на его болтовню. Отряд двинулся длинной колонной на исходные рубежи. Пулеметчик Загора держался за спиной взводного.

Поначалу все шло так, как они и предполагали, но, когда до атаки осталось совсем немного времени, все вдруг заметили, что взводного Чутурило нет среди них. Бойцы искали его, но безуспешно: взводный исчез, как сквозь землю провалился.

– Да, тут мы бессильны, – мрачно заключил пулеметчик Загора, вглядываясь в цепочку огоньков в центре города.

Атака началась точно в полночь. Послышались взрывы мин, а затем все заглушили лающие звуки пулеметов. Небо над городом прочерчивали трассирующие пули. Доносились стоны раненых, предсмертные хрипы.

Уже в самом начале атаки пулеметчик Загора, всмотревшись в темноту, вдруг застыл от удивления. Его взгляд приковала вспышка от разрыва гранаты, высветившая дзот. Затем последовали новые взрывы. Ему показалось, что он видит человека, по фигуре похожего на взводного. Человек еще раз взмахнул рукой, и из другого дзота вырвалось пламя.

– Да, это он, – прошептал пулеметчик. – Ищет смерти!

Загора вместе со своим отделением бросился в том направлении. Он добежал до разрушенного дзота, посмотрел вокруг, но вместо трупа взводного Чутурило увидел только разорванные тела вражеских солдат и их раскиданное взрывом оружие. Путь был свободен.

– Черт подери! Да ведь он ликвидировал всю оборонительную линию! – крикнул Загора, радостный и злой одновременно. – Вы видите, товарищи? Но где же он сейчас?

– Продолжает искать свою пулю! – едко заметил рыжий парень, переворачивая ногой труп и вытаскивая из-под него легкий немецкий пулемет.

– Торопитесь, товарищи! – крикнул Загора. – Может, мы его где-нибудь найдем!

И все отделение бросилось по узкой улочке с низкими домишками к центру города.

– Он наверняка там! – крикнул на ходу пулеметчик. – Он еще говорил, что погибнет если не в начале атаки, то в бою в центре города.

Предчувствие не обмануло пулеметчика Загору. Взводный Чутурило, подгоняемый мыслью о смерти, ликвидировав дзоты на окраине города, целый и невредимый рвался к центру города. Он бежал, даже не пригибаясь, но пули, выпущенные по нему врагами, летели мимо него.

– Что же это такое творится? – в отчаянии кричал взводный Чутурило. – Как они могут так мазать?

И снова он рвался в центр города, на ходу стреляя из автомата и бросая гранаты в скопления вражеских солдат. Так он оказался перед зданием штаба немецкого гарнизона.

– Может быть, хоть здесь, – со злостью проговорил он, ударяя ногой в большую дверь.

Взводный Чутурило надеялся, что тут он найдет противника, который ответит ему очередью на очередь, пулей на пулю. Он представил себе, как лежит между мертвыми эсэсовцами и над ним склонилось лицо пулеметчика Загоры, разъяренное и вместе с тем скорбное.

– Пусть будет то, что должно быть! – сказал он сам себе и бросился внутрь.

Если бы раньше кто-нибудь рассказал взводному Чутурило о том, что такое может произойти, он бы, конечно, не поверил этому человеку. Такого поворота событий он не ждал.

А случилось вот что. Когда взводный Чутурило толкнул ногой эту дверь и оказался в зале с фашистским флагом, свастикой и портретом Гитлера на стене, он увидел, что в середине огромного зала стоят три немецких офицера, вытянувшись по стойке «смирно». Их пистолеты с ремнями лежат на столе, а начищенные до блеска сапоги стоят чуть в стороне.

Увидев это, взводный остолбенел. Да разве такое возможно? Вытаращив глаза на застывшие фигуры немцев, глазевших на него, он едва слышно процедил:

– Черт побери, что все это значит?

Один из офицеров холеной рукой указал на сапоги и пистолеты и на чистом сербскохорватском языке ответил:

– Вот! Возьмите!

– Вы немцы? – спросил Чутурило.

– Самые настоящие! – ответил тот. – Франкфурт! Нюрнберг! Карлсруэ!

– А почему же вы не оказываете сопротивления, не стреляете?

– Зачем? В данной обстановке это было бы просто бессмысленно.

Взводный Чутурило выпучил глаза:

– Сдаетесь, значит?

– Абсолютно верно, – ответил немец. – Мы узнали, что вы хорошо обращаетесь с военнопленными, а каждому из нас хочется жить.

Взводный Чутурило бросил презрительный взгляд на портрет Адольфа Гитлера:

– Так вам теперь нет никакого дела ни до вашего дерьмового фюрера, ни до его рейха?

– Конечно, – любезно улыбнулся немец. – Этот сумасшедший все и затеял. Он самый настоящий идиот. Войне скоро конец, и мы хотим ее забыть.

Чутурило покачнулся и чуть не упал. Перед глазами у него все померкло, страшно сдавило в висках. Едва придя в себя, он с трудом проговорил:

– Черт побери, почему же вы не хотите сопротивляться? Хотя бы выстрелили разок!

– Нет уж, мы в ваших руках, зачем нам сопротивляться?! Чего не можем, того не можем.

Уже теряясь в хаосе мыслей, взводный опустил свой автомат и как мешок упал в кресло.

– Нет, я сплю! – сказал он. – Это мне чудится.

Затем он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Таким и застал его Загора. Войдя со своим отделением в этот зал, пулеметчик удивленно посмотрел на разутых немецких офицеров и крикнул, будто не веря себе:

– Что же это такое? Да ведь это немецкий штаб!

– А в нем типичные представители третьего рейха! – добавил солдат, остановившийся около него.

Пулеметчик Загора только сейчас заметил расслабленную фигуру взводного в кресле и опять воскликнул:

– Посмотрите сюда, господин взводный Чутурило спит! Отложил оружие человек и подремывает! В компании врагов!

– Как я страдаю! – едва слышно пробормотал Чутурило, слегка приоткрыв глаза. – Мучаюсь, одним словом!

– Что, и на этот раз ничего не получилось?

– Не везет мне. Просто несчастье какое-то!

Пулеметчик подозрительно посмотрел на него и повернулся к своим:

– Вам не кажется, что он просто воображает? Взял в плен этих выродков, а теперь ломает комедию... Слушай, – сказал он взводному, – я не хочу сейчас разбираться в твоих балаганных шутках, но ты мне ответь на один вопрос: как ты сумел ворваться сюда и разоружить этих бандитов? Как ты снял с них сапоги?

– Никого я не разоружал, – ответил взводный, – а еще меньше занимался сапогами.

– Не хочешь ли ты сказать, что гитлеровцы добровольно отдали свое оружие и сняли сапоги?

– Именно так, – процедил взводный. – Или мне так показалось.

– Показалось?!

– Да, братец, может, и показалось. Ты думаешь, я сейчас верю, что ты стоишь передо мной и что все это на самом деле происходит? Это мираж, вот что это такое. Только... я что-то спать хочу.

И после этих слов Чутурило вдруг замолчал, голова его склонилась на грудь, руки соскользнули с подлокотников кресла, а лицо залила странная бледность.

Пулеметчика передернуло от страха.

– Ну, это уж слишком! – воскликнул он и повернулся к своим: – Давайте гоните этих офицеров в штаб и скажите, чтобы сюда пришли с носилками! Его давно надо было отправить в госпиталь, а мы тут рассуждаем! Скажите, что ему срочно нужна медицинская помощь: он без сознания!