Текст книги "Грозные годы"

Автор книги: Джурица Лабович

Соавторы: Михайло Реновчевич Невен,Милорад Гончин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

9
Встреча с Хайкой

Первые бои, первые потери и первая победа... На примере героев и павших бойцов партизаны учились бороться за свободу... Бригада уже захватила в плен значительное количество вражеских солдат и офицеров, в то время как немцам не удалось взять в плен ни одного партизана...

Жители Рогатицы и окрестных сел тепло и радушно встретили Первую пролетарскую бригаду. Партизаны, отдохнув и пополнив запасы продовольствия, хорошо подготовились к предстоящим боям и трудным маршам. Несколько четников, среди которых были и агенты Дражи Михайловича, пытались вызвать смуту сначала среди населения, а потом и среди рогатицких партизан. Зная, что в памяти крестьян еще живы преступления усташей, совершенные в отношении сербов в первые дни восстания, они стремились разжечь вражду между сербским и мусульманским населением, подчеркивая, что многие мусульмане пошли в партизаны и даже стали коммунистами, а все партизаны, дескать, – пособники немцев и усташей. С одной стороны, это вызвало панику у части мусульманского населения, опасавшегося расправы, а с другой – привело к тому, что кое-где к партизанам стали относиться недоверчиво.

Гаврош, хорошо понимая опасность подобных провокаций четников, на собрании омладинцев роты вместе с Шилей и Воей поставил вопрос о необходимости всеми способами бороться с пропагандой четников.

На том же собрании командир взвода из 1-го батальона Станко Матияш получил задание побывать с четырьмя бойцами на руднике «Кукавица» и набрать добровольцев для пополнения бригады.

Гаврош стоял на пороге дома, задумчиво глядя на расстилавшуюся перед ним снежную равнину, однообразие которой нарушали только редкие одинокие деревья да чернеющие кое-где проталины. Над потемневшими соломенными крышами крестьянских домишек клубился голубоватый дым. Он жался к земле, скапливался в лощинах. Издалека доносилась песня о Златиборе и златиборских партизанах. Гаврошу вспомнился родной Земун, берег Дуная, по которому они часто гуляли вдвоем с Хайкой. Его раздумье прервал посыльный, сообщивший, что Гаврош выделен в состав патруля. Им предстоит патрулировать дорогу, по которой должны пройти члены Верховного штаба.

На другой день ясное небо и начавшее пригревать солнце выманили партизан из душных, тесных домов. Под яркими лучами снег начал таять, протоптанные в нем тропинки наполнились талой водой. С соломенных крыш закапало. Влажный воздух был напоен ароматами проснувшейся земли и прелого сена.

Наскоро проглотив завтрак, Гаврош вышел на улицу. Ему встретилась Рита, которая возвращалась с заседания партийного бюро парторганизации батальона.

– Как дела, Гаврош?

– Хорошо. Товарищ комиссар... с вашего разрешения... – Гаврош запнулся, и но щекам Риты разлился румянец. – Я бы хотел прогуляться до Рогатицы.

– Я бы тоже не прочь, да нельзя. Мы ведь все-таки армия, и у нас должна быть дисциплина...

– Но мне очень надо...

– Ты же знаешь, что мы можем двинуться дальше в любую минуту.

– И все же я прошу тебя разрешить мне отлучиться.

– Ты слишком часто обращаешься ко мне с подобными просьбами, – сказала Рита.

– Однако, я думаю, меня можно понять.

– У меня в роте ни один боец не отпрашивается так часто, как ты, – проговорила она после небольшой паузы, глядя ему в глаза.

– Может быть, но...

– Здесь не должно быть никаких «но»!

– Но я сознательный боец Первой пролетарской, товарищ комиссар, и если я у вас отпрашиваюсь, значит, мне это очень надо! – вспылил Гаврош.

Она, видимо, тоже рассердилась и уже повернулась, чтобы уйти, но потом вдруг остановилась. Ей всегда нравились в Гавроше его прямота и искренность, она понимала его постоянную тревогу за отца и брата, и, когда видела, как он расспрашивает о них каждого встречного, сердце ее наполнялось жалостью и глубоким сочувствием. И сейчас Рита неожиданно заколебалась. Ей уже казалось невозможным упрекать Гавроша и отказывать ему в такой естественной просьбе.

Она еще раз взглянула в его погрустневшие глаза и почувствовала, что у нее просто не хватит сил отказать ему.

– Это в последний раз! – торопливо проговорил Гаврош. – Мне сказали, что в Рогатицу должен прибыть белградский батальон. И разреши, пожалуйста, Шиле пойти со мной, – добавил он после короткой паузы.

Ничего не ответив, Рита бросила взгляд на часы и прошла в дом.

Гаврош позвал Шилю и спросил:

– Пойдешь со мной?

– Ну куда же мы друг без друга? – ответил тот.

В Рогатице они встретили омладинцев, горячо обсуждавших приход Первой пролетарской бригады.

– С ними и главный партизанский командир! – говорил невысокий парнишка.

– И они не заигрывают ни с немцами, ни с четниками, – добавил другой, постарше.

– Среди них есть и черногорцы, и словенцы. Есть там и боснийцы.

– Неужто и боснийцы?

– Да, но больше всего среди них сербов.

– Скоро вся Романия опять будет партизанской, – заверил их Шиля.

От группы отделился паренек в красной феске и направился к Гаврошу.

– Здравствуй, товарищ! – Он протянул Гаврошу руку.

– Привет будущим партизанам!

– Привет Первой пролетарской!

Шиля подал Гаврошу знак идти дальше. Но не сделали они и нескольких шагов, как их внимание привлекли двое четников, которые шли навстречу по другой стороне улицы. Гаврош перешел туда и преградил им путь:

– А ну стойте!

– В чем дело? – спросил тот, что был повыше.

Шиля растерялся. Хотя на собрании комиссар роты и предупреждала партизан о возможности подобных встреч, Шиля сейчас не знал, как себя вести. Перед ним были четники, а ведь именно четники, по всей вероятности, убили его отца...

– Вы кто такие? – спросил он, сильно побледнев.

– Мы четники.

– Это я вижу, – сказал Шиля, – только вот не могу понять, почему вы здесь... Ведь в Рогатицу вступила Первая пролетарская!

– Мы не имеем ничего против Первой пролетарской.

– А все-таки почему вы не ушли к немцам или итальянцам? – поинтересовался Гаврош.

– Потому что у нас с ними нет ничего общего! – рассердился высокий.

– За кого же вы воюете?

– За короля и отечество.

– А мы – только за отечество! – усмехнулся Гаврош.

– А против кого? – продолжал допытываться у четников Шиля.

– Да как сказать... Против усташей. Вернее, против мусульман, которые стали усташами.

Гаврош нахмурился и презрительно сжал губы. Ему и раньше доводилось слышать рассказы об этих вояках, которые, несмотря ни на что, упорно стоят на своем. Вот, пожалуйста: они за короля, а король, прихватив государственный золотой запас, удрал из своей страны, бросив ее в тяжелую минуту, и припеваючи живет за границей. Они за генералов, а эти генералы позорно предали свою родину, многие из них стали прислужниками фашистов. Они за бывшее правительство, а министры его сейчас наслаждаются жизнью в аристократических кварталах Лондона, устраивая пышные приемы.

Гаврош знал о тактике штаба бригады по отношению к четникам и тем не менее сейчас с трудом сдерживался, чтобы не начать ссору. Вот если бы ему точно было известно, что его отец погиб, и погиб от рук четников, тогда он ни секунды бы не раздумывал, как поступить... Ему вспомнились слова Риты о том, что Первой пролетарской просто необходима поддержка народа, который уже успел на себе почувствовать «новый порядок» немцев, и потому штаб бригады решительно отрицает всякое насилие, разумеется, если оно направлено против мирного населения и обманутых жителей, вступивших в отряды четников.

– Чем же вас так привлекает этот слюнтяй Перица Карагеоргиевич? – насмешливо спросил Шиля.

– Для всех четников он – воплощение веры в высшие ценности, – ответил высокий четник.

– А до народа вам и дела нет? Да вы просто фанатики! – воскликнул Гаврош.

– Это уже похоже на оскорбление! – бросил высокий.

– Неужели вы не понимаете, что основная масса народа вас не поддерживает? – Пристально взглянув на него, спросил Гаврош.

– А у вас какая цель? – наконец решился вступить в разговор второй четник.

– Борьба за свободу. Потому-то наша бригада и называется пролетарской, народно-освободительной, – ответил Шиля. – А потом, после освобождения, вместо того чтобы служить вашему дармоеду-королю, мы будем строить новое общество – социалистическое.

– А что для вас самое главное? – спросил Гаврош.

– Мы же сказали: защита короля и отечества, борьба за свободу и справедливость, – ответил высокий четник.

– Почему же не деретесь с оккупантами? – насмешливо поинтересовался Гаврош.

– Верно, чего вы ждете? – поддержал его Шиля.

– Еще не пришло время, – не очень уверенно сказал второй четник.

– Ну что ж, – улыбнулся Шиля, – когда надумаете схватиться с фашистами, милости просим в Первую пролетарскую.

Высокий четник тоже улыбнулся. У него было добродушное лицо и приветливый взгляд.

– Как тебя зовут? – спросил он Гавроша.

– Гавро Гаврич, я студент из Земуна.

– А меня – Васа, я два года назад окончил гимназию.

– А я – Шиля, рабочий.

– Мы слышали, что вы уже здорово всыпали итальянцам. Верно? – спросил Васа.

– Точно, и это только начало.

Васа поднял брови и в раздумье поглядел на партизан. Потом, кивнув на приоткрытую дверь трактира, напротив которого они стояли, несмело предложил:

– Может, опрокинем по рюмочке?

– С четниками мы не пьем! – ответил Гаврош. – Мы же люди противоположных убеждений.

– Вот когда снимете свои четнические кокарды, тогда и выпьем вместе! – добавил Шиля.

– Да какие мы четники?! Если вы нам подробно объясните, что такое Первая пролетарская, мы еще подумаем, что нам делать дальше...

– В самом деле, давайте выпьем! – предложил второй четник.

Шиля вопросительно взглянул на Гавроша.

– Ладно, пошли! – вдруг решился Гаврош, и вся компания направилась к трактиру.

Едва они сели за стол, как к ним подошла молодая черноглазая трактирщица с озорной улыбкой на лице.

– Кто платит? – спросила она.

– Первая пролетарская! – ответил Гаврош.

– Так вы из Первой пролетарской? Ну, тогда угощает сама хозяйка! – улыбнулась девушка.

– Четыре ракии, – заказал Васа. Девушка ушла и тут же принесла ракию.

– Так что же такое эта ваша Первая пролетарская? – продолжал допытываться Васа.

Гаврош поставил винтовку между коленями и стал неторопливо объяснять:

– Название «пролетарская» означает классовую принадлежность ее бойцов. Действительно, большинство их – рабочие и беднейшие крестьяне. И цели она преследует в конечном счете революционные. Сначала освободить страну от фашистских захватчиков, а потом установить народную власть. Скоро будут сформированы новые такие же бригады...

Васа поднял рюмку и чокнулся со всеми:

– За Первую пролетарскую!

Неожиданно Гаврош с беспокойством взглянул на Шилю. Тот сразу понял, в чем дело: ведь у них нет денег.

– Эй, получите с нас! – позвал Васа трактирщицу.

– За все уже заплачено, – сказала она и улыбнулась.

Они поднялись и поблагодарили эту симпатичную черноглазую девушку. Потом Гаврош пожал новым друзьям руки:

– Когда вы наконец поймете, что нужно нашему народу, и перестанете превозносить этого слюнтяя, что драпанул в Лондон, бросив свою страну, тогда вы присоединитесь к нам...

– И станете нашими товарищами, – добавил Шиля.

– А ну-ка, Мара, принеси нам еще по одной! Мы с Васой идем в штаб Первой пролетарской, – сказал второй четник, который до сих пор почти ничего не говорил.

– Не забудьте захватить кусок красной материи, – предупредил Шиля.

Гаврош и Шиля, прощаясь, подняли вверх сжатые кулаки.

Возвращались они лесом. Неожиданно из-за деревьев на тропинку вышли трое партизан. Гаврош замедлил шаги, а присмотревшись к ним, совсем остановился и проговорил:

– Вот так встреча! Бывший гимназист и его старый учитель...

Один из трех партизан, с командирскими знаками отличия, отделился от своих спутников. Это был бывший учитель математики, у которого учился Гаврош.

– Гавро Гаврич! – воскликнул он, подходя к Гаврошу.

– Неужели это вы, господин... то есть... товарищ учитель?

Они обнялись.

– Кто бы мог подумать, что мы здесь встретимся?! – вырвалось у Гавроша.

Он смотрел на учителя, который выглядел сейчас старше своих лет. Гаврош помнил его всегда подтянутым, очень педантичным, он мог рассердиться, вспылить, но никогда не был злопамятным, несправедливым; удивительное обаяние этого человека заключалось в его внутренней силе, добродушно-ироническом отношении ко всему на свете, и прежде всего к самому себе, в его непоколебимой вере в лучшее будущее.

– Бывший гимназист и его старый учитель идут к одной цели! – сказал учитель.

– Вы ничего не слышали о моих? – спросил Гаврош.

– С Горчином мы вместе были под Нова-Варошем. Он оказался великолепным пулеметчиком, второго такого я еще не встречал...

В эту минуту на пролегавшей ниже по склону холма тропе появилась колонна партизан. Их было человек сто. Они шли пошатываясь, с трудом переставляя ноги. Что-то вдруг заставило Гавроша на полуслове прервать разговор с учителем и сделать несколько шагов навстречу колонне. Какая-то неведомая сила, словно магнит, притягивала его к ней. Он шел все быстрее и увереннее, напряженно всматриваясь в усталые лица партизан.

Шиля, обиженный тем, что Гаврош, не сказав ни слова, оставил его одного, пошел следом за ним.

– Что с ним? – удивленно спросил учитель.

– Видно, заметил кого-то, кто для него поважнее нас, – не оборачиваясь, бросил Шиля.

– Вот такие все мои ученики... Даже не простился...

– Может быть, вы были слишком строгим учителем, товарищ командир? – улыбнувшись, спросил один из сопровождавших его партизан.

Гаврош подошел к колонне почти вплотную и остановился.

– Хайка! – вдруг восторженно крикнул он.

Красивая черноглазая девушка, невысокая, полная, но стройная, с коротко стриженными волосами, веселым румяным лицом и с родинкой на левой щеке, отделилась от колонны и бросилась к нему. Она была в длинной темной куртке, сшитой из одеяла, и в сапогах, побелевших от постоянного хождения по снегу и воде.

– Гаврош, родной! – воскликнула она и обняла его.

У подошедшего Шили посветлело лицо. В этот миг ему показалось, что он никогда не видел такой красивой, да что там красивой – просто необыкновенной девушки. У нее были светлые, несколько удлиненные глаза, чуть хрипловатый голос, что имело какую-то свою, особую прелесть... Шиля был счастлив, что оказался свидетелем их встречи. Он очень хорошо знал, как сильно тосковал Гаврош по Хайке, как упорно искал любимую.

– Хайка, дорогая! – снова воскликнул Гаврош.

– Какое счастье, что ты жив! – Хайка повернулась к колонне и радостно крикнула: – Вот он, мой Гаврош!

Гаврош, вскинув вверх сжатый кулак, проговорил:

– Смерть фашизму, товарищи!

– Свобода народу! – ответили из колонны.

Гаврош заметил стоявшего рядом Шилю и, схватив его за руку, подтащил к Хайке.

– Это мой лучший друг в бригаде! – сказал он.

– Меня зовут Шиля. Гаврош мне много о вас рассказывал...

А она все смотрела на своего Гавроша и, казалось, трепетала от счастья. В ее глазах читалась гордость – ведь она тоже была партизанкой, как и он.

– Как живешь, Гаврош?

– Да ничего... Все время пытался что-нибудь узнать о тебе, и только недавно мне сообщили, что тебе удалось выбраться из Земуна.

Они отошли в сторону.

Хайка никак не могла прийти в себя, ей не верилось, что они снова вместе. Она молча смотрела на Гавроша, боясь расплакаться на глазах у всех. А ему она еще никогда не казалась такой красивой и такой родной, как сейчас.

– А ведь эта девушка тоже была моей ученицей, – словно про себя сказал учитель и зашагал дальше по тропе.

За ним двинулись сопровождавшие его партизаны. Одного из них звали Нусрет Калянац или Нино; это о нем докладывал Ганс Гельм на совещании в отеле «Авала».

Вечером Рита встретилась с Хайкой и после короткого разговора согласилась принять ее в свою роту.

Гаврош и Шиля вместе с Хайкой вернулись в роту. Проходя мимо здания штаба, Гаврош заметил во дворе заместителя командира роты Вою Васича, который о чем-то разговаривал с помощником комиссара батальона. Воя был бледен и, видимо, чем-то очень взволнован. Гавроша это удивило. Он вошел во двор, поздоровался с обоими за руку и спросил, что случилось. Помощник комиссара батальона, невысокий худощавый человек, с обвисшими усами и необыкновенно подвижными маленькими глазками, ничего не ответив, отвернулся.

– Ну говори, говори! – произнес Воя. – Рота должна узнать об этом.

– Что ж, повторю: согласно решению батальонного бюро ты, Воя, освобожден от должности заместителя командира роты.

– Но почему, черт возьми?! – воскликнул Воя.

Пораженный, Гаврош, широко раскрыв глаза, смотрел на помощника комиссара батальона.

Воя опустил голову. С потухшим взглядом, сгорбившись, он зашагал прочь. Пройдя несколько шагов, он вдруг резко обернулся и бросил:

– Партия этого не допустит!

Помощник комиссара только пожал плечами.

10
В отеле «Авала»

Договоренность была достигнута, план операции против партизанской бригады разработан... Казалось, оставался только вопрос времени, когда немецкая военная машина будет пущена в ход и уничтожит непокорных... Однако немцам и не снилось, что эта тщательно разработанная операция против Первой пролетарской бригады, как и все последующие, потерпит самый позорный провал...

Несмотря на непрекращавшиеся взаимные обвинения и стремление каждого участника совещания на горе Авала подставить другому ножку, генерал Бадер решил все же довести дело до конца и вынести общее заключение.

В отеле было сыро и душно, а за окном все валил снег и дул сильный ветер.

Генерал Бадер уточнял последние детали второй операции против партизан. От усталости или от того, что много выпил за ужином, он говорил с трудом и несколько раз заметил, как Глейз фон Хорстенау усмехнулся, слыша некоторые его формулировки.

– Конечно, все мы уже устали, – сказал Бадер, поглядывая на генерала Хорстенау, – но я бы все же хотел в заключение еще заметить, что бригада была сформирована в «Независимом государстве Хорватия»...

В зале установилась тишина.

Генерал Хорстенау был застигнут врасплох неожиданным выпадом Бадера, однако постарался парировать удар.

– Это немудрено, – ответил он. – Вы начали крупномасштабные операции в Сербии, после чего главная часть партизанских сил перешла в Санджак, а потом в Восточную Боснию, то есть на территорию «Независимого государства Хорватия». Так что ядро бригады составляют партизанские отряды из Сербии и отчасти из Черногории. Потому-то, господин генерал, – продолжал Хорстенау, – мы и планируем сейчас вторую операцию. Надо полагать, что партизанская бригада уже выдохлась и это наше второе решающее наступление не встретит серьезного сопротивления. Пресловутая бригада сейчас похожа на побитую собаку, которая еще лает, но уже не кусается.

Генерал Бадер решил не ввязываться в очередной раз в препирательства с Хорстенау и устало проговорил, что, возможно, следовало бы доложить о намеченных мерах фельдмаршалу Кейтелю или даже лично фюреру, на что генерал Литерс резко возразил:

– Ни в коем случае! Фюрер разрабатывает генеральную стратегию и занимается лишь крупнейшими военно-политическими вопросами. Что же касается фельдмаршала Кейтеля, то он по горло завален работой, связанной с Восточным фронтом.

– Может быть, все-таки стоило послать им план операции? – вмешался Турнер.

– Господа, – сказал Бензлер, – уверяю вас, что мое министерство рассмотрит сложившееся в Югославии положение на самом высоком уровне. Что касается меня, то я считаю, что народы эти следует склонить на нашу сторону в политическом смысле. Тогда как силой...

– Вы не знаете балканцев, господин Бензлер! Они никогда не смирятся с оккупацией, – возразил подполковник Майер.

– Ведь нас здесь поддерживает лишь незначительная часть буржуазии, – добавил Турнер.

– В любом случае, – заметил Бадер, – надо исходить из той реальной опасности, которую представляет формирование коммунистической бригады. В дальнейшем наверняка будут созданы и другие такие же бригады.

– Вот именно. Потому-то и необходимо заставить их признать, что хозяева здесь мы! – бросил Гельм.

– Покорить сербов будет нелегко, – возразил Отто Майер. – Крутые меры принудят их лишь на время притихнуть, затаиться. Надо сказать, что мы часто ошибались в оценках этой нации. Нам всегда было выгоднее оставаться с ними в хороших отношениях, – сделал он неожиданный вывод.

– Господа! – поднялся генерал Литерс. – Фюрер приказал нам держать юго-восточную территорию под постоянным контролем. Для этого приходится брать заложников, проводить акции возмездия – арестовывать, расстреливать, вешать. Конечно, сразу установить порядок трудно и противника недооценивать нельзя. В результате подобной недооценки мы будем бессмысленно терять сотни наших солдат. Кроме того, надо наконец покончить с тем, что наши генералы и старшие офицеры еще очень часто командуют войсками из кабинетов...

– Безусловно! – подхватил Бадер. – Командиры должны непосредственно командовать вверенными им частями и подразделениями.

Последнее относилось прежде всего к Глейзу фон Хорстенау, который с момента прибытия в Югославию безвылазно сидел в своем роскошном кабинете в Загребе.

В это время в зал вошел заместитель начальника белградского гестапо. Он передал генералу Бадеру радиограмму из Сараева и листовку – одну из тех, что расклеили ночью по городу белградские подпольщики.

Радиограмма гласила:

«Вчера от нашего агента Нино прибыл связной. Официальное название созданного в Рудо формирования – «Первая пролетарская народно-освободительная ударная бригада». Она насчитывает свыше тысячи двухсот бойцов разных национальностей. Бригадой руководит Верховный штаб, возглавляемый Тито. Комиссар бригады – коммунист Филип Кляич (Фича), бывший рабочий-обувщик. Командир – Коча Попович, публицист, участник гражданской войны в Испании, получивший образование во Франции. Командир 1-го батальона – Перо Черкович, бывший капитан югославской армии. Комиссар – Йова Капичич, бывший студент. Сейчас бригада направляется в сторону Рогатицы. Боевой дух и дисциплина в бригаде на высоком уровне...»

Прочитав радиограмму, Бадер передал ее генералу Литерсу, а потом подозвал Майера, чтобы тот перевел ему содержание листовки.

Майер начал переводить:

– «Развитие событий выявило всю гнилость и слабость оккупационного режима и его квислинговских пособников перед силой народа, который решительно и успешно ведет борьбу на всей территории оккупированной Югославии...»

– Скоты! – процедил сквозь зубы Бадер.

Майер спокойно положил листовку на стол.

Полчаса спустя в отеле «Авала» из всех участников совещания остался лишь один генерал фон Кайзерберг, обиженный тем, что Литерс, уходя, не захотел подать ему руку...