Текст книги "Грозные годы"

Автор книги: Джурица Лабович

Соавторы: Михайло Реновчевич Невен,Милорад Гончин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Рыжик

Командир партизанского отряда Половина выглянул из-под ветхой крыши домика, осмотрелся и, не найдя в поле зрения лохматой головы Рыжика, состроил сердитую гримасу.

– Опять этот паршивец исчез, – пробормотал он.

Некоторое время Половина раздумывал, как его наказать, а затем прислушался. Из близлежащей рощи донеслись громкие голоса спорящих, и среди них выделялся звонкий голос Рыжика:

– Товарищи, объясните же вы мне, что потеряет мировая революция, ежели партизан, к примеру, прижмет, когда ему подвернется случай, какую-нибудь бабенку? Признайтесь, что в этом нет ничего страшного.

Лицо командира приобрело свирепое выражение. В горле у него что-то так заклокотало, что жеребенок, мирно пасшийся рядом, испуганно поднял голову и, фыркнув, талоном ускакал в лес. Рука командира стиснула кобуру пистолета.

– Каков мерзавец! – воскликнул он в сердцах. – Я бы всю обойму в его башку выпустил!

Половина быстро пошел к роще. Спрятавшись за кустом, он стал внимательно слушать, что же еще наговорит этот прохвост.

– Я думаю, что ежели и женщина и мужчина классово сознательны, то они могут любить друг друга без ущерба общим интересам. Подходя к вопросу принципиально, товарищи...

– А я думаю, что твои люмпен-пролетарские замашки уже устарели! – неожиданно прервал его оппонент. – Расстреляют тебя как пить дать.

Но в ответ на это вся роща заполнилась крикливым голосом Рыжика, послышались не слишком приятные для второго спорящего замечания:

– А ты помолчи! Какое ты вообще имеешь право вмешиваться в такие серьезные разговоры? Кто ты такой? Обычный мелкобуржуазный элемент! Скажи-ка, ты ведь из кулацкой семьи? Сколько у тебя гектаров? Двенадцать, так ведь? Насколько мне известно, хозяин, имеющий двенадцать гектаров земли, уже использует наемную рабочую силу и живет за счет эксплуатации! Разве ты не использовал полупролетарские элементы в целях обогащения? Так скольких же из них ты довел до нищенства? Скольких ты уморил на тяжелых полевых работах? Скольких убил голодом? Признавайся!

Лицо командира от гнева свела судорога, рука опять потянулась к кобуре. Вытерев капельки холодного пота, выступившие на лбу, он только глубоко вздохнул.

– Товарищи, я не сомневаюсь, вы знаете, – опять раздался громкий голос Рыжика, – что моя личная жизнь абсолютно чиста. А то, что я интересуюсь, как член воинского коллектива, некоторыми вопросами революции, так это право каждого сознательного трудящегося. Разве не так?

Услышав раздавшиеся одновременно возгласы и одобрения и негодования, командир тихонько раздвинул ветки куста. Перед глазами его оказалась полянка, на которой сидели несколько партизан, а над ними возвышалась лохматая голова Рыжика. Он стоял среди них и, как Самсон, рубил противников слева и справа – словами, конечно.

– Слушай, Рыжик, – вскочил с земли огромного роста взводный, – нечего здесь разводить мещанские разговоры да еще требовать, чтобы тебя слушали! Ты, брат, ежели заражен такими предрассудками, которые в корне расходятся с принципами революции, так держи их при себе. Говоришь, что ты безгрешен, а разве это не грех – говорить нам о таких вещах?

– О каких таких вещах? – дернулся Рыжик.

– Болтаешь всякий вздор. Видно, не можешь ты без женщин...

На это Рыжик всплеснул руками и воскликнул в отчаянии:

– До каких же пор мы будем такими отсталыми, товарищи?! Да зачем же нам, классово сознательным бойцам, превращаться в лицемеров? Почему не сказать обо всем коротко и ясно?

– Прежде всего, ты не классово сознательный боец, – сказал взводный.

– А какой же? – вспыхнул Рыжик.

– Напичканный буржуазными предрассудками о жизни, вот какой!

– Значит, так! – выпрямился Рыжик, и глаза у него стали похожи на два раскаленных уголька. – А кто в наступлении первым оказался во вражеской траншее? Кто на горе скосил патруль четников? Кто взял в плен офицера?

– Ну и что? – не сдавался взводный. – Ты думаешь, что храбростью можешь прикрыть гнилое наследие старой жизни, которое накопилось в тебе? Ошибаешься!

– Нет, вы слышали, товарищи? – крикнул Рыжик. – Значит, мы тебе разрешаем во имя пролетарской революции косить вражеских солдат, рисковать жизнью, а когда нужно решить вопрос о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, тогда ты сразу становишься люмпен-пролетарием с буржуазными предрассудками! А где эти предрассудки, спрашиваю я вас?.. Да он хоть имеет представление о научном коммунизме? Сомневаюсь. В противном случае он так бы не говорил!

И, повернувшись к взводному, Рыжик скорчил такую презрительную гримасу, как будто бы он разбил взводного в пух и прах.

Командир отряда едва сдерживался.

Партизаны прыснули со смеху и стали выкрикивать:

– Тебе бы лучше помолчать, пока не поздно!

– Ты с этой своей философией заваришь такую кашу!

– Люди, этак он в конце концов и против революции повернет!

Но Рыжик никак не прореагировал на эти слова. Весь вспотевший от злости, он медленно двинулся в лес. Сделав несколько шагов, он обернулся и сказал:

– Об этом вы не беспокойтесь. Между мной и революцией вопросы всегда будут решаться мирным путем.

Помрачневший командир отпустил ветки куста и поежился, как от холода.

– Выстрелить бы этому гаду прямо в затылок! – проговорил он тихо и быстро зашагал к своему домику. Подойдя к двери, он крикнул, чтобы к нему позвали Рыжика.

У командира Половины было много неприятностей с партизаном Рыжиком. Все началось в тот день, когда комиссар Метвица решил политически просветить только что прибывшего в отряд партизана. С тех пор голова Рыжика забита разными цитатами, учеными словами, глаза горят как угольки, а уши всегда красные, будто он только что из бани. Он никогда не упускал возможности поговорить о революции и решить какие-нибудь вопросы непременно с классовых позиций. Командир не мог точно знать, что усвоил Рыжик из всего им прочитанного, но то, что он слышал, приводило его в бешенство, поскольку он считал, что разговоры Рыжика могут подорвать дисциплину в отряде. Надо было все это прекратить.

– Сегодня я ему устрою головомойку, – сказал он сам себе, сжав кулаки.

Через несколько минут Рыжик вошел в комнату и стал равнодушно пересчитывать пуговицы на командирской гимнастерке. Не хватало двух пуговиц. Партизан знал, что это признак плохого настроения командира и что их встреча может очень плачевно для него кончиться. Поэтому он присмирел и приготовился внимательно слушать.

– Ну-ка скажи мне, какие такие теории ты разводишь в отряде? – спросил командир. – О чем это ты разглагольствуешь с солдатами?

Рыжик, переминаясь с ноги на ногу, кротко глянул на него из-под огненного чуба.

– Я обсуждаю с ними принципиальные вопросы, – ответил он.

– Принципиальные, говоришь? А что общего имеют наши принципы с твоим заигрыванием с бабами? Это правда, что ты крутишься около мельничихи и хвастаешься перед бойцами своими успехами?

– Я?

– Ты, кто же еще?

– Это недоразумение, товарищ командир. Я действительно познакомился с мельничихой Варицей, но только затем, чтобы вести с ней политико-воспитательную работу как с полупролетарским элементом.

Лицо командира потемнело.

– Работу вел, говоришь?

– Конечно, а что же еще?

– Слушай, ты, – вскипел командир, – я тебе сейчас покажу работу! Кто тебе разрешил отсутствовать до двенадцати часов ночи?

Рыжик поднял голову и смиренно посмотрел командиру в глаза.

– Я был дежурным, – ответил он, – и хотел использовать время для политической работы.

Несколько секунд командир стоял оторопелый, а затем напустился на него:

– Да ты знаешь, что я с тобой сделаю? Я тебя под суд отдам! И потребую высшей меры наказания!

Рыжик зашатался, но, стараясь сохранить хладнокровие, ответил:

– Моя совесть чиста.

– Я тебе еще больше ее вычищу! – отрезал командир. – Если ты не прекратишь своей болтовни, я выгоню тебя из отряда.

Рыжик опустил голову.

– Моими поступками руководит пролетарское сознание, – тихо прошептал он.

– Знаю, – подхватил командир, скривившись, – знаю! И в этом случае тобой руководило пролетарское сознание? – Командир подошел к столу, взял исписанный клочок бумаги и показал ему. – Ты узнаешь это?

Рыжик посмотрел и смутился.

– Узнаю, – ответил он.

– Значит, поддерживаешь письменную связь с попом Кириллом?

– Да нет, просто я написал ему...

– Что ты ему тут нацарапал?

– Изложил нашу программу и потребовал, чтобы он отрекся от религиозных взглядов. Этот поп, по-моему, чуток контрреволюционер.

Лицо командира приобрело цвет недозрелого арбуза, глава зло заблестели.

– А тебе известно, что из-за тебя я вынужден был извиниться перед попом? Я бы мог приказать сейчас же выкинуть тебя из отряда, но... Ты меня понимаешь?

– Полностью, – сказал Рыжик.

После такого равнодушного ответа голос командира прозвучал как выстрел:

– Вон отсюда! Убирайся, мошенник! Я еще тебе покажу!

И не успел он договорить, как Рыжик уже выскочил на улицу.

– Вот так сознательные бойцы страдают из-за безграмотности некоторых, – сказал он.

Проговорив это, он поплелся на другой конец лагеря, где, как он знал, комиссар Метвица готовил план агиткампании.

Комиссар сидел на свернутой палатке и старательно записывал в тетрадку названия сел, в которые нужно было направить солдат-агитаторов для работы с местными жителями. Он уже заканчивал писать, когда Рыжик остановился перед ним.

– Ну что, Рыжик, как дела? – спросил Метвица.

– Да вот, товарищ комиссар, – начал жаловаться Рыжик, – как поступают с революционными бойцами! Только наладишь контакт с массами и начнешь их агитировать, как сразу становишься преступником!

– А что случилось?

– Да вы знаете уже... об этом попе и мельничихе.

– А у тебя и впрямь что-то было с этой мельничихой?

– Да вы что?! – удивился Рыжик. – Варица, правда, сердечная женщина, но я же с ней познакомился только в интересах дела. Я хорошо помню о вашем наказе, товарищ комиссар: «Пробуждайте сознание народа, товарищи бойцы!»

При этом Рыжик принял позу революционного трибуна, глаза у него засияли.

Комиссар Метвица отвел взгляд в сторону и закрыл тетрадь.

– Знаешь что, – сказал он, – мой тебе совет – не усердствуй чрезмерно в своих беседах. Дай и другим поговорить. В этот раз я тебя пошлю с агитбригадой, и, если ты проявишь себя хорошо, мы это учтем. Я тебе верю.

Рыжик вытянулся и отдал честь:

– Я оправдаю доверие, товарищ комиссар! Вот увидите!

Комиссар отпустил его и опять открыл свою тетрадь. Спустя некоторое время Рыжик уже сидел в кругу партизан и громко говорил:

– Почему у меня все ладится с комиссаром, а с товарищем командиром – нет? Ясное дело: товарищ командир – солдат, политически не очень образованный человек, а товарищ комиссар – культурно образован, политически подкован. Вот почему с ним я легко нахожу общий язык.

– Опять ты за свое? – пробормотал здоровенный взводный, который только недавно спорил с Рыжиком.

– Смотрите, пожалуйста! – язвительно захихикал Рыжик. – Вот вам образец политически неграмотного человека, что недопустимо для бойца революционной народной армии!

Партизаны вытянули шеи и заулыбались, предвкушая новый спор, но взводный только махнул рукой и шмыгнул в кусты.

Рыжик появился в отряде примерно год назад. На нем были брюки со штанинами разной длины, разорванная на спине рубашка, стоптанные башмаки. Обращали на себя внимание его кудрявый чуб, из-за которого его и прозвали Рыжиком, и живые, сверкающие глаза. Рыжику была свойственна какая-то странная, чересчур развитая любознательность. Всего за три месяца, проведенных в отряде, он узнал биографии всех бойцов, судьбу их родственников, пронюхал, кто чем занимается в свободное время, кто что читает. С редкой проницательностью он изучил характер командира. Он очень привязался к комиссару, так как тот был ему ближе по роду своей деятельности.

Частенько Рыжик рассказывал партизанам, как бродяжничал и попрошайничал, мечтал о революции, беседовал с людьми о загробной жизни и понял, что люди, как это ни странно, часто верят в то, о чем они не имеют понятия. Сам он всегда старался как можно больше узнать о жизни и выяснить для себя такие вопросы, как, например, появилась Земля, а потом и он на ней? Ведь такого могло и не быть.

– Нужна была, – говорил он, – какая-то исключительная причина, чтобы Земля оказалась именно там, где она находится, и чтобы я родился именно в это время. Что, например, было бы, если бы я родился во времена гладиаторов в Древнем Риме? Или в Элладе, когда Одиссей скитался по морям? Конечно, это было бы плохо. А если бы я родился не сейчас, а на двести лет позже, было бы еще хуже. Поразмыслив, я понял, что должен был родиться или сейчас, или никогда!

Партизаны слушали его фантазии и спрашивали, как он все это себе представляет. А Рыжик с готовностью всезнающего человека пространно им все объяснял.

– Если бы я, – говорил он, – родился в те далекие времена, допустим в средневековье, на Земле все сейчас выглядело бы по-другому, это точно, и с историей было бы много всяких недоразумений. В те времена люди верили в существование колдунов и ведьм, считали, что Земля плоская. А так как я не дурак и не верю всяким глупостям, то меня сожгли бы как какого-нибудь еретика. А могло бы быть иначе, – продолжал он. – Раз я умен и храбр, то наверняка возглавил бы какое-нибудь народное восстание. А мир тогда не был готов к социалистической революции, поэтому меня поймали бы инквизиторы и учинили надо мной расправу.

– И ты, значит, решил, что родился вовремя? – подзадоривали его бойцы, которые с интересом слушали болтовню Рыжика.

– Несомненно, – с готовностью подтверждал он. – Я рожден для участия в пролетарской революции.

– А если бы ты родился позднее, лет этак через двести?

– Скажу честно, для этой эпохи я, пожалуй, слишком примитивен.

Выслушав в очередной раз рассказ Рыжика о его предназначении, один из партизан, белобрысый парень, спросил:

– Слушай, Рыжик, а что ты думаешь о завтрашнем агитпоходе? Ты знаешь, что тебе идти в село Поворян?

– Отлично! Так я и думал! – воскликнул Рыжик. – Прежде всего я сведу счеты с попом Кириллом. Подумайте только, он вздумал на меня жаловаться командиру! Я с ним принципиально обсуждаю некоторые вопросы, а он жалобы взялся писать. Контра он, этот поп. Я так и командиру сказал.

Белобрысый подмигнул бойцам и снова обратился к Рыжику:

– А правда, что ты, разговаривая с попом о боге, поссорился с ним?

– Правда, – ответил Рыжик. – Начал, значит, наш отец Кирилл доказывать, что Иисус был первым революционером и коммунистом. Он, говорит, основатель коммунистической идеологии. Одним словом, ересь несет, и ничего больше! – Тут Рыжик захихикал и ударил руками по коленям. – Да как же, спрашиваю я, отец Кирилл, твой Иисус мог «быть первым революционером, когда он проповедовал: «Если тебя ударят по одной щеке, подставь другую»? Разве это не рабская идеология, узаконивающая всякую эксплуатацию? Разве это не означает: прощай, революция? А поп мне на это отвечает: «Хоть это и правда, сынок, но наш Иисус все равно был первым коммунистом. Он был против крови и насилия». «А-а, вот ты и попался, святой отец! – обрадовался я. – Разве это не значит, что твой Иисус советует пролетариату отказаться от оружия и просить милостыню у буржуазии? Смысл такой политики ясен: товарищи пролетарии, забудьте об оружии и классовом сознании и несите свое ярмо покорно». Ну, здесь я его и добил. Он часто-часто заморгал и начал лепетать, что в те времена-де пролетариата не было, но никаких серьезных доводов в защиту своего тезиса привести не смог.

Тут Рыжик прервал свою речь, чтобы набрать воздуха, и с довольным видом потер нос. Партизаны опять захохотали. Из рощицы выглянул повар Вилотий, пригладил ладонью усы.

– А правда ли, Рыжик, что попадья уговаривала тебя начать поститься? – спросил он. – Говорят, что ты здорово ей ответил.

– А как же! – живо согласился Рыжик. – Я ей сказал, что пролетариат всю жизнь постился, а теперь ему надо хорошо подкрепиться, чтобы набраться сил для последней битвы.

Повар всплеснул руками, партизаны вновь ответили дружным хохотом и шутками, а Рыжик схватил винтовку и пошел немного прогуляться по лагерю.

На заре бойцы агитбригады были готовы в дорогу. Партизанский отряд получил задание – провести политработу с людьми на только что освобожденной территории и подготовить их к дальнейшей борьбе. Во многих селах еще чувствовалось сильное влияние четников и требовалось ослабить это влияние и привлечь на сторону революции новых людей, обманутых четнической пропагандой. Зная все это, комиссар вышел перед строем партизан-агитаторов и в краткой речи постарался объяснить им ситуацию. Он сказал, что в скором времени ожидаются новые столкновения с четниками и что необходимо открыть народу глаза на их политику.

– Проводите агитработу добросовестно, товарищи, – сказал он с воодушевлением, – гордо держите знамя революции. Пусть каждое ваше слово несет людям правду революции! Пусть поднимается крестьянин на войну за землю и лучшую жизнь!

Слушая комиссара, Рыжик чувствовал, как у него начинают пылать щеки. Ничто не действовало на него так сильно, как слово «революция». «Да, только так надо поступать», – говорил Рыжик про себя.

Комиссар закончил речь. Солдаты-агитаторы разошлись, чтобы взять необходимые вещи, а Рыжик нахлобучил шапку на рыжие кудри и сразу тронулся в путь. Он не стал ждать, когда соберутся все остальные, потому что хотел провернуть одно небольшое дельце, знать о котором другим было совсем необязательно.

Он шел около получаса по лесу, пока не оказался на большой поляне. На противоположной стороне ее виднелась крыша водяной мельницы. Лицо его сразу озарилось тем счастливым блаженством, которое знакомо лишь юным, впервые полюбившим парням.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто за ним не наблюдает, он быстро зашагал по ведущей к мельнице тропинке. Дорогу ему перебежал мокрый от росы заяц и прыгнул в кусты. Рыжик не обратил на него внимания, Он спешил, напевая свой любимый «Интернационал»:

 
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!
 

Вскоре он оказался возле мельницы и заглянул в приоткрытую дверь.

Варица стояла у жернова, вся в мучной пыли, и засыпала в него пшеницу. Она показалась Рыжику еще более красивой и привлекательной. Сложив руки рупором, он крикнул:

– Привет, подруга по классу!

Девушка уронила мешок и испуганно воскликнула:

– Ой, товарищ Рыжик, неужели это вы? Что же вы меня так пугаете?

Рыжик весело засмеялся, с любовью глядя на подошедшую к нему мельничиху. Лицо ее разрумянилось от волнения, глаза часто моргали, как у перепуганного птенчика.

– Подруга по классу, это я, – сказал он. – Чего ты боишься меня, революционера?

– Что вы, товарищ Рыжик, – смущенно заворковала она, – вас я не боюсь, я боюсь четников.

– Ничего не бойся, милая моя, четники далеко.

Она впустила его внутрь и тихо закрыла за ним дверь, затем придвинула ему табуретку и предложила сесть.

– Нет у меня времени, голубка, – ответил он, – меня ждут большие дела.

– Какие дела, товарищ Рыжик?

– Известно какие, революционные. Сегодня нужно собрать всех жителей села Поворян и провести с ними политическую беседу.

– И совсем не посидите со мной? – с упреком посмотрела на него мельничиха.

Рыжик заглянул ей в глаза и покраснел, увидев, как они горят.

– Вообще-то, могу немножко побыть здесь, – сказал он, присаживаясь. – Успею еще свои дела сделать.

Она подошла к упавшему мешку, взялась за него и вдруг заговорила с обидой:

– Ой, товарищ Рыжик, как мне страшно! Днем-то еще как-нибудь, а вот ночью вокруг мельницы все что-то шуршит. Мне кажется, что это четники проклятые, и я просто с ума схожу от страха. Ну что я одна сделаю? А когда вы здесь, то мне совсем не страшно. И потом, вы так интересно рассказываете о революционной борьбе... Убьют меня как-нибудь ночью...

– Да что ты такое говоришь, красавица моя?!

– Боюсь я очень, товарищ Рыжик. Вы еще не знаете, какие они, эти четники. Придут, поиздеваются над бедной женщиной да и кинут в омут.

– Эх, милая моя, да я бы к тебе с удовольствием приходил, но не разрешают, – с тоской промолвил Рыжик и вздохнул. – Знаешь, как мне влетело от командира? Как начал он кричать: «Кто тебе разрешил в двенадцать часов ночи агитировать? Почему отсутствовал в расположении отряда?» Он думает, что мы тут всякими такими вещами занимаемся...

– Ой, несчастная я! – вздрогнула Варица и опять выпустила мешок из рук. – Да разве можно – командир, и вот так?!

– Клянусь, все точь-в-точь так и было!

– Бедные мы, женщины, вечно виноватые! Да разве вы ему не сказали, товарищ Рыжик, что мы с вами как раз ничем таким и не занимались?

– Да сказал, конечно, но разве ему докажешь?

– Ой, бедная я! Уж лучше бы согрешить! Будут теперь понапрасну корить...

Варица опустила глаза и покраснела до корней волос. Дрожащими пальцами она схватилась за мешок и опять начала его поднимать.

Увидев, что мешок для нее тяжел, Рыжик вскочил, чтобы помочь ей:

– Оставь, Варица, я сам!

– Нет, товарищ Рыжик, не надо ко мне приближаться, раз командир так о нас думает! – воскликнула она.

Но он все-таки взял мешок, сильно стукнул его об пол, чтобы зерно улеглось, и высыпал содержимое в жернов, а затем стал собирать с пола все, что просыпалось.

Варица принялась ему помогать.

– Никак не пойму, чего тут плохого, если между бойцом народной армии и женщиной установились теплые, дружеские отношения? Товарищи боятся глубоко вникнуть в сущность вопроса, как я ни бьюсь... – огорченно говорил он.

Поднимаясь с пола, Рыжик старательно стряхнул прилипшую к одежде пыль, потом взял свою винтовку и пошел к дверям.

– Пора, милая моя, уже надо идти, а ты не волнуйся и не бойся.

– Товарищ Рыжик, – произнесла она тоскливо, – так мне страшно одной в этих стенах! Если сможешь, возвращайся, пожалуйста, побыстрее.

Она открыла ему дверь и долго еще махала вслед.

– Счастливой дороги, товарищ Рыжик! Берегись четников и других злодеев! До свидания!

«Эх, какая красавица в такой глуши живет! – думал Рыжик, идя к ручью. – Жаль, пропадает девица».

Перебежав по бревну через ручей, он быстро пошел по тропинке, ведущей к лесу, и вскоре скрылся в густых зарослях орешника и боярышника.

Рыжик спешил в село Поворян. Перед его глазами то возникало лицо сердитого командира Половины, то появлялся поп Кирилл с седой бородой и крестом на груди. При воспоминании о Варице, о ее горящих глазах и влажных, сочных губах голова его наполнялась приятной одурью, счастливым дурманом.

– Я должен доказать им свою правоту! – твердо проговорил Рыжик.

Через некоторое время он оказался на лесном косогоре, откуда ясно была видна долина с поселком я речушкой. Он вздохнул полной грудью и уже хотел спускаться вниз, как неожиданно услышал шум и треск веток. Не успел Рыжик снять винтовку, как его со всех сторон окружили бородатые четники. Рыжик был поражен таким оборотом дела и сначала смачно выругался, а потом крикнул изо всех сил:

– Что, предатели народа, чего вам надо?

Четники вырвали из его рук винтовку и завопили почти все одновременно:

– Дождался, паршивый ублюдок! Сейчас ты увидишь, где раки зимуют! Сейчас ножичек покажем, не так закричишь! Пошли, партизанское отродье, кончилось твое время!

И несколько винтовочных стволов уперлось Рыжику под ребра. По лесу разнеслись шутки и хохот четников.

– А ну заткнитесь, бородачи! Не боится вас Рыжик! – воскликнул он, и тут же его крепкие кулаки опустились на головы двух четников. Те тотчас же повалились на траву. Остальные, как стая волков, набросились на него. Его били сильно, громко ругаясь при этом. Потом одноглазый четник попросил веревку, чтобы связать ему руки.

– Давайте заколем его тут же, – предложил бородач с большим носом. – Чего нам с ним вожжаться да терять время?

Но одноглазый воспротивился:

– Воевода приказал доставить его живым, чтобы допросить, вдруг чего скажет... Нашим войскам нужны сведения о противнике.

– Каким это вашим войскам, сопляки бородатые?! – закричал Рыжик. – Разве ваш сброд можно называть войском?

– Я бы ему этого не простил! – возмутился носатый. – Вы что, не видите, что он нас оскорбляет?

Но одноглазый снова осадил его:

– Приказ есть приказ! Слово воеводы закон. Может, у коммунистов есть какие секреты, раз они так успешно воюют. Ну-ка поставьте его на ноги!

Четники подняли связанного Рыжика. Носатый не выдержал и сильно ударил его в спину прикладом. Рыжик упал, но тут же быстро встал как ни в чем не бывало и так громко захохотал, что эхо отозвалось со всех сторон.

Одноглазый покосился на него здоровым глазом.

– Чего ты смеешься? – спросил он.

– А как же мне не смеяться?! – весело крикнул Рыжик. – Вы хотите знать наши секреты? Дайте мне автомат и развяжите руки, сразу их узнаете!

Одноглазый четник насупился и повернулся к своим.

– Вы слышите? – спросил он. – Слышите эту партизанскую сволочь?

– Он над нами издевается! – вспыхнул носатый. – Зарезать его сейчас же! Дайте его мне!

– Ни в коем случае! – заорал в ответ одноглазый. – Отведем его к воеводе, пусть там попробует так поговорить. Там он у нас запоет, вспомнит и то, чего никогда не знал. Пошли, холера партизанская, к воеводе, там мы тебя тупым ножом будем резать! Быстрей! – И одноглазый замахнулся прикладом.

Рыжик выпрямился, тряхнул головой и зашагал. Все близлежащее пространство огласилось его пением:

 
Долго в цепях нас держали,
Долго нас голод томил,
Черные дни миновали,
Час искупленья пробил.
 

Носатый только взмахнул руками и вскрикнул как подстреленный. У него даже слезы выступили на глазах от злости.

– Дайте мне его! – снова крикнул он. – Я перережу ему горло!

Одноглазый оставался непреклонным, хотя и сам скрипел зубами, едва сдерживая гнев. Когда вошли в село, Рыжик еще громче запел:

 
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов.
 

Услышав песню, крестьяне поспешили выйти на улицу, дети выскочили на самую дорогу, некоторые женщины открыли окна и испуганно смотрели на это странное шествие. Наконец Рыжика привели к штабу, и одноглазый толкнул его к дверям. Двое часовых подхватили его и потащили внутрь. В ноздри партизана ударил смрадный, прокисший воздух.

– О черт! – воскликнул он. – Что за скотина здесь живет?!

Часовые провели его еще через одни двери, и тут он увидел командира четников. Тот с осоловелым видом сидел за столом и ел, а два денщика пододвигали ему баранину и какое-то вино. Под потолком висело облако табачного дыма. Когда часовые подвели Рыжика к нему почти вплотную, бородач громко икнул и выругался.

– Ты коммунист? – спросил он, посмотрев на Рыжика.

– Да, коммунист, вонючая борода! – крикнул Рыжик. – Борец за свободу и счастье народа!

Рука четника с куском мяса замерла около рта, мутные глаза широко открылись.

– Это меня ты так называешь, коммунистическая собака?! – крикнул он.

– Тебя, конечно, гнилой мешок! И всех вас могу так назвать. Нет у меня к вам никакого уважения!

Командир четников подал знак, и на спину Рыжика обрушились плетки часовых. Некоторое время Рыжик еще мог следить за тем, что происходит, потом все перед ним заколыхалось, как в тумане, и провалилось куда-то. Его окружил мрак. Только перед рассветом, придя в себя от холода, он вспомнил, что с ним случилось.

Когда взошло солнце и его лучи пробились сквозь щели в стенах сарая, куда посадили Рыжика, невдалеке раздалось характерное позванивание – кто-то точил нож об нож. Послышался голос носатого четника, его ругательства, потом звон стаканов.

«Значит, меня казнят, – подумал Рыжик. – Ну что ж, пусть меня убьют. На этот раз от ножа бандита погибнет не какой-нибудь старик или женщина, а настоящий борец и революционер. Я покажу этим гадам, как надо умирать! Узнают об этом и мои товарищи. Они меня никогда не забудут. Милая моя Варица, если бы ты могла быть здесь и видеть, как погибает революционер!»

Рыжик, решив умереть достойно, начал вспоминать то, что он прочитал о парижских коммунарах, о героях Октября, о сыновьях Испании и бойцах интернациональных бригад, об их мужестве и самоотверженности. И такой восторг охватил его, когда он вспомнил это, что он крикнул громко:

– Всех нас все равно не убьете! Пламя революции вам не погасить! – И снова запел свой любимый «Интернационал».

Толпа четников, услышав пение, затихла.

– Братцы, я прирежу его сейчас, как поросенка! – заверещал носатый. – Вытаскивайте его из этого сарая! Только бы мне до его глотки добраться! Чего воевода ждет?

Собравшиеся четники загалдели, требуя выдачи пленного. Открылись двери штаба, и в них показалось огромное тело пьяного воеводы. Он опять икнул и мутным взглядом обвел свою свиту. Затем поднял мясистую руку и хрипло произнес:

– Соберите народ и начинайте казнь. Под нож разбойника!

Несколько человек тут же бросились к сараю, в котором избитый Рыжик провел ночь. Его вывели и погнали к месту казни. Четники закричали и начали стрелять в воздух.

Воевода качнулся и в сопровождении телохранителей двинулся за своим беснующимся воинством.

Вскоре всех жителей села согнали на площадь. Рыжика вывели на середину. К нему с жуткой улыбкой подошел носатый четник и под смех и завывание бородачей вытащил нож.

И тут произошло невероятное. Невдалеке послышалась пулеметная очередь, раздались винтовочные выстрелы. Носатый и стоявший поблизости одноглазый упали первыми. Толстый воевода сразу же плюхнулся в пыль. Он что-то кричал, но его никто не слушал. Чья-то меткая пуля заставила его замолчать. Телохранители побежали вверх по горе, причитая и крича, что командир не должен быть таким толстым. Оставшиеся в живых четники разбежались. В селе стало тихо.

Рыжик, стоя со связанными руками посреди площади, не сразу пришел в себя. Заметив валявшийся нож, он решил поднять его и попытаться освободиться от веревок.

– Ой, товарищ Рыжик, да неужели я тебя живого вижу?! – вдруг донесся до него знакомый голос. Из-за ближайшего домика выскочила сияющая Варица. – Вовремя я пришла?

Рыжик от неожиданности вздрогнул, и лицо его засветилось радостью.

– Откуда ты здесь взялась, Варица?

Возбужденная, улыбающаяся, она бросилась ему на грудь и зарыдала:

– Я так бежала, так боялась, что не успею! Чуть сердце не остановилось!

– Послушай, как ты узнала, что со мной приключилось? – спросил ее Рыжик.

– Когда ты ушел, у меня так заныла душа, видно, почувствовала беду. Не выдержала я и побежала за тобой. Да где там, четники тебя уже схватили! Увидела я, как они тебя били, а потом связали и повели. И песню твою слышала. Побежала я тогда в отряд. Все твоим товарищам рассказала: и как тебя четники прикладами били, и что с тобой будет, если не прийти тебе на помощь. Тогда этот ваш командир Половина выругался и приказал отряду готовиться к выступлению. И вот, товарищ Рыжик, успели мы тебя живого застать!