Текст книги "Грозные годы"

Автор книги: Джурица Лабович

Соавторы: Михайло Реновчевич Невен,Милорад Гончин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Классный журнал

Только в полдень учительница Юла пришла в себя. Она тихо коснулась руки Мары, школьной нянечки, сидящей у ее постели. На полу виднелся солнечный лучик, отражаясь от зеркала, висевшего над кроватью. Черный кот, удобно устроившийся в ногах учительницы, потянулся, взглянул на Юлу, умыл лапкой морду и снова свернулся в клубок.

– Учительница моя дорогая, как же они тебя измордовали, изуверы! Чтоб у них руки-ноги поотсыхали! На тебя, бедную, набросились! Паразиты окаянные! Я вот все себя спрашиваю, какая женщина могла родить таких? – причитала старая Мара, осторожно, чтобы не причинить боль, дотрагиваясь до синяков, которыми было покрыто все лицо учительницы.

Юла приподняла голову. На ее избитом лице застыло недоумение. Ей показалось, что она очень долго не была в своей школе, и учительница заволновалась:

– Журнал! Где классный журнал?

– Успокойся, милая. Тебе нельзя сейчас нервничать. – Мара ласково положила ей на лоб руку, пытаясь немного успокоить Юлу.

Но учительница не слушала ее.

– Где журнал? – вопросительно посмотрела она на нянечку, и Мара ответила:

– Да кто ж его знает! До него ли было, когда детей уводили! У меня чуть сердце не разорвалось.

Глаза Юлы наполнились слезами. Комната вдруг поплыла куда-то, и учительница начала падать в темноту. Она схватила Мару за руку и в ужасе закричала:

– Они хотят забрать меня! – Глаза ее закатились, стали видны белки.

– Опять сомлела, бедняжка. Надо ей голову приподнять.

Мара поправила Юле подушку и тяжело вздохнула. Кому можно было бы пожаловаться, посетовать на жизнь, на все те несчастья, что свалились на них? Что это за время такое пришло, когда невинных людей мучают, убивают, детей отбирают у родителей, угоняют неизвестно куда, ни за что ни про что жизни лишают? И все это во имя каких-то новых порядков...

На кровати металась в бреду молодая учительница, дыхание ее было прерывистым, волосы рассыпались по подушке. Вот она входит в свой класс, снова испытывая освежающую радость встречи со своими учениками. Они сидят, сложив руки перед собой на партах, кто-то подпер голову кулаком. «Сейчас будет урок гигиены», – говорит она и идет между рядами. Руки у всех чистые, ногти аккуратно подстрижены. Она довольна, хвалит ребят. Но вот с одеждой дело обстоит хуже. У одних она обтрепалась почти до дыр, у других – заплата на заплате.

Юла замечает, что рукав черного пиджака у Марко заштопан белыми нитками. Она ничего не скажет мальчику. Это ведь мать штопала. Надо будет поговорить с ней, и сделать это как можно скорее, даже если придется сходить к ним в село.

Она проверяет и прически. У маленького Павле волосы уже спускаются на уши.

– Ты опять не подстригся, Павле.

Она хочет показать, что любая неопрятность не останется незамеченной.

– Вчера папа водил меня к парикмахеру, но у того на машинке ручка поломалась.

– Все-таки к завтрашнему дню подстригись. К тому же у тебя сербский язык хромает. Подготовься получше, я буду тебя спрашивать.

– Хорошо. – Мальчик с облегчением садится на место.

Еще нескольким ребятам надо бы подстричься. А вот девочки – молодцы, как всегда. Их она все-таки больше любит, хотя и старается, чтобы никто этого не заметил, не подумал, что у нее есть любимчики. Поэтому она иногда отчитывает девочек, даже если в этом нет нужды.

До конца урока остается еще много времени. Надо чем-то занять класс. Можно спросить кого-нибудь из отличников. Они очень не любят, когда их неожиданно вызывают к доске. А ведь надо всегда быть готовым и к этому.

Она раскрывает журнал. Колонки отметок, показывающих прилежание ее учеников... Палец учительницы останавливается на имени Райко. Она поднимает голову. Класс напряженно следит за ней. Все замирают в томительном ожидании.

– Райко, к доске! Подойди сюда, к карте. Повторим кое-что из географии.

Мальчик краснеет, вздыхает и нехотя вылезает из-за парты. Очень медленно подходит к карте, опасливо берет тонкую указку, с помощью которой должен находить реки и озера, перебираться через горы, спускаться в глубокие ущелья.

– Ну-ка скажи, какие реки впадают в Адриатическое море?

Райко растерянно смотрит на карту. На ней обозначено несметное множество разных рек и речушек. Он переводит взгляд на кончик своей указки.

– Например, Неретва! – подсказывает она.

Он снова смотрит на карту, вглядывается в голубые линии, но они, видимо, мало о чем говорят ему. Приходится отличнику придумывать себе оправдание:

– У меня сегодня голова болит.

– Неправда. Просто ты не ожидал, что я тебя спрошу, и не подготовился, – говорит учительница.

Она наклоняется над журналом, и в ряду пятерок появляется двойка...

Когда уже смеркалось, она снова очнулась, приоткрыла глаза, постепенно приходя в себя. Ее немного тошнило, в горле стоял какой-то комок. Она посмотрела на Мару.

– Ты что-то бормотала, бредила, – сказала Мара. – Я тебе горячего чаю сделала, выпей, полегче станет.

– Не могу, – отказалась Юла. – Во рту так противно и тошнит.

– Ну хоть несколько глоточков, а то ведь совсем пропадешь.

– Нет, не могу.

Учительницу раздражала эта докучливая забота, но она привыкла сдерживаться.

– Как знаешь. Только нельзя так – целый день не емши, – укоризненно покачала головой Мара и унесла горячий чайник.

Юла все никак не могла избавиться от страшной картины, неотступно стоящей перед глазами... Беда, как это почти всегда бывает, пришла неожиданно. На солдатах была желтая форма, в руках – винтовки с примкнутыми штыками. Они не обращали никакого внимания на мольбу учительницы пощадить ни в чем не повинных детей, только ругались и кричали, чтобы она заткнулась. Ворвавшись в класс, они бросились на ребят. Дети стали плакать и кричать. Обезумевшая Юла налетела на солдат. Она кусалась и царапалась, но ее свалили с ног ударом приклада и стали бить ногами...

Она позвала Мару:

– Что было после того, как я потеряла сознание?

– Не думай об этом, милая...

– Я хочу знать.

– Избив тебя, они стали выгонять детей наружу. Один стоял в дверях и тех, которые поздоровее, выстраивал отдельно. Кто-то кричал, что всех детей партизан надо отправить в концлагерь. Во дворе поднялся крик и шум. Рыжий Марко, что сидел за третьей партой у окна, схватил большую деревянную линейку и ударил одного из солдат. На моих глазах мальчишку забили до смерти. Известное дело – сила милости не знает. Угнали всех до одного и мальчиков, и девочек. Несчастные матери...

Юла села на постели, с трудом сдерживая лихорадочную дрожь. Ее взгляд остановился на вышитом платке, который висел на стене. Этот платок она получила в подарок от учеников третьего класса. В этом подарке для нее было нечто гораздо большее, чем обычное внимание. В нем была любовь ребятишек к своей учительнице, открывающей перед ними многие увлекательные тайны. Из всех подарков, какие она получала в своей жизни, этот простой платок был для нее дороже всего.

– Мара, принеси мне журнал, – попросила она, – может быть, он все-таки сохранился?

– Я поищу.

Мара ушла и вскоре вернулась с журналом. На обложке в нескольких местах виднелись пятна засохших чернил. Со скорбным лицом Мара протянула журнал учительнице. Юла взяла его, задумчиво погладила обложку, раскрыла. Она стала читать колонки имен, мысленно прощаясь со своими учениками. Перед ее глазами возникли лица ребят этого класса. Дети часто приходили к ней со своими заботами и горестями, знали, что она всегда поймет и поможет. Она редко ругала их, но, когда это случалось, ребята всегда знали – за дело.

Как она радовалась, когда ее слова находили отклик в ребячьих душах! Она видела в этом смысл своей жизни. А теперь?..

Юла сидела, превозмогая сильную боль во всем теле. Она только подложила под спину подушку, а дневник пристроила на коленях. Учительница знала, что теперь сделает. Она выставит своим ребятам итоговые оценки.

– Мара, принеси мне, пожалуйста, перо и чернила.

Старая нянечка тихонько перекрестилась. Она в душе молилась, чтобы бедная учительница не тронулась умом от всех переживаний. Трясущейся рукой она подала Юле чернильницу.

– Райко Агич. Оценки довольно пестрые. Все-таки он много занимался и часто очень хорошо отвечал. Поставим «отлично»! Реля Банович. Лучший друг Агича. Они были чем-то похожи, у обоих курчавые волосы и голубые глаза. Пусть и оценки у них будут одинаковые. «Отлично»! Йовица Верич, больше всего на свете не любил задач по арифметике. Он как-то сказал, что арифметика отнимает у него столько же времени, сколько все остальные предметы, вместе взятые. Зато географию знал лучше других, любил играть в путешествия. Всегда с нетерпением ждал каждую новую экскурсию, на которые они ходили всем классом. Заслуживает отличной оценки. Мочо Гагич, черноволосый, похожий на негритенка. Этот часто тайком заглядывал в классный журнал, чтобы узнать свои и чужие оценки. «Отлично»! Мира Кецман, примерная ученица. «Отлично»!

Она добралась до имени Марко Стегича. Перо задрожало в ее руке.

– Марко, милый мой мальчик... Никогда я больше тебя не увижу. – Горло Юлы перехватило. – Храбрый мой мальчик, ты оказался настоящим мужчиной. С деревянной линейкой бросился защищать себя и своих товарищей. Ты заслужил пять с плюсом! Еще никому я не ставила в журнал такой отметки... Но что это? Когда-то я поставила тебе тройку по поведению. За что? Да, да, драка и озорство. Ты ударил мальчика, который был сильнее тебя, и у него пошла из носа кровь. Ты защищался. Но я должна была тогда тебя наказать. Замараем эту тройку. Ты ее исправил.

Дойдя до последней страницы, Юла закрыла журнал, со слезами на глазах поцеловала его и отдала Маре:

– Хорошенько спрячь его. Когда кто-нибудь придет и спросит про моих учеников, какие они были, покажи этот журнал.

– Хорошо, милая, все сделаю, только ты успокойся.

По щекам старой нянечки текли слезы.

Михайло Реновчевич НЕВЕН
ТРИ РАССКАЗА О ЛЮБВИ

Усы

Взводный Чутурило но без оснований гордился своими действительно прекрасными усами. Достаточно было только один раз посмотреть на них, чтобы уже никогда не забыть взводного Чутурило.

Потому что это были не такие усы, как, например, у повара Теодосия или завхоза Жарича: маленькие, жалкие, да еще пропитанные запахом партизанской кухни. Нет, у Чутурило были усы, о которых можно только мечтать. Но дело не в одной красоте... Кроме всей своей красоты и обворожительности, усы эти имели еще и необычную историю. Все уже знали, что взводный Чутурило из-за своих усов несколько раз дрался, что однажды дело чуть не дошло до стрельбы и что из-за них он, к общему удивлению, отказался даже от такой стародавней привычки, как курение.

А случилось это однажды ночью. Солдаты лежа курили в темноте сигареты, и взводному Чутурило упала на усы горящая крошка табака. Чутурило крикнул как от боли, смял тлеющую сигарету голой рукой и, как бешеный, помчался в лес. И сколько его потом ни уговаривали покурить, хоть немного насладиться божественным ароматом табака, он не хотел и слышать об этом. Так разве не удивительно, что эти усы со временем стали почти легендарными?! О них рассказывали и расспрашивали, и невозможно было даже представить, чтобы с ними случилось что-либо плохое.

Э, друг мой, знал бы ты, что это за усы! Будь уверен, если бы с ними вдруг что-нибудь случилось, ей-богу, это было бы трагедией и для всего отряда.

Так обычно говорили партизаны при встречах с бойцами других отрядов, и часто громкий смех слышался на лесных тропинках, где они встречались. Но были и такие люди, которые смотрели на все это серьезно.

– Перестаньте вы шутить над взводным, – говорил кое-кто. – Я вот, например, могу поклясться, что Чутурило за эти усы и голову сложить может. Вот увидите!

Взводный Чутурило со своими прославленными усами нормально бы воевал и исполнял дальше обязанности в отряде, если бы не одно необычное обстоятельство, которое в мгновение ока перевернуло всю жизнь этого человека а неожиданно бросило его в вихрь бездумных и необъяснимых поступков.

Однажды, а именно в то самое утро, когда взводный Чутурило, наверное, в последний раз спокойно расчесывал свои усы, из штаба пришел неприятный приказ. В нем говорилось, что на освобожденной территории вспыхнула эпидемия сыпного тифа. В связи с этим предписывалось провести соответствующие мероприятия, чтобы предотвратить распространение этой болезни хотя бы в партизанских отрядах. В этом приказе было сказано: армию очистить от вшей, всю одежду прокипятить, а в конце – и это было именно то, что могло вызвать зловещие последствия, – говорилось о том, что солдаты должны сбрить все волосы с головы и тела.

Казимир, командир отряда, в котором служил взводный Чутурило, так же, как и командиры других отрядов, поспешил выполнить приказ. Он вызвал отрядного парикмахера Заморана и приказал ему:

– Хорошенько наточи бритву и не жалей мыла! К вечеру головы бойцов должны быть гладкими как колено! Все покрытые волосами участки тела тоже должны быть побриты. Если у кого-нибудь останется хоть одна волосинка, пеняй на себя. Все ясно?

Парикмахер Заморан, всегда веселый и говорливый парень, при этих словах командира вдруг смущенно заморгал.

– Да, да, – невнятно забормотал он, – но... я... да...

– Что такое? – спросил командир. – Тебе что, непонятно, что ли?

– Да нет... мне все понятно, только я хотел спросить, относится ли это и к усам?

– Что ты сказал?

– Касается ли ваш приказ усов?

Командир Казимир посмотрел на своего парикмахера как на чудо, а затем угрожающе двинулся на него:

– Ты что мне глупости бормочешь? Под дурачка работаешь? Я тебе что, по-немецки или по-французски говорю? Тебе недостаточно один раз сказать? В приказе ясно написано – обрить все волосатые части тела! Все волосы, понимаешь? Разве усы – это что-нибудь другое?

Заморан испуганно вытянулся.

– Это я знаю, – пролепетал он. – Но вы забыли об усах взводного Чутурило! Что мне с ними делать?

– Что с ними делать?! – загремел командир. – Сбрить! Пусть поживет без этого палисадника под носом! У меня эти его усы уже в печенках сидят! Еще немного – и нас усатым отрядом прозовут! Побреешь его первым, ясно?

– Трудно будет это сделать... – начал было опять Заморан.

Но командир, сверкнув глазами, указал ему на дверь:

– Ни слова больше! Бритву в руки – и за дело!

Заморан не стал больше искушать судьбу и быстренько вышел из дома. На улице он остановился, испуганно озираясь. Он понял, что с этого момента в истории отряда начинается нечто такое, что может иметь весьма серьезные последствия. С тяжелым сердцем он решил зайти к повару Теодосию, чтобы хотя бы с ним поделиться своими грустными мыслями.

В то утро под дощатым навесом, где над котлами уже поднимался пар, повар Теодосий сдирал шкуру с козла. Он настолько увлекся своим делом, что ничего не видел вокруг. Повар задумал сварить для партизан хорошую похлебку. Но когда Теодосий заметил Заморана, такого поникшего и мрачного, выходящего из штаба отряда, он и сам испугался. «Вот, черт возьми, – подумал он, – наверное, приключилось что-то неладное». А когда Заморан медленно вошел под навес и упал как мешок на скамейку, повар ощутил, как у него самого даже засосало под ложечкой от смутного предчувствия.

– Что с тобой? – спросил Теодосий. – Что это ты так раскис?

Заморан только тяжело вздохнул и мрачно изрек:

– Катастрофа.

– Что ты сказал?

– Катастрофа, говорю... Вот что!

Услышав это слово, повар Теодосий выпучил глаза и застыл как памятник.

– Да о чем ты говоришь-то? Что случилось?

– Случилось, – проговорил парикмахер. – Ты что, о приказе не слыхал? Там все написано.

– Да что там написано, господи ты боже мой?! – воскликнул повар. – Уж не собрались ли они нас оскопить?

– Оскопить-то пока нет, а вот побрить – да. Побрить всех наголо, вот ты и подумай...

– Побрить, говоришь? Ха-ха! – прыснул повар. – Э, тоже нашел отчего печалиться! Стрижка и бритье, братец мой, первое правило гигиены. И нам нужно побриться, а ты как думал!

– А усы?

– Что усы? Неужели и усы приказали сбрить?

– Ну да, в этом-то вся беда! Дело, понимаешь, не в твоих усах, ты свои можешь сбрить, когда хочешь; они тебе вообще ни к чему. А что мы будем делать с теми усами, ты мне скажи? Попробуй их сбрить! Знаешь, что может получиться?!

– Да с какими теми усами-то?

– Да с усами взводного Чутурило. Что с ними делать, я спрашиваю? Ты думаешь, что я смогу просто так подойти к нему с наточенной бритвой и сказать: садись, братец! Пожалуйста, пожалуйста! Ну-ка скажи, что случится после этого?

– Ай-ай-ай, – вдруг забеспокоился и повар Теодосий. – Да неужели, черт возьми, и эти усы велели сбрить? Что они, с ума сошли?

– Сошли или не сошли, решение принято. Командир приказал побрить Чутурило первым. Не быть мне живому!

– Это действительно катастрофа! – загремел повар и как подкошенный рухнул на стул.

Они еще долго говорили о тех муках и неприятностях, которые могли случиться из-за этих усов, и в конце концов решили, что с таким делом никак нельзя торопиться.

– Он выхватит пистолет и будет стрелять, это точно, – сказал Теодосий.

– И в меня в первого! – ужаснулся Заморан.

Наконец они пришли к выводу, что эту операцию нужно провести крайне осторожно и деликатно, а начать с того, что сообщить бойцам о приказе, все подробно им рассказать и попросить их о помощи. Настроение у парикмахера и повара сразу поднялось, и они пошли собирать бойцов.

Через некоторое время под старым буком началась оживленная беседа партизан.

– Братцы, от него можно ожидать всего! – говорили одни. – Он же с этими усами был в таких переделках! Он не даст их сбрить!

– Тут нужно умно поступить, – говорили другие. – А если сделать это неожиданно? Например, так: подкрасться сзади, одному схватить его за руки, а другому начать брить.

– Да не получится так, что вы! Как это можно таким образом кому-то сбрить усы? У меня у самого усы, я знаю, что это значит – острая бритва под самым носом!

– Точно! – согласился пулеметчик Загора. – Это не шапка, браток, чтобы сразу снять, это усы! Нужно придумать что-нибудь поумнее. Я бы ему, например, сделал укол снотворного. У сестры Дары есть морфий, пусть она сделает ему инъекцию. После этого он бы ничего не почувствовал.

– Правильно! – зашумели партизаны. – Усыпить его, вот и все!

Но повар Теодосий снова возразил:

– Да зря вы говорите, не захочет медсестра этого делать. Чтобы она морфий дала для таких вещей?

– А почему бы и нет, если это ради дела? – закричали они. – Должна дать, обязательно!

И они, не медля ни минуты, бросились к медпункту, чтобы как можно скорее покончить с этим делом.

Медсестра Дара вместе с двумя своими помощницами кипятила бинты и развешивала их на веревке сушиться.

– Вот ведь какая история, – начали они объяснять, – ты сама знаешь, как Чутурило влюблен в свои усы, но теперь, как тебе известно, их придется сбрить. Сделай ему укол морфия... во имя революции. Никто не узнает...

Но Дара так возмутилась, услышав их просьбу, что они замерли.

– Еще чего придумали! У нас его раненым не хватает для операций, а вы из-за каких-то там усов!.. Уходите, пока я не доложила об этом товарищу комиссару!

– Но пойми ты, – начал убеждать ее пулеметчик Загора, – он помешан на своих усах! Это, конечно, верно, усы есть усы, не бог весть что, но если человек в них влюбился? Это же страшное дело, понимаешь?

– Меня это не касается, – отрезала Дара. – Убирайтесь отсюда!

Даже и парикмахер Заморан попробовал ее уговорить, но все было напрасно. Им не осталось ничего другого, кроме как попытаться найти какой-то новый путь. Решили они собрать поскорее остальных бойцов и всем вместе еще раз все обсудить. Собрался почти весь отряд, разумеется, без комиссара и командира.

– Всем понятна суть дела? – начал первым пулеметчик Загора. – Вносите ваши предложения. – Эта история с усами ему страшно нравилась, и вообще он любил похвастаться своей сообразительностью. – Я думаю, тут надо выработать особую стратегию.

– Стратегию, это уж точно! – согласились партизаны единодушно.

– Почему бы его не связать, а? Связать – это самое милое дело, – сказал один.

– А когда мы его развяжем? – заметил другой. – Что будет, когда мы его развяжем? Он же в парикмахера всадит пол-очереди!

– Ой-ой! – застонал Заморан. – Только не вяжите его!

После этого снова встал повар Теодосий и обратился к ним, осторожно выбирая слова:

– Я тут кое-что придумал, а вы рассудите. В этом случае нам поможет только хитрость. Например, скажем ему, что из штаба бригады пришел приказ о том, что взводный Чутурило будто бы должен быть направлен во главе делегации в Верховный штаб. При этом, скажем мы, в приказе говорится, что все делегаты должны быть побритыми и что даже усы не дозволены. Только это может заставить его согласиться сбрить усы.

Но на эти действительно мудрые слова повара солдаты ответили оглушительным хохотом.

– Эх, ну и придумал, нечего сказать! Да неужели ты думаешь, что это может подействовать? Он откажется от любой делегации, только бы сохранить свои усы!

– Пожалуй, да, вы правы, – почесал в затылке повар.

В конце концов все согласились, что иного пути, кроме убеждения, нет.

– Послушайте, товарищи, – взял слово пулеметчик Загора, – если взводный сознательный боец, он должен согласиться. Мать остается без сына, сестра без брата, дети без родителей – и живут, а он, видите ли, не может без усов! Вполне допустимо, что усы представляют для человека какую-то особую ценность, но нельзя же ставить их выше интересов революции! Вырастут потом новые! А вот если ему голову снимут из-за этих усов, другая уже никогда не вырастет. Дело нужно повернуть так, чтобы он понял: это, мол, в интересах революции, и так ему все объяснить. По моему мнению, это самое лучшее...

– Верно, – согласились партизаны и, обрадованные таким решением, перешли к практической стороне дела.

Теперь нужно было найти бойца, который лучше всех агитировал и который был бы ему другом. Споря об этом, они обнаружили, что пулеметчик Загора прямо-таки создан для этого. Он, как отмечали все, и поговорить любил, и находился в хороших отношениях с Чутурило, так что Загору взводный, конечно, должен послушать.

– Лучше всех это сделаешь ты, – заключили они.

Пулеметчик Загора, который был о себе очень высокого мнения, воспринял это решение как самое умное и с готовностью произнес:

– Ладно. Я ему обо всем сообщу. Попробую сделать это хитро. Разговор нужно начать умело, тонко, нельзя сразу бухнуть: тебе, мол, надо сбрить усы. Ну, я пошел!

Сопровождаемый подбадривающими взглядами, он двинулся к домику под горой, возле которого, он знал, находился в это время взводный.

Чутурило в то утро действительно был там. Он возился с патронташами, время от времени бросая взгляд на партизан и пытаясь понять, что бы там такое могло быть, из-за чего они так громко спорят... Но это не настолько его интересовало, чтобы идти к ним и спрашивать, что случилось. Он собирался пойти к парикмахеру Заморану и попросить у него бритву. Взводный всегда брился сам. Единственный раз, после освобождения одного города, он доверился местному парикмахеру, и тот нечаянно отхватил ему уголок левого уса, нарушив симметрию. С тех пор Чутурило никому больше не доверял брить себя.

По какой-то непонятной причине в это утро он был в очень хорошем настроении. Через два-три дня партизанские отряды должны были освободить близлежащий город, и он уже мечтал о том, как встретит там какую-нибудь славную девушку, которой тут же понравятся его усы, и она в первую же встречу скажет ему об этом. Так уже случалось прежде. Познакомятся, например, они, найдут укромное местечко, и она в порыве нежности умильно прощебечет:

– Какие у тебя усы! Так приятно щекочут! А какие красивые...

После таких слов его охватывало чувство гордости. Ему хотелось обнять весь мир. Он весело шагал в расположение своего отряда, не пропуская ни одной уцелевшей витрины, чтобы не посмотреться в стекло и не полюбоваться своими роскошными усами.

Вот и теперь он надеялся пережить несколько таких приятных приключений, чтобы сохранить о них воспоминания на всю жизнь. Кроме того, в этот раз он хотел купить себе принадлежности для бритья, чтобы больше не мучиться с бритвой парикмахера, такой тупой, что эта процедура всегда превращалась для него в пытку.

Мечтал он и о расческе, и о новой щеточке, и о зеркальце...

Погруженный в свои мысли, Чутурило и не заметил, как к нему подошел пулеметчик Загора и поздоровался.

– Эх, какая жара, братец! – заговорил пулеметчик после паузы. – Так и хочется все снять с себя и даже под мышками сбрить.

Взводный равнодушно посмотрел на него и пригласил сесть.

Загора присел, вытащил из кармана грязную тряпицу и начал вытирать ею лицо. При этом он отдувался и как-то особенно яростно чесался.

– Что это с тобой? – опять посмотрел на него взводный. – Температура, что ли?

– Ей-богу, температура, – выдохнул Загора и тут нее продолжил: – От такой жары с ума сойти можно. Сегодня же остригусь и обреюсь наголо. Волосы при такой жаре больше всего мешают человеку. Завелась там вошь проклятая, а когда так припекает, мочи нет от нее! Эх, смотрю я на тебя... и как тебе не надоест носить эти усы?

– Мои усы? – вздрогнул взводный.

– Да, братец, твои усы. Что с того, что они у тебя под носом? Не сегодня завтра и в них вошь заведется, что же в этом хорошего?

Если бы взводный Чутурило сразу понял, куда клонит пулеметчик, он, вероятно, тут же прогнал бы его. Но так как Чутурило даже и вообразить такого не мог, он только нахмурился и холодно ответил Загоре:

– Ты мои усы оставь, их я ношу, а не ты.

– Конечно, ты их носишь, – подхватил Загора, яростно почесываясь, – только я смысла не понимаю. В таких условиях вообще противно иметь заросли, тем более под носом. Просто ужас! Заползет, например, поганая вошь и превратит их в настоящий зоопарк. А там, глядишь, гниды появятся – и вот растет погибель человеку. И где – под самым твоим носом!

Эти слова Загора повторил дважды и опять стал чесаться.

Взводный Чутурило помрачнел:

– Мои усы оставь в покое! Поговори лучше с Теодосием.

– А почему с ним? Разве все дело в том, что его усы неухоженные, а твои ухоженные? По моему мнению, тут никакой разницы нет. Повар находится в более выгодном по сравнению с тобой положении. Он свои усы раз десять в день в суп обмакнет, а в таких мокрых да жирных усах вошь не выживет. А у тебя, ей-богу, чистота, порядок, ну просто как специально для ее размножения. Одним словом, держишь инкубатор под носом.

– Слушай, ты, – проговорил взводный, и глаза его засверкали, – если ты еще хоть раз сравнишь мои усы с зоопарком или с каким-то там инкубатором, я с тобой шутить не буду! Ты зачем сюда пришел, а?

Пулеметчик Загора только небрежно отмахнулся и продолжал:

– Чего ты, ей-богу, сердишься? Как будто я хочу что плохое сказать о твоих усах. Никаких дурных намерений у меня нет: я просто кое-что сравниваю. Вот, например, есть такая страна – Африка, в ней водятся всякие там тигры, львы и другие опасные звери. Почему не живут у нас тигры и львы или, например, змеи по пятнадцать метров длиной? Совершенно ясно почему: Африка – жаркая страна, тропический климат и непроходимые джунгли создают все условия для развития животного мира. Размножаются носороги, воют гиены, лязгают зубами крокодилы на берегах ее рек. А все из-за жары и непроходимой чащи, где на деревьях живут и обезьяны. По-научному это все называется джунгли.

– Ну и что? Зачем ты это мне говоришь? – спросил взводный. Мрачное предчувствие охватило его.

– Потому, браток, – без колебания ответил Загора, – что с усами дело обстоит так же. Вошь – маленькая зверюга, но без чащи нет ей жизни. Заберется она в твои усы, как тигр в джунгли, там для нее и будет сущий рай... А тут человечество пропадает от сыпняка, и революция теряет своих борцов.

Лицо взводного уже пылало от едва сдерживаемой ярости. Наконец он взорвался:

– Слушай, ты, убирайся! Ты что, оскорблять меня пришел? И не друг ты мне больше! Видеть тебя не хочу!

– Эх, – вздохнул Загора, – я ж к тебе, брат, с самыми лучшими намерениями пришел. Приказ для всех, и тебе его тоже придется выполнять.

Но взводный уже не слышал его. Он собрал патронташи и, отвернувшись от пулеметчика, буркнул:

– Уходи!

– Сбрей их, и дело с концом! – плюнул Загора.

Взводный повернулся к нему с искаженным лицом:

– Что сбрить?

– Да усы!

– Мои усы?

– Да твои, не мои же!

– Никогда!

– Приказ пришел!

– Меня не касается.

– Силой заставят.

– Это мы еще посмотрим! Убирайся!

Загора почесал в затылке, растерянно посмотрел на него и тихо пошел назад. Взводный метнул ему вслед яростный взгляд и смачно выругался.

Весть о том, что надо сбрить усы, поразила Чутурило как гром среди ясного неба. Он кинулся в хатенку, отбросив патронташи, и упал на кучу соломы. Еще немного – и он зарыдал бы. Чтобы он сбрил усы? Усы, которые он так берег и холил, на которые так рассчитывал? Да разве кто-нибудь Имеет право требовать это от него? Он мял под собой солому и ругался шепотом. Нет, это у них не выйдет! С какой стати, позвольте вас спросить, сбривать усы? Зачем это? Может, он их содержит не в порядке? Может, они воняют? Или в них что-нибудь завелось? Ну погодите же! Ни за что ни про что – взять да и сбрить усы! И что же, что сыпняк? При чем здесь его усы? Кто виноват, тот пусть и бреется. И он тоже за это. Разве не он еще когда говорил, что грязные усы нужно сбривать? Если уж усы, так пусть будут усами. Зачем же тогда такой приказ? Э нет, он на это не пойдет, пусть его хоть режут!

Чутурило вскочил с соломы и с решительным видом направился к лагерю. Он был готов защищать свои усы как важную высоту от неприятеля.

А Загора в это время уже пришел к своим и начал рассказывать им о том, что случилось.

– Товарищи, да он скорее жизнь отдаст, чем свои усы сбреет. Я ему все так хорошо объяснил, и ничего. Такую агитацию перед ним развел! Бесполезно. Полагаю, быть беде.

– Ей-богу, так и будет! – ужаснулся парикмахер Заморан и застыл с бритвой в руке. – Я боюсь ему на глаза показаться.

Все присутствующие поняли, что из-за усов взводного их ждут большие неприятности. Они знали, что он способен на что угодно. Повар Теодосий стянул с ветки сушившуюся козлиную шкуру и в волнении стал размахивать ею.

– Он кого-нибудь убьет из винтовки, – говорил при этом повар. – А я вот что думаю: по-моему, мы все должны попросить командира, чтобы он ему разрешил оставить усы. Я свои сбрею и глазом не моргну, а его нельзя трогать. Пусть это даже против приказа идет, но тут лучше отступиться.

Партизаны не знали, на что решиться.

– Действительно, от него, черт его подери, всего можно ожидать, – вздохнул кто-то.

– Тогда пошли к командиру! – решил пулеметчик Загора. – Все ему и объясним. А то, в самом деле, сбреешь взводному усы, а он еще с ума сойдет. Это дело такое.