Текст книги "До нас (ЛП)"
Автор книги: Джуэл Э. Энн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
ГЛАВА 9
На протяжении следующих нескольких недель я убираюсь в домах других моих клиентов, подстригаю газон Зака и Сьюзи, делаю миллион фотографий, подкупаю Сьюзи, чтобы она поела, и делаю все возможное, чтобы освободить каждую возможную минуту для Зака, чтобы он мог провести их со Сьюзи.
И снова ее хорошие и плохие дни чередуется. Плохих дней больше. Хорошего я давно не видела. Это отражается на Заке.
Его тревоге.
Манере поведения.
Такое чувство, что все его существование исчезает вместе с ней.
Я не знаю, что делать. Возможно, в этом мне не удастся ему помочь.
Над домом нависло грозовое облако страданий, которое ощущают все.
Когда я в среду после четырех подъезжаю к дому, немного удивляюсь, увидев машину Зака, а не Мишель. Утром он говорил мне, что вернется домой поздно, сегодня был его последний рабочий день, потому что в данный момент он не может находиться вдали от Сьюзи, не тогда, когда ее состояние так быстро ухудшается. В доме стоит тишина. Она кажется оглушающей. В воздухе чувствуется скорее холод, чем отсутствие звука, и это замедляет мои шаги.
Мяу.
Ко мне бежит Гарри Паутер. Я беру его на руки и целую в пушистую головку.
– Привет, приятель, – шепчу я. – Все в порядке?
Опустив его обратно на пол, на цыпочках иду по коридору. Сьюзи сидит на краю кровати в светло-голубой ночной рубашке, свесив бледные ноги, схватившись руками за край и склонив голову. Впервые за много дней я вижу ее в сидячем положении.
– Привет.
Ее голова медленно поднимается.
– Что случилось? – Я приближаюсь к кровати и опускаюсь перед ней на колени, накрывая ладонями ее руки, а она смотрит на меня заплаканными красными глазами.
– Я не могу есть, – говорит она хриплым голосом.
– Что ты имеешь в виду? У тебя нет аппетита?
– В желудке ничего не задерживается.
Должно быть, она весит меньше ста фунтов.
Кости выступают.
Кожа шелушится.
Губы все в трещинах.
В запавших глазах ни крохи блеска. Глаза Сьюзи – безжизненные.
– Так… ну, а ты пробовала смузи?
– Эм…
– Может, свежевыжатый сок?
– Эм…
– Или…
– Эмерсин.
Я замолкаю и склоняю голову, глядя на ее крошечные ступни, выглядывающие из-под ветхой ночной рубашки.
– Где Зак? – шепчу я.
– Ушел. Он расстроен. Мишель хочет, чтобы он позвонил в хоспис, – шепчет она.
Я киваю.
– Что я могу сделать для тебя?
Она клонится в сторону и морщится, из ее груди вырывается болезненный стон. Я помогаю ей лечь и накрываю одеялом.
– Найди его.
Я снова киваю.
– Что ты хочешь, чтобы я ему сказала?
Закрыв глаза, она пытается смочить сухие кратеры, избороздившие ее губы.
– Ты разберешься. Ты… – ее голос начинает стихать, когда она погружается в сон. – Ты… разберешься… с ним.
Рядом с кроватью стоит баночка с бальзамом для губ и миска с ватными тампонами. Я наношу немного бальзама ей на губы и целую в щеку. Затем заглядываю в каждую комнату в поисках Зака. Следующий на очереди – гараж. Его велосипед здесь, машина – на подъездной дорожке. Он не ушел бы далеко. Я уже очень хорошо знаю его. Даже расстроенный, он не оставит Сьюзи надолго. Это просто – не Зак.
Выйдя во двор, закрываю за собой дверь и прислушиваюсь.
Тишина.
– Зак?
Тишина.
Пробираюсь вдоль дома.
– Я здесь.
Обернувшись, замечаю его, сидящим за углом садового сарая. Колени подтянуты к груди. Руки зарылись в волосы, крепко в них вцепившись.
Словно любое резкое движение может его отпугнуть, я осторожно подхожу к сараю. Прислонившись спиной к теплому деревянному сайдингу, сползаю вниз и усаживаюсь на задницу, подтягивая колени так же, как и Зак. Несколько минут просто существую рядом с ним.
Ожидая.
Изучая.
Терпеливо вызывая в сознании любые мудрые слова.
Ничего не приходит.
– Я до смерти боюсь… – он делает паузу и сглатывает, – …что меня не окажется здесь, когда она умрет.
Я медленно киваю. Слова совершенно излишни. Теперь я понимаю, почему он дома, а не на работе.
– Я до смерти боюсь… оказаться здесь, когда она умрет.
Мое сердце заходится от его слов, с силой сжимая его в тиски.
– Итак… эгоистичная сволочная часть меня просто не хочет быть здесь. Что, если я просто уйду первым и подожду ее там?
Ох, Зак…
Мне хочется ему сказать, что, мысли она подобным образом после смерти Тары, у него никогда не было бы с ней шанса на жизни. Но я молчу. Зак не просит ободряющей речи. Он просит, чтобы кто-нибудь выслушал все мысли, которые приходят ему в голову – грубую, честную часть его сердца, нуждающуюся в освобождении, чтобы он мог жить, мог находиться рядом со Сьюзи, когда та покинет этот мир. Подобно приливу и отливу, вдоху и выдоху, жизнь зависит от сосуществования того, что можно удержать и того, что нужно… отпустить. Так мы и идем по этой жизни, как малые дети, изо всех сил пытающиеся покорить «шведскую стенку», не свалившись с нее.
Иногда нам нужна твердая рука для поддержки.
Иногда нам нужно, чтобы кто-то нас выслушал.
А иногда нам нужно несколько минут посидеть за сараем, чтобы отдышаться. Взять крохотный таймаут от реальности. Несколько мгновений, чтобы примириться с нашими самыми большими страхами.
– Зак?
Глубоко выдохнув через нос, он поворачивается лицом ко мне. Я вижу это в его глазах – боль, побуждающую меня сказать что-то слишком эмоциональное, слишком ободряющее, что угодно слишком.
– Косилка плохо косит. Думаю, тебе нужно наточить лезвия.
Я жду.
И еще немного.
А потом…
Его губы растягиваются в улыбке, глаза покраснели от слез, но я знаю, что он никогда не прольет ни слезинки передо мной. Медленно кивнув, Зак шепчет:
– Спасибо. – Еще несколько кивков. – Спасибо, что сказала.
– Без проблем. – Я улыбаюсь и встаю, протягивая ему руку.
Конечно, ему не нужна моя рука, чтобы встать, но он все равно за нее берется. Я откидываюсь назад всем телом, поднимая его на ноги. Мы отряхиваем задницы и рискуем бросить взгляд друг на друга в один и тот же момент. И теперь, когда наши глаза встретились, я не могу отвести взгляд, и Зак тоже.
Не потому, что мы влюблены.
Не из-за какого-то влечения.
Нет.
Это молчаливый обмен уважением. Я думаю, что он, возможно, самый замечательный муж, который когда-либо ходил по этой земле. И если я его правильно понимаю, он думает, что я худшая горничная, которая когда-либо ступала по этой земле… но я делаю нечто гораздо большее, чем просто избавляю его дом от пыли. И за это я чувствую его невысказанную благодарность. Когда я улыбаюсь, мне кажется, что он тоже чувствует мою благодарность.
– Зак?
Он останавливается перед задней дверью.
– Ей больно, – говорю я.
С трудом сглотнув, он медленно кивает и исчезает в доме.
ГЛАВА 10
Предупреждения – замечательная вещь. К примеру, неровности на дорогах за пределами города предупреждают водителей замедлить ход. Облака темнеют перед началом бури. А медсестры из хосписа выезжают на дом, чтобы максимально облегчить страдания больных… и предупредить семью о том, чего ожидать.
Зак все же позвонил в хоспис, из-за чего создалось ощущение, что это лишь вопрос времени, пока не произойдет неизбежное. А еще время стало казаться вечностью. Прошла неделя. Неделя моментов, которые представлялись концом. Неделя моментов, когда казалось, что Сьюзи идет на поправку. Ей становилось лучше, а не хуже. Сколько раз семья может прощаться в последний раз? Неопределенность держит всех в напряжении.
Она на морфии, и, судя по всему, он помогает, но также лишает ее последних шансов на связные моменты. Тяжело смотреть, как Зак борется со своим желанием уберечь ее от боли и с отчаянной потребностью единения со своей женой, а не с ее одурманенной версией.
Бодрствующая, но страдающая от боли?
Или…
Сонная и дезориентированная?
Не уверена, что Зак когда-нибудь позвонил бы в хоспис без нажима со стороны. Отрицание затуманивает здравый рассудок почти так же сильно, как виски.
По большей части я держусь особняком, прячась в своей спальне с Гарри Паутером. Как бы я ни была близка со Сьюзи, я – не ее семья. Так что я оставалась в стороне, когда родные и друзья приходили и уходили, каждый раз, на всякий случай, прощаясь со Сьюзи. Я трижды меняла коробку с бумажными салфетками в ванной коридора, и сама за последние три дня израсходовала целую коробку.
Когда я просматриваю свои фотографии, в мою дверь стучат.
– Войдите.
– Можешь помочь мне найти кое-что в гараже? – спрашивает Зак, несколько обеспокоенно. Не в панике, но определенно в тревоге.
– Конечно. – Я откладываю камеру в сторону и следую за ним в гараж.
Коробки, которые раньше были аккуратно сложены вдоль стены в третьем отсеке, теперь раскиданы повсюду, разорваны и завалены вещами, наполовину вывалившимися из них.
– Что мы ищем? – Протолкнув комок в горле и смахнув слезы, открываю коробку, которую он еще не распотрошил. Воздух наполнен напряжением и волнами беспокойства, исходящими от Зака.
– Не уверен. Коробку, где хранятся ее детские вещи. Что-то голубое. Это все, что она сказала, – нервозность в его голосе могла бы пронзить гору насквозь, слова вырываются резко, дыхание затруднено.
Мое сердце стремительно падает в желудок, тошнота – обжигающая и разъедающая – мгновенно подкатывает к горлу.
– Не эта? – спрашиваю я, заглядывая в коробку со старыми фотоальбомами, плюшевым мишкой и куклами.
– Да, она.
Я отхожу в сторону, пока Зак выуживает содержимое.
Мой стакан, который всегда полон хотя бы наполовину, в данный момент кажется немного опустевшим. Я понимаю, что дело не только в Сьюзи. Но и в Брейди. В Гарри Паутере. В куче долгов, породивших гору лжи. В отчуждении моей матери. В нехватке друзей. В том, что моя единственная настоящая подруга умирает. В месяцах ночевок в машине, когда я опасалась за свою безопасность. В вопросе определения моей жизни и моего будущего.
В мужчине передо мной. Он такой усталый. И пусть ему тридцать три, но сейчас он выглядит минимум на пятьдесят. Проблески седины в волосах и однодневной щетине. Не сходящие морщины беспокойства на лбу. Мешки под глазами. Но красноречивее всего говорит его взгляд.
Потерянный.
Зак выглядит безвозвратно потерянным.
Так что, да… я начинаю плакать тихими слезами, которые смахиваю так же быстро, как они капают из моих горящих глаз.
– Как думаешь, что из этого она хочет?
Он достает что-то, что привлекло его внимание, вытаскивая висюльку с перьями и бусами.
– Что это? – спрашиваю я.
Он держит вещицу между нами, и его лицо украшает грустная улыбка.
– Ловец снов. Мама Сюзанны отдала его ей перед своей смертью, чтобы тот защитил ее от злых духов и дурных снов. Сюзанне было десять. Ее мама сказала, что он поможет Сюзанне помнить свою жизнь… а не смерть. – Наши взгляды встречаются. – Спасибо, Эмерсин.
Не моргая, устремляю глаза к потолку и закусываю губу, чтобы снова не расплакаться.
– Ммм-хм.
– Она не спит, если хочешь с ней увидеться.
Увидеться с ней? Он имеет в виду попрощаться.
Ненавижу прощания. Я в них плоха. Я – мастер находить любые способы сделать неправильное правильным и исправить недостатки. Я – художник, творец. Создатель. Редактор. Я нахожу плюсы в любой ситуации.
У рака нет плюсов.
Смерть нельзя исправить.
Я не могу загрузить Сьюзи в фотошоп и стереть рак.
В ее смерти нет ничего хорошего. Так зачем мне вообще прощаться?
Мои боль и гнев перечисляют нелепые причины того, что я хочу и не хочу делать, пока Зак ждет моего ответа.
– Хорошо, – шепчу я.
Я переняла глупое сердце Зака. Сьюзи невозможно не любить и не хотеть, чтобы она жила вечно. Поэтому я не позволяю себе верить, что буду прощаться в последний раз.
Зак открывает дверь и ведет меня в их спальню, но в нескольких футах от двери я останавливаюсь и прижимаю руку к груди. Это кажется слишком окончательным, а я к такому не готова.
Я не могу.
Я не могу этого сделать.
Горло сдавливает, а стеснение в груди разрастается до разрывающей боли. Я не могу дышать или перестать дрожать.
Зак поворачивается ко мне.
Я не сдвигаюсь ни на дюйм. Не дышу. Не моргаю. Держусь на тончайшем волоске. Если сдвинусь на один… единственный… дюйм… то не просто заплачу. Я разрыдаюсь так же, как и в тот день, когда ушла из дома, – это, своего рода, тоже смерть.
Вместо того чтобы преодолеть последние два шага к дверям спальни, Зак отступает, пока я не оказываюсь в его объятиях, ладонь на моем затылке прижимает мое лицо к его груди, заглушая рыдания, и он как можно быстрее уводит меня в гостевую спальню – мою спальню – на противоположной стороне дома и закрывает за собой дверь.
И…
Я рыдаю из-за всех глупых причин, слившихся в один громадный срыв, который Зак не заслуживает видеть, не говоря уже о том, чтобы чувствовать себя обремененным необходимостью утешать меня.
Меня! Он утешает меня, когда его жена умирает. Официально заявляю: в данный момент я себя ненавижу.
Даю себе десять секунд в его объятиях, и ни секунды больше, прежде чем отстраниться и вытереть лицо.
– Прости. О, боже… мне так жаль.
– Почему ты извиняешься? – Его брови сведены вместе.
Я прикрываю ладонью рот, борясь с эмоциями и задыхаясь от комка, застрявшего в горле.
– Не нужно быть сильной ради нее, – говорит он.
Сильной? Он сумасшедший? Мне не просто не хватает сил. Я – землетрясение эмоций – трясусь и рушусь изнутри.
– Нет ничего постыдного в том, чтобы уйти с хорошими воспоминаниями.
Я всхлипываю, качая головой.
– Я ненавижу тебя, Закари Хейс. Ты убиваешь меня своей добротой. И… – я всхлипываю. – Она никуда не уйдет. Ясно?
Он несколько раз моргает, скрывая эмоции. Затем кивает, потому что так поступают взрослые, когда дети находятся на грани срыва. И прямо сейчас я чувствую себя ребенком, не контролирующим свои эмоции.
Я хочу, чтобы Сьюзи жила, иначе могу закатить истерику.
– Я должен отдать ей это. – Повернувшись, Зак направляется обратно к Сьюзи.
Запустив руки в волосы, я закрываю глаза и качаю головой. Сьюзи никогда бы не убежала. Она надела бы штанишки большой девочки и не оставила бы недосказанности, потому что так поступают смелые люди. Наша дружба измеряется месяцами, а кажется, что годами. Настоящая дружба зарождается в одно мгновение и длится всю жизнь. Хреново, что одна весна и лето стали для нашей дружбы целой жизнью.
– Ты можешь это сделать, – шепчу я. Затем снова вытираю лицо и делаю остановку в ванной, чтобы высморкаться, хмурясь при виде опухших глаз. Помолившись о двух-трех минутах эмоциональной стабильности, пробираюсь к спальне и выглядываю из-за угла как раз в тот момент, когда Зак садится на край кровати рядом со Сьюзи.
Он оглядывается через плечо и грустно мне улыбается, затем снова встает, уступая мне место рядом с ней.
– Смотри, кто пришел? И она нашла твоего ловца снов. – Зак кладет ловца снов на плоскую поверхность кровати прямо над Сьюзи.
Она медленно запрокидывает голову, чтобы его увидеть.
– Это для тебя, глупенький, – говорит она слабым, страдальческим голосом. – П-положи его на свою сторону.
Кинжал в сердце…
Безусловно, ловец для него. Так его сны будут только о ее жизни, а не о ее смерти.
Ее слова явно застают Зака врасплох, потому что он тяжело сглатывает и прочищает горло, когда я приближаюсь к кровати.
– Вот, – говорит он, набирая дозу морфия из бутылочки, стоящей у нее на тумбочке, и впрыскивая ей в рот – а это значит, что у нее осталось совсем немного времени, прежде чем снова впасть в дезориентацию и сонное состояние. Он перебирается на другую сторону кровати, чтобы передвинуть ловца снов, а Сьюзи похлопывает по краю матраса. Я сажусь.
– Спасибо, – шепчет она. Она говорит с максимальной ясностью, которую я могла слышать от нее за последнюю неделю. Опять же, она дает нам надежду. Ложную надежду.
Я киваю, позволяя надежде вернуться в сердце, в то время как моя челюсть остается сжатой, чтобы не расплакаться.
Если Зак выглядит на пятьдесят, то Сьюзи сейчас выглядит на восемьдесят. Для человека, чьи органы отключаются один за другим, лесть не уместна. Голодание и обезвоживание никого не красит. Тем не менее, под тонкой, морщинистой кожей, которая сегодня ужасно серая и покрыта пятнами, я, как и Зак, вижу красивую женщину.
– Ответ – да, – говорит она хриплым голосом.
Я сужаю глаза.
– Ответ на что?
Она нащупывает мою руку, и я подаю ее ей. Притянув наши руки к своей груди, она кладет их туда, и слабая улыбка растягивает ее пересохшие губы.
– Ты знаешь. Мы говорили об этом. К-когда этот вопрос однажды придет тебе в голову… – она крепко зажмуривается, – …ты будешь знать, что ответ – да.
Единственное, что может быть хуже преследующего меня призрака, – это жить с ответом на неизвестный вопрос. Мы много о чем говорили. А в данный момент я не могу думать. Что-то мне подсказывает, что в будущем в моей занятой мыслями голове возникнет миллион вопросов. Судя по словам Сюьзи, ответ на все – да?
– Хорошо. – Я киваю. Вот что вы делаете для человека на смертном одре. Соглашаетесь абсолютно на все без вопросов.
Позаботиться о десятке кошек.
Не набивать тату.
Следовать за своей мечтой.
Да. Да. Да. Конечно. Что угодно, лишь бы дать понять умирающему человеку, что исполнишь его желание.
Она не умирает!
Сердце и разум борются с таким количеством эмоций.
– И присматривай за Заком.
Я перевожу взгляд на Зака, который слишком долго укладывает ловца снов на спинке кровати. От напряжения мышцы его челюсти пульсируют. Настала его очередь бороться со всеми эмоциями, которые вызывает прощание навсегда. В свои двадцать три я могу только представить, что он чувствует, но то, что я представляю, – уже невообразимо.
Что он думает о ее просьбе присмотреть за ним? Уверена, в его голове возникает мысль: «Только этого мне и не хватало, чтобы за мной присматривала горничная».
Чтобы успокоить всех участников, просто киваю в ответ, а затем наклоняюсь и обнимаю Сьюзи. Это все? Это последний раз, когда я вижу ее живой? Как я узнаю, что она умерла? Зак придет и скажет мне? Или я услышу, как он плачет? Или когда «скорая» приедет за телом? Может, достаточно отправить мне сообщение, чтобы я знала, когда можно будет выйти из своей комнаты. Сейчас, перед Сьюзи, я не могу спрашивать его о таком.
«Йоу. Не пришлешь мне смс, когда она умрет?»
Горе и страх делают с человеком странные вещи. Не могу поверить, что такие дерьмовые мысли крутятся у меня в голове. «Йоу» даже нет в моем лексиконе.
Я должна быть благодарна за то, что разваливаюсь на части только внутри. Внешне мне удается сохранять подобие эмоционально устойчивого человека.
Время пришло. «Прощай» – не то слово, которое я хочу сказать. Его я сказала матери, понимая, что, возможно, никогда больше ее не увижу. Но Сьюзи я так сказать не могу. И это прозвучит глупо, если я увижусь с ней утром.
– Хорошо, – шепчет Сьюзи. – Ты говоришь «х-хорошо», когда н-не знаешь, что еще сказать. Это… это принятие.
Я сжимаю ее руку, не желая мириться с ее неминуемой смертью.
Она отвечает слабым пожатием.
– Тебе не обязательно… должно это… н-нравиться. Я принимаю свою судьбу… н-но она мне не нравится.
Зак откашливается, садясь на противоположной стороне кровати спиной к нам. Тоже скрывая свои эмоции?
Я медленно встаю и так же медленно отпускаю ее руку. Мои глаза снова наполняются слезами, поэтому я понимаю, что мне пора уходить.
– Хорошо.
– Хорошо, – повторяет она.
Отвернувшись, я моргаю, высвобождая новый поток безмолвных слез, и выхожу из спальни, задерживая дыхание, пока в груди не начинает гореть.
Помимо боли и несправедливости всего происходящего, я нахожу, за что держаться – мне очень повезло, что Сьюзи была в моей жизни, пусть и недолго. Я никогда ее не забуду, и мне всегда будет не хватать нашей дружбы.
ГЛАВА 11
– Нам н-нужно сказать все… что не успели с-сказать, – шепчет Сьюзи через несколько минут после ухода Эмерсин.
Я сжимаю край кровати так, что руки немеют, голова кажется слишком тяжелой, чтобы ее поднять.
– У нас есть время.
Мое отрицание – ребячество, но ребенком я чувствую себя из-за этой калечащей беспомощности. Где мамины объятия, когда они так мне нужны? Можно, я спрячусь под кроватью, пока этот кошмар не закончится?
В течение последних нескольких дней, во время коротких осознанных моментов между дозами морфина, Сюзанна просила меня сказать все, что нужно было сказать. Если я этого не скажу – она не умрет. Таков мой новый уровень рассуждений, потому что до сих пор он работал. Я не говорю. И она живет.
Ей больно…
– Зак…
– Не говори этого. – Мой голос срывается, как и сердце, как и моя душа.
– Просто… об-обними меня.
Злость внутри нарастает до тех пор, пока я не могу перевести дух, пока в ушах не звенит, пока я едва вижу сквозь слезы, размывающие видение на ускользающую от меня жизнь.
Я. Так. Охеренно. Зол.
И я не знаю, кто или что несет за это вину. Сюзанна лучше меня во много раз. Утром того дня, когда умерла Тара, я уверен, она сказала все правильные слова, сделала все правильные вещи. Сюзанна никогда не оставляет ничего недосказанным, потому что знает, что каждая секунда имеет значение. Потеряв частичку своего сердца, она научилась сохранять при этом достоинство и поступать правильно. Но не я.
Я не хочу обнимать ее до тех пор, пока она не перестанет дышать.
Не хочу давать ей разрешение умереть.
Не хочу говорить ей, что со мной все будет хорошо.
Нет.
Я хочу до кровавых кулаков исколотить стену.
Хочу кричать и показать всему проклятому миру средний палец – самый большой «идите на х*й» из когда-либо виденных.
Хочу целовать ее, пока она вновь не станет самой собой, пока мы не превратимся в единое целое, и я смогу бороться за нее.
Дышать за нее.
Побеждать за нее.
Жить за нее.
– З-злись.
Ее слова заставляют мою голову подняться, я слегка ее поворачиваю, словно спрашивая: правильно ли я расслышал.
– Злись, Зак, – это шепот, едва даже вздох, но я слышу ее. Понимаю ее.
Крошечные мускулы на лице подергиваются, когда я сжимаю челюсти и борюсь с жжением в глазах.
Злись, Зак.
Схватив с тумбочки лампу, швыряю ее через всю комнату.
– БЛ***ДЬ!
Она разбивается. Моя грудь вздымается от затрудненного дыхания. Сердце беснуется. Затем я бью по стене полдюжины раз, крича:
– ЭТО. ПИ*ДЕЦ. КАК. НЕСПРАВЕДЛИВО!
Стена проломлена и обагрена кровью.
Сюзанна моргает, по ее щеке скатывается одинокая слеза, губы дрожат.
Мое лицо сморщивается, рыдания душат. Я указываю на дверь и качаю головой.
– Это не хорошо. Для нее может это и «хорошо». – Я тычу пальцем в сторону, куда удалилась Эмерсин. – Но для меня это не хорошо. Никогда не будет хорошо. Так что не проси меня говорить «хорошо». Не проси прощаться. Не проси м-меня…
Я морщусь от боли в груди, хватаясь за голову.
– Я т-тоже тебя л-люблю, – говорит она, закрывая глаза и дрожа от эмоций. – И я-я… б-боюсь.
Я замираю. В шоке от ее признания. Глубоко ошарашенный.
Она даже не понимает, как сильно мне нужно было это услышать. Ее сила заставила меня чувствовать себя таким слабым. А ее принятие – неблагодарным.
Моя жена умирает, и это ужасно. Мне нужно, чтобы это было ужасно. Меня устраивает только это. Только так я могу принять правду.
Это невообразимо.
Это жестоко.
Это неправильно.
Это мучительно.
Это трагично.
Ее смерть – бессмысленна.
Для меня это никогда не будет «хорошо». В конце того туннеля может и не быть света. И я не представляю, что наступит день, когда мое сердце не будет разрываться на части, день, когда оно не будет истекать кровью, день, когда я приму это.
На следующем вдохе оказываюсь рядом со Сьюзи, притягиваю ее к себе и целую в голову.
В свете единственной лампы проскальзываю в постель рядом с ней и обнимаю так крепко, что боюсь сломать ее хрупкое тело. Я знаю, что мне не удержать ее от цепких лап смерти, но это не мешает моим попыткам.
Я вдыхаю цветочный аромат лосьона, который наносил на ее кожу эти несколько недель, и слабый запах ванили от бальзама для губ.
Спустя пару часов она ерзает в моих объятиях, еле слышно постанывая. Я чувствую ее боль. И безмерно ее ненавижу.
– Нужно больше болеутоляющего? – шепчу я, целуя ее в лоб.
Она не открывает глаза, просто что-то бормочет.
– Что, детка? – Я приподнимаюсь на локте и поправляю подушку под ее головой. – Лучше?
– Кролик… не уходи. – Еще один болезненный стон.
Я сужаю глаза от ее бормотания.
– Тебе снится сон? Ты проснулась? – Я снова и снова целую ее в лоб, не зная, что для нее сделать – не зная, что делать со страхом, сжимающим мою грудь.
Она замирает, и я вместе с ней.
Нет. Нет. Нет…
Затем ее губы приоткрываются, и она делает вдох – резкий, но неглубокий, будто сдерживала его.
Я тоже выдыхаю, чувствуя облегчение.
– Не пугай меня так. – Я целую уголок ее рта, задерживаясь на несколько секунд.
Она опять стонет. Так продолжается слишком долго. Шаг вперед – два назад. Танец со смертью. Невероятно ужасный танец.
Она страдает…
Это не любовь. Я привязал ее к себе слишком крепко, и это медленно ее убивает. Это не… любовь.
Итак, я произношу эти слова. Те, что, по моему мнению, должен сказать человек, если он действительно кого-то любит.
– Все хорошо, детка. – Я с трудом сглатываю, когда слезы наполняют мои горящие глаза. – Можешь уйти, – шепчу я ей на ухо. – Ты… можешь… уйти…
Еще один стон. Я ненавижу это. НЕНАВИЖУ. ЭТО!
Если Бог так сильно хочет ее забрать, то почему просто не сделает этого?
Обнимаю Сюзанну еще час, прислушиваясь к ее неглубокому дыханию, она одной ногой в этой жизни, другой – в следующей. Она чуть булькает. Чертов предсмертный хрип.
Я сажусь и смотрю на бутылочку сублингвального морфия на ее ночном столике. Прошло несколько часов. Ей нужна новая доза. Не хочу, чтобы она страдала. Больше никакой боли.
Больше.
Никакой.
Боли.
Я наполняю шприц.
Дрожащей рукой подношу шприц к ее рту, кончик исчезает между губ, и я медленно давлю на поршень.
Отвожу руку со шприцом на тумбочку, но останавливаюсь. Сюзанна научила меня терпению, но еще и милосердию. Вновь наполняя шприц, новые слезы затуманивают мое зрение.
Я люблю ее. Люблю настолько сильно. Я – ее скала. Эти слова крутятся у меня в голове, пока я вливаю ей больше морфия… и больше… проявляя к ней милосердие.
Я лежу рядом с женой в последний раз, и этот момент исчезает с замедляющимся биением ее сердца, пока… оно не останавливается.
Один.
Два.
Три.
Четыре.
А после – тишина.
– Детка? – прижимаю ладонь к ее щеке.
Она не двигается.
Безмолвная паника ползет по позвоночнику, сворачиваясь петлей вокруг шеи. Прикладываю ухо к ее груди.
И жду.
Жду биения.
Жду вдоха.
Пять.
Шесть.
Семь.
Восемь.
Я жду.
Я сделал это. Я сделал это для нее. Я был ее скалой, даже после смерти.
– Я люблю тебя, – шепчу я. – Вот насколько сильно я люблю тебя.
И скала раскалывается.
