Текст книги "Проза отчаяния и надежды (сборник)"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

Сайм молчал и чертил ложкой какие-то узоры в луже на столе. Голос за соседним столиком продолжал крякать. Шум вокруг не заглушал это быстрое кряканье.

– На новоязе есть слово, – сказал Сайм, – не уверен, что ты знаешь его, – «раскрякаться». Интересное выражение, одно из немногих, что имеют два противоположных значения: если употребить его по отношению к противнику, оно несет оскорбительный смысл, а если по отношению к кому-нибудь, с кем ты согласен, – похвальный.

Сайма несомненно испарят, снова подумал Уинстон. Он подумал об этом с грустью, хотя хорошо знал, что Сайм презирает его, не слишком любит и вполне способен разоблачить как преступника мысли, если только будет какой-нибудь повод. С ним что-то было не так. Чего-то ему явно не хватало – благоразумия, равнодушия, спасительной глупости. Нельзя сказать, что Сайм неблагонадежен. Он верит в принципы Ангсоца, обожает Большого Брата, ликует при известиях о победах, ненавидит отступников, искренне, с рвением, по-современному ненавидит, до чего далеко рядовому члену Партии. И все же за ним всегда идет дурная слава. Он говорит о таких вещах, о которых лучше помолчать, он слишком много читает, слишком часто бывает в кафе «Под каштаном», где собираются художники и музыканты. Никто не запрещает посещать его, но над этим кафе повисло какое-то проклятие. Там собираются снятые со своих постов руководители Партии перед тем, как их окончательно вычищают. Много-много лет назад там, говорят, видели самого Гольдштейна. Нетрудно предсказать судьбу Сайма. И тем не менее не приходится сомневаться: если Сайм догадается, хотя бы на секунду, об истинных мыслях Уинстона, он немедленно выдаст его Полиции Мысли. Конечно, так поступит и любой другой, но Сайм в первую очередь. Потому что ортодоксальность – это больше, чем рвение, это – рефлекс.

– Смотри, – поднял глаза Сайм, – сюда идет Парсонс.

Он сказал это таким тоном, словно хотел добавить: этот проклятый дурак. Действительно, к их столику пробирался сосед Уинстона по Дому Победы – Парсонс, похожий на бочонок, блондин среднего роста с лягушачьим лицом. К тридцати пяти годам он уже наел брюшко и складки на холке. Однако движения его были по-мальчишески проворными. Весь он походил на маленького мальчика, который вдруг стал взрослым. Даже стандартная форма члена Партии не меняла впечатления – казалось, что он одет в синие шорты, серую рубашку и красный галстук детской организации Сыщиков. При виде его почему-то сразу вспоминались пухлые детские коленки, рукава рубашки, закатанные на пухлых коротких детских руках. Впрочем, Парсонс действительно любил появляться в шортах, когда представлялся случай во время турпохода или спортивных соревнований.

– Общий привет! – весело бросил Парсонс, усаживаясь за их столик.

Резкий запах пота шибанул Уинстону в нос. Капельки пота выступали на розовом лице Парсонса. Его способность потеть была необыкновенной. Например, по мокрой ручке ракетки в Общественном Центре можно было догадаться, что сегодня здесь в настольный теннис играл не кто иной, как Парсонс.

Сайм вынул листок бумаги с длинной колонкой слов и принялся изучать их. В руке он вертел чернильный карандаш.

– Нет, ты только посмотри на него, – сказал Парсонс, толкнув локтем Уинстона. – Работает даже во время обеда. Во дает! Чего там у тебя, старина? Наверняка слишком умное для моих мозгов. Смит, старина, я ищу тебя повсюду. Ты забыл заплатить мне взнос.

– Это какой взнос? – спросил Уинстон и машинально полез в карман за кошельком. Около четверти оклада уходило на различные добровольные взносы. Их было такое множество, что все невозможно упомнить.

– На Неделю Ненависти. Я казначей нашего квартала. Мы стараемся изо всех сил. Устроим грандиозное зрелище, и я буду не я, если на нашем старом Доме Победы не будет больше флагов, чем на любом другом доме нашей улицы. Ты обещал мне два доллара.

Уинстон нашел две смятые грязные бумажки и протянул их Парсонсу. Тот взял их и маленькими аккуратными буковками малограмотного сделал соответствующую запись в своей книжечке.

– Кстати, старина, – сказал он. – Я слышал, мой сорванец стрельнул в тебя вчера из рогатки. Я выдрал его за это как следует. Даже сказал, что, если он сделает это еще раз, я отберу у него рогатку.

– Я думаю, – сказал Уинстон, – он очень расстроился, потому что не мог пойти посмотреть казнь.

– Это точно. Он все понимает правильно. Правда? Оба они хулиганы, но все понимают правильно! В мыслях у них только Сыщики и война. Знаешь, что сделала моя девчушка в прошлую субботу? Ее отряд ходил в поход по Беркхамстедскому шоссе. Она подговорила еще двух подружек, они отстали от группы и весь вечер следили за мужчиной, который показался им странным. Они два часа шли за ним через лес, а когда пришли в Амершем, сдали патрулям.

– Зачем они это сделали? – изумленно спросил Уинстон.

– Малышка убеждена, – ответил Парсонс с восторгом, – что это вражеский агент. Быть может, его сбросили на парашюте. Как ты думаешь, что ее натолкнуло на эту мысль? Она заметила, что на нем были странные ботинки. Она никогда не видела таких ботинок раньше. Поэтому он, возможно, иностранец. Какая сообразительность для семилетнего ребенка, а?

– Что стало с тем человеком? – спросил Уинстон.

– Ну, этого я, конечно, не знаю. Но я не удивлюсь, если его… – Парсонс изобразил, как он прицеливается из винтовки, и щелкнул языком.

– Отлично, – резюмировал Сайм, не поднимая головы от своего листочка.

– Конечно, мы не можем рисковать, – покорно согласился Уинстон.

– Чего тут скажешь – война, – кивнул Парсонс.

И, будто подтверждая все это, звук трубы поплыл из монитора над их головами. Однако монитор объявил на этот раз не о военной победе, а передал сообщение Министерства Изобилия.

– Товарищи! – прокричал страстный юный голос. – Внимание, товарищи! Передаем сообщение о замечательной трудовой победе. Мы выиграли битву за увеличение продукции. Подведены итоги нашей работы, и они показывают, что выпуск всех потребительских товаров достиг такого уровня, что уровень жизни возрос не менее чем на двадцать процентов по сравнению с прошлым годом. Сегодня утром по всей Океании проходят массовые стихийные демонстрации рабочих и служащих. Демонстранты вышли на улицы с фабрик и учреждений со знаменами и выражают благодарность Большому Брату за новую счастливую жизнь, которая ожидает нас благодаря его мудрому руководству. Передаем некоторые итоговые цифры. Продукты питания…

Фраза «новая счастливая жизнь» повторилась еще несколько раз. Последнее время она была самой излюбленной фразой Министерства Изобилия. Парсонс сразу же откликнулся на звук трубы. Он слушал сообщение по монитору торжественно, широко разинув рот, очень серьезно. Конечно, он не мог уследить за цифрами, но хорошо понимал, что они должны приносить глубокое удовлетворение. Он вытащил большую грязную трубку, наполовину забитую обугленным табаком. Набить трубку полностью удавалось редко, так как табака выдавали только сто граммов в неделю. Уинстон курил сигарету «Победа», стараясь держать ее горизонтально, чтобы не просыпать табак. У него осталось только четыре штуки, а новую пачку можно будет получить только завтра.

Он постарался отвлечься от постороннего шума и сосредоточиться на том, что говорил монитор. Выходило, что состоялись даже и такие демонстрации, участники которых благодарили Большого Брата за увеличение нормы выдачи шоколада до двадцати граммов в неделю. Но ведь только вчера было объявлено о снижении нормы выдачи шоколада до двадцати граммов в неделю. Неужели они способны проглотить такое? Ведь прошло всего двадцать четыре часа. Да, они заглотнули и это. Парсонс легко проглотил эту новость, как тупое животное. Безглазое существо за соседним столиком проглотило эту новость фанатично, страстно, с яростным желанием выследить, разоблачить и испарить любого, кто вспомнит, что на прошлой неделе норма выдачи шоколада составляла тридцать граммов. Даже Сайм пусть более сложным путем, используя двоемыслие, но тоже проглотил эту новость. А раз так, то неужели он один сохранил память?

Баснословные цифры всё сыпались и сыпались из монитора. По сравнению с прошлым годом теперь стало больше продуктов, одежды, домов, мебели, посуды, горючего, кораблей, вертолетов, книг, детей – всего стало больше, кроме болезней, преступлений и умопомешательств. С каждым годом, с каждой минутой все и вся стремительно летели вверх. Как Сайм до него, Уинстон взял ложку и принялся ковыряться в луже на столе. Длинный ручеек бледной подливки превращался в узор. Все, что его окружало, вызвало приступ злости. Неужели так было всегда? Неужели вкус пищи всегда был таким? Он оглядел столовую. Тесная, заполненная людьми комната с низким потолком и замызганными стенами от тысяч и тысяч спин и боков. Расшатанные металлические столы и стулья стояли так плотно, что люди задевали друг друга локтями. Погнутые ложки, продавленные подносы, грубые белые кружки, жирные, с въевшейся в каждую трещину грязью. И постоянный кислый запах плохого джина, плохого кофе, подгоревшего жаркого и нестираной одежды. Всегда – желудком, кожей – вы чувствовали, что у вас отняли что-то такое, на что вы имеете полное право. Да, конечно, он не помнил, чтобы жизнь была хоть в чем-то существенно лучше. Во все времена на его памяти не хватало еды, ни у кого не было незаношенных носков и белья, мебель всегда была старой и расшатанной, комнаты – нетоплеными, поезда метро – переполненными, дома всегда разваливались, хлеб был только темным, чай был величайшей редкостью, а кофе – отвратительного вкуса, сигарет не хватало. Всего недоставало, и все стоило очень дорого, кроме искусственного джина. Конечно, понятно, почему, старея, ты переносишь все это труднее и труднее. Но разве это не признак ненормальности жизни, если тебя до самого сердца пробирает от этой неустроенности и грязи, этого вечного дефицита, бесконечных зим, липких носков, неработающих лифтов, холодной воды, грубого мыла, рассыпающихся сигарет, странно мерзкой пищи? Почему все это кажется непереносимым? Может быть, дело в наследственной памяти о временах, когда все было иначе?

Он еще раз оглядел столовую. Почти все выглядели уродливо. И пожалуй, будут так же уродливы, если снимут синюю форму Партии и наденут что-нибудь другое. Вот в дальнем конце зала сидит за столом маленький смешной человечек, похожий на жука. Он пьет кофе, а глазки его подозрительно смотрят по сторонам. Легко поверить, что существует и даже преобладает идеальный тип, установленный Партией, – высокие сильные юноши и полногрудые девушки, белокурые, энергичные, загорелые, беззаботные… если при этом не оглядываться вокруг себя. На самом деле, насколько он мог судить, большинство людей в Первой Военно-Воздушной Зоне были темноволосые, маленькие, некрасивые. Странно, как быстро среди служащих министерств распространяется тип людей вроде этого человечка, похожего на жука, – коренастые, маленькие, рано полнеющие, они быстро семенят на своих коротеньких ножках, и ничего нельзя прочесть в их заплывших маленьких глазках. Именно эта порода пышнее всего расцвела под властью Партии.

Сводка Министерства Изобилия завершилась новым сигналом трубы, после чего из монитора полилась отрывистая музыка. Парсонс, вдохновленный градом цифр, вынул трубку изо рта.

– Кажется, Министерство Изобилия неплохо потрудилось в этом году. – Он многозначительно покачал головой. – Кстати, Смит, старина, нет ли у тебя лезвия взаймы?

– Ни одного, – ответил Уинстон. – Бреюсь одним и тем же уже шестую неделю.

– Жаль. А я хотел занять у тебя, старина.

– Увы, – сказал Уинстон.

Крякающий голос за соседним столиком, притихший было во время передачи сообщения Министерства Изобилия, снова забубнил громко, как раньше. По непонятным причинам Уинстон подумал о миссис Парсонс, ее всклокоченных волосах и пыльных морщинах на лице. Не пройдет и двух лет, как детки донесут на нее в Полицию Мысли. И миссис Парсонс испарят. Сайма испарят. Уинстона испарят. С другой стороны, Парсонса не испарят никогда. Безглазое существо с крякающим голосом не испарят никогда. И маленьких, похожих на жуков людишек, проворно снующих в лабиринтах министерских коридоров, не испарят никогда. И девушку с темными волосами из Художественного Отдела – и ее не испарят никогда. Уинстону показалось, что он инстинктивно знает, кто погибнет и кто останется в живых, но что необходимо для того, чтобы не погибнуть, он не знал.

Из состояния задумчивости его вывел сильный толчок. Девушка за соседним столиком повернулась вполоборота. Это была та самая, темноволосая. Она смотрела на него странно и пристально. Когда взгляды их встретились, девушка отвернулась.

Уинстон почувствовал, что по спине его потек пот. Острый, внезапный страх пронзил тело. Он почти сразу же прошел, но раздражение и тревога остались. Почему она наблюдает за ним? Почему она все время ходит за ним? К несчастью, он не мог припомнить, сидела она за столиком, когда пришли они с Саймом, или же появились позднее. Вчера на Двухминутке Ненависти она села за его спиной, хотя в этом не было никакой необходимости. Не исключено, что она хотела послушать и убедиться, что он кричит достаточно громко.

Ему снова пришла в голову мысль: вряд ли она работает в Полиции Мысли, скорее всего, она шпионка-любительница, и это самое опасное. Уинстон не знал, как долго она смотрела на него. Может быть, минут пять, а он не уверен, что все это время надежно контролировал выражение своего лица. Очень опасно забыть, что лицо может выдать мысли, когда ты среди людей или в зоне видимости монитора. Может выдать мелочь – нервный тик, обеспокоенный взгляд, привычка бормотать про себя – что угодно, если можно сделать вывод: он не такой, как все, ему есть что скрывать. Во всяком случае, неправильное выражение лица каралось как преступление – нельзя, положим, глядеть недоверчиво, когда по монитору сообщают о победе. На новоязе была даже специальная фраза – преступное выражение лица.

Девушка снова сидела к нему спиной. Может быть, она все-таки не следит за ним? Может, это просто совпадение, что два дня подряд она садится с ним рядом? Сигарета Уинстона погасла, и он осторожно положил ее на край стола. Он докурит ее после работы, если удастся не просыпать табак. Очень может быть, что за соседним столиком сидит секретный сотрудник Полиции Мысли. Очень может быть, что через три дня он окажется в подвалах Министерства Любви, но не пропадать же окурку. Сайм сложил свой листок и засунул в карман. Парсонс снова заговорил.

– Я рассказывал тебе, старина, – сказал он, помахивая трубкой, – как мои сорванцы подожгли юбку рыночной торговки за то, что она заворачивала сосиски в плакат с портретом Б. Б.? Подкрались к ней сзади и подожгли спичечный коробок. Думаю, она получила хороший ожог. Каковы чертенята! Энтузиасты! Теперь их отлично натаскивают в отрядах Сыщиков, даже лучше, чем в наше время. Знаешь, что им выдали недавно? Слуховые трубки, чтобы подслушивать сквозь замочную скважину! Моя дочурка притащила домой свою трубку и вечером опробовала в нашей комнате. Она говорит, что слышно в два раза лучше, чем просто ухом. Конечно же, это просто игрушка. Но все же прекрасно развивает их.

В этот момент оглушительно засвистел монитор – время возвращаться на рабочие места. Все трое вскочили на ноги, чтобы побыстрее пробиться к лифту, и конечно, из окурка Уинстона высыпались остатки табака.

6

Уинстон писал в дневнике:

Это случилось три года назад. Темный вечер, узкий переулок недалеко от большого вокзала. Она стояла под тусклым фонарем у входа в парадную. Ее юное лицо было сильно напудрено. И я обратил внимание именно на это напудренное лицо, на яркие красные губы на белой маске. Партийные женщины никогда не пользуются косметикой. Вокруг не было никого, не было и мониторов. Два доллара, сказала она. Я…

Вдруг стало трудно продолжать. Уинстон закрыл глаза и нажал на веки пальцами, словно стараясь выдавить навязчивое видение. Хотелось выругаться громко, грязными словами. Или биться головой о стену, отшвырнуть стол, выбросить чернильницу в окно – словом, сделать что-нибудь неистовое, шумное, причиняющее боль, чтобы отключить мучающую память.

Худший враг, отметил он, наши собственные нервы. Внутреннее напряжение всегда готово прорваться наружу. Он вспомнил мужчину, которого встретил на улице несколько недель назад. Ничего особенного, мужчина как мужчина, член Партии, лет тридцати пяти – сорока, долговязый и худой, с портфелем в руке. Их разделяло всего несколько метров, когда левую скулу мужчины вдруг свела судорога. А когда они поравнялись, судорога повторилась. Всего лишь судорога, обыкновенный тик, быстрый, как щелчок фотоаппарата, но явно привычный. С этим беднягой все кончено, подумал тогда Уинстон. И самое страшное, что его лицо дергалось рефлекторно, бессознательно. Но опаснее всего говорить во сне. Как этого избежать, Уинстон не знал.

Он глотнул воздуха и продолжил дневник:

Я вошел за ней в подъезд, мы пересекли двор и спустились в подвальную кухню. У стены стояла кровать, на столе едва мерцала керосиновая лампа. Она…

Он стиснул зубы. Хотелось плюнуть. Он думал сразу о той женщине и о Кэтрин, своей жене. Уинстон был женат. Во всяком случае, когда-то был. А может, был и сейчас, потому что, насколько ему было известно, жена пока не умерла. Он будто снова вдохнул теплые душные запахи подвальной кухни. Пахло клопами, нестираной одеждой, отвратительными дешевыми духами – и тем не менее духи завлекали, потому что партийные женщины никогда не душились. Только пролы пользовались духами, и в его мозгу запах духов и блуд были неразрывны.

С женщиной из подвальной кухни он согрешил впервые за два года или даже больше. Естественно, не разрешалось иметь дело с проститутками, но это было одно из тех правил, которые время от времени решались нарушать. Это было опасно, но не смертельно. Если вас ловили на месте преступления, то вы получали лет пять лагерей, если за вами не числилось иных проступков. Все было очень доступно. Главное, чтобы не застали на месте преступления. Кварталы бедняков кишели женщинами, готовыми продать себя. Можно было купить женщину за бутылку джина, поскольку пролам не полагалось его пить. Партия негласно поощряла проституцию, дабы дать выход инстинктам, которые не удавалось до конца подавить. Разврат сам по себе мало кого волновал, пока он был тайным и безрадостным и касался лишь женщин угнетенного и презираемого класса. Непростительным преступлением считались неразборчивые связи между членами Партии. Во время больших чисток чаще всего признавались именно в таких преступлениях, но плохо верилось, что подобное действительно происходило.

Партия не просто стремилась не допустить, чтобы между женщинами и мужчинами устанавливались доверительные отношения, которые трудно контролировать. Тайной, но подлинной целью Партии было уничтожить всякое наслаждение от близости мужчины и женщины. И в браке, и вне его врагом номер один была даже не любовь, а страсть. Брак между членами Партии заключался лишь с одобрения специально назначенного комитета. Об этом принципе никогда вслух не говорилось, но брак не разрешался, если казалось, что жених и невеста испытывают физическое влечение. Считалось, что единственная цель брака – производство детей для Партии. На половые отношения смотрели как на что-то не очень чистое, вроде клизмы. Об этом тоже никогда прямо не говорили, но такое чувство воспитывалось в каждом члене Партии с детства. Были даже организации наподобие Молодежной Антисексуальной Лиги, которые проповедовали полное воздержание для обоих полов. Согласно их теориям детей следовало получать путем искусственного оплодотворения (искплод на новоязе) и воспитывать в государственных интернатах. Уинстон знал, что все это предлагалось не слишком всерьез, но такие теории хорошо вписывались в идеологию Партии. Партия старалась уничтожить половой инстинкт, а если уничтожить его не удастся, то хотя бы исказить и опоганить его. И все это казалось естественным, хотя Уинстон и не понимал почему. Но если говорить о женщинах, то Партия много чего добилась.

Он снова подумал о Кэтрин. Они расстались девять или десять, нет, почти одиннадцать лет назад. Странно, что он так редко вспоминал ее. Он мог подолгу вообще не вспоминать, что был когда-то женат. Они прожили вместе чуть больше года. Партия не разрешала разводиться, но если не было детей, супругам никто не мешал расстаться.

Кэтрин была высокой, очень стройной блондинкой. Ее плавные движения привлекали. Смелое орлиное лицо, лицо, которое можно назвать благородным, но лишь до тех пор, пока не обнаружишь, что за внешним благородством нет практически ничего. Уже в самом начале их совместной жизни Уинстон понял, что трудно найти более тупого, пошлого и пустого человека. В голове у нее не было ничего, кроме лозунгов. И не было такой глупости, решительно никакой, которую она не заглотила бы с подачи Партии. Он придумал ей прозвище – Грампластинка. Но может быть, он просто знал ее лучше других. И не расстался бы с ней, если бы не секс.

Стоило лишь дотронуться до нее, как она вздрагивала и застывала. Обниматься с ней было все равно что с манекеном на шарнирах. У него было ощущение, что даже когда она сжимает его в объятиях, она в то же время отталкивает его изо всех сил. Наверно, ее одеревеневшее тело создавало такое впечатление. Она лежала с закрытыми глазами, не оказывая сопротивления, но и не участвуя – подчиняясь. Такое поведение приводило в крайнее замешательство, а в конце концов становилось невыносимым. И все же он готов был жить с ней дальше, если… Как ни странно, именно Кэтрин не согласилась воздерживаться от половых контактов. Надо сделать ребенка, если это только получится, сказала она. Поэтому спектакль возобновлялся регулярно раз в неделю, если только что-нибудь не мешало. Она даже напоминала ему утром об этом, как о чем-то, что надо не забыть сделать. У нее было два выражения для обозначения этой процедуры: «делать ребенка» и «выполнить наш долг перед Партией». Да-да, она употребляла именно это выражение. Очень скоро он стал испытывать ужас при приближении назначенного дня. К счастью, ребенок так и не появился, и наконец, она согласилась прекратить дальнейшие попытки, а вскоре они расстались.

Уинстон неслышно вздохнул. Он снова взял перо и написал:

Женщина сразу улеглась на кровать и, не теряя ни секунды, без единого слова, так грубо, так похабно, как только можно вообразить, задрала юбку. Я…

Он увидел, как стоит там, в тусклом свете керосиновой лампы, вдыхая запах клопов и дешевых духов, и как в душе его нарастает чувство полного поражения и обиды. И даже тогда эти чувства перемешивались с мыслями о Кэтрин, о ее белом теле, навеки застывшем под мощным гипнозом Партии. Почему все должно быть так? Почему у него не может быть своей женщины вместо этой грязной возни раз в несколько лет? Однако трудно даже представить себе настоящую любовь. Все партийные женщины на один манер. Целомудрие присуще им в той же мере, что и преданность Партии. Природные чувства вытравили из них с ранних лет тщательно продуманной воспитательной системой, играми и обливаниями холодной водой, глупостями, которыми их пичкают в школе, в организациях Сыщиков и Молодежной Антисексуальной Лиге, лекциями, парадами, песнями, лозунгами и военной музыкой. Разум говорил ему, что должны быть исключения, но сердце уже не верило. Все они непоколебимы, чего и добивается Партия. А ему хотелось хотя бы раз в жизни даже не быть любимым, а разрушить эту стену добродетели. Полноценный половой акт – бунт. Желание – преступное мышление. Даже если бы ему удалось разбудить женщину в Кэтрин, это было бы что-то вроде совращения, хотя она и числилась его женой.

Но надо было дописать до конца, и он написал:

Я прибавил огня в лампе. Когда я увидел ее при ярком свете…

После темноты мерцающий огонек керосиновой лампы казался очень ярким. Наконец-то он как следует рассмотрел женщину. Он шагнул к ней и остановился. Его переполняли желание и ужас. Он очень болезненно осознал, чем рискует, придя сюда. Вполне возможно, что патрули арестуют его, когда он будет уходить. Может быть, они ждут за дверью. Арестуют, даже если он не сделает того, для чего пришел!…

Надо дописать до конца. Надо признаться во всем. При свете лампы он вдруг увидел, что женщина очень старая. Пудра лежала на ее лице таким толстым слоем, что казалось, вот сейчас треснет, как картонная маска. Седина проступала в волосах. Но самым страшным казался рот: когда она его приоткрыла, там не было ничего, кроме гнилой черноты. У этой женщины не было зубов.

Он писал торопливо, каракулями:

Когда я увидел ее при свете, она оказалась старухой. Лет пятьдесят по меньшей мере. Но это не остановило меня, и я сделал все, что намеревался.

Он снова надавил пальцами веки. Он дописал все до конца, но это не имело значения. Ему не стало легче. Ему так же сильно хотелось громко выкрикивать грязные ругательства, как и раньше.