Текст книги "Проза отчаяния и надежды (сборник)"
Автор книги: Джордж Оруэлл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)
Глава IV
К концу лета едва ли не половина страны знала уже, что произошло на Скотном Дворе. День за днем Снежок и Наполеон отправляли во все концы стаи голубей, которым предписывалось вступать в контакт с животными соседних ферм, рассказывать им о Восстании и учить песне «Скоты Англии».
Почти все это время мистер Джонс просидел в пивной «Красный Лев» в Уиллингдоне, жалуясь всем, кто его слушал, на чудовищную несправедливость, свалившуюся на него, на то, как банда обнаглевших скотов выгнала его из усадьбы, принадлежащей ему. Соседи в принципе сочувствовали, но помогать особенно не торопились. В глубине души каждый прикидывал: нельзя ли из беды, постигшей Джонса, извлечь для себя какую выгоду? Обитателям Скотного Двора еще крупно повезло, что хозяева двух ближайших ферм вечно враждовали друг с другом. Одна из ферм, которая называлась Фоксвуд, представляла собой большое, заброшенное, в чем-то старомодное хозяйство, сильно заросшее лесом; все пастбища этой фермы были истощены, а изгороди – в плачевном состоянии. Владелец ее, мистер Пилкингтон, довольно беспечный джентльмен, бо́льшую часть времени посвящал охоте или рыбной ловле, в зависимости от времени года. Другая ферма была поменьше, и хозяйство здесь велось лучше. Она называлась Пинчфилд. Эта ферма принадлежала мистеру Фредерику, человеку упрямому и ловкому. Он бесконечно судился с соседями и, как рассказывали в округе, умел сорвать крупный куш. Словом, оба так ненавидели друг друга, что даже угроза собственным интересам вряд ли заставила бы их о чем-либо договориться.
Их обоих, конечно же, сильно напугало Восстание на ферме Джонса, и они опасались, как бы их скотина не узнала об этом слишком много. Поначалу они делали вид, что их смешит сама мысль о том, что животные могут управлять фермой. Две недели, утверждали они, и все будет кончено. Они распространяли слухи о том, что животные на Господском Дворе (фермеры упорно говорили «Господский Двор», они не желали даже слышать название «Скотный Двор») бесконечно дерутся друг с другом и одновременно умирают от голода. Но время шло, и, поскольку никто из обитателей Скотного Двора не сдох от голода, Фредерик и Пилкингтон, что называется, сменили пластинку и начали разглагольствовать о полном моральном разложении скотов. Уверяли всех, что на ферме животные поедают друг друга, пытают собратьев раскаленными подковами и бессовестно обобществили самок. Вот к чему приводят попытки восстать против природы, поучали Фредерик и Пилкингтон.
Однако этим рассказам верили отнюдь не до конца. Смутные, порой преувеличенные известия о чудесной ферме, где животные прогнали людей и взяли управление на себя, гуляли по стране и весь год вызывали в сельской местности волну неповиновения среди домашнего скота. Быки, славившиеся послушанием, вдруг становились дикими, овцы ломали загоны и поедали клевера, коровы опрокидывали подойники, а кони не только отказывались брать препятствия, но и сбрасывали наездников. Кроме того, повсюду разошлась не только мелодия, но даже и слова песни «Скоты Англии». Она распространялась от фермы к ферме с удивительной быстротой. Люди с трудом скрывали бешенство, сдерживали свою ярость, когда слышали эту песню, хотя и убеждали себя притворно, что слова ее просто смешны. Что возьмешь со скотов, говорили они, хотя и от них трудно ожидать такой откровенной ерунды. Впрочем, если удавалось поймать животное, распевающее эту песню, тут же следовала немедленная порка. Но песня жила. Черные дрозды насвистывали ее, сидя на живых изгородях, голуби ворковали, спрятавшись в листьях вязов, она вплеталась в шум кузни и в звон церковных колоколов. И стоило людям услышать ее, они втайне начинали трепетать, потому что слышали в песне пророчество своей грядущей гибели.
В начале октября, когда пшеница была уже скошена, сложена в стога и даже частично обмолочена, над Скотным Двором закружилась стая голубей и в страшном смятении приземлилась на ферме. Джонс со своими работниками, а также полдюжины людей из Фоксвуда и Пинчфилда уже прошли главные ворота и приближаются сюда. Все они вооружены палками, а Джонс, идущий впереди, держит ружье. Конечно же, они хотят отбить ферму.
Этого ждали давно и заранее хорошо подготовились. За оборону фермы отвечал Снежок, проштудировавший найденную в господском доме старую книгу о походах Юлия Цезаря. Он быстро отдал необходимые распоряжения, и через минуту-другую все животные стояли на своих постах.
Как только люди приблизились к постройкам, Снежок предпринял первую атаку. Тридцать пять голубей взмыли в воздух, кружась над головами людей и поливая их своим пометом. Пока нападавшие отмахивались от них, из-за изгороди выскочили вперед прятавшиеся там гуси и принялись злобно щипать их за икры. Разумеется, это был всего лишь отвлекающий маневр с целью внести смятение в ряды наступавших, и люди сравнительно легко отогнали гусей палками. Но в этот момент Снежок бросил в бой вторую линию обороны. Мюриэль, Бенджамин, а также все овцы во главе со Снежком кинулись вперед и начали бодать и колоть людей буквально со всех сторон. А Бенджамин развернулся и принялся их лягать. Но люди, обутые в кованые сапоги и вооруженные палками, вновь оказались сильнее. Снежок неожиданно взвизгнул – это был сигнал к отступлению, – и животные разом отступили, бросились через калитку во двор.
Люди закричали от радости. Они решили, что противник отступает в панике, и пустились вдогонку, смешав свои боевые порядки. Этого-то и добивался Снежок. Стоило людям вбежать во двор, как три лошади, три коровы и свиньи, сидевшие до этого в коровнике, выскочили из засады и неожиданно появились в тылу нападавших, отрезая их от калитки. Снежок дал сигнал к наступлению и первым ринулся прямо на Джонса. Тот, заметив его, поднял ружье и выстрелил. Заряд дроби наповал сразил одну из овец и прочертил кровавый след по спине Снежка. Но, не останавливаясь ни на секунду, Снежок бросил свою двухсотфунтовую тушу в ноги Джонса. Ружье выпало у него из рук, а сам Джонс полетел в навозную кучу. Но воистину страшное зрелище являл собой Боксер: он вскинулся на дыбы и, как жеребец, подкованными копытами разил людей. Первый же удар пришелся по голове молодого конюха из Фоксвуда, который рухнул в грязь без признаков жизни. Заметив это, люди побросали палки и попытались убежать. Их охватила паника, и спустя мгновение животные уже гоняли их по двору круг за кругом. Их бодали, лягали, кусали, топтали. Не было существа на ферме, которое бы не считало своим долгом отомстить нападавшим как умеет. Даже кошка неожиданно спрыгнула с крыши на плечи одного из работников, вонзила когти ему в шею, отчего тот дико заорал. Вот почему, когда наконец калитку открыли, люди были рады-радехоньки бежать со двора до самого шоссе. Короче, уже через пять минут после вторжения на ферму нападавшие постыдно ретировались, унося ноги тем же путем, которым пришли, и преследуемые стаей гусей, щипающей их за икры, до самых ворот.
Отступили все, кроме одного. Во дворе Боксер пытался копытом перевернуть молодого конюха, который по-прежнему лежал в грязи лицом вниз. Увы, юноша не шевелился.
– Он умер, – печально сказал Боксер. – Я не хотел этого. Я забыл, что на мне железные подковы. Верите ли, что я сделал это нечаянно?
– Что за сентиментальность, товарищ? – крикнул Снежок, из ран которого все еще струилась кровь. – На войне как на войне. Хороший человек – это мертвый человек.
– Я никого не хотел убивать, даже человека, – твердил и твердил Боксер, и в глазах у него стояли слезы.
– А где же Молли? – спохватился кто-то.
Молли и впрямь исчезла. Ферма переполошилась, поскольку возникли опасения, что люди могли покалечить кобылу или вообще увели с собой. Однако в конце концов ее обнаружили в конюшне. Она пряталась в собственном стойле, зарыв голову в сено! Молли бежала с поля боя, как только раздался выстрел. Короче, убедившись, что Молли цела, все опять вернулись во двор и увидели, что молодой конюх, который оказался всего лишь оглушенным, пришел в себя и удрал.
Все животные опять собрались вместе. Возбужденные, вспоминали о своих подвигах в сражении и, стараясь перекричать друг друга, рассказывали о них. Словом, все вылилось в импровизированное празднование победы. Немедленно подняли флаг и несколько раз пропели «Скотов Англии», потом устроили торжественные похороны овцы, убитой в бою, и на могиле ее посадили куст боярышника. У открытой могилы с краткой речью выступил Снежок, упирая на то, что, если потребуется, каждый должен быть готов умереть за Скотный Двор.
Единогласно постановили учредить военный орден «Герой Животных первой степени» и тут же наградили им Снежка и Боксера. Орден представлял собой латунную медаль (в общем-то, это были старые латунные бляхи для лошадей, их нашли все в той же кладовке), и его полагалось носить по воскресеньям и в праздничные дни. Учредили также орден «Герой Животных второй степени» и наградили им убитую овцу посмертно.
Долго спорили, как назвать состоявшееся сражение. В конце концов решили именовать его Битвой при Коровнике, ибо именно там, в коровнике, укрывались в засаде силы, нанесшие решительное поражение противнику. Ружье мистера Джонса вытащили из грязи, а поскольку в господском доме имелся запас патронов к нему, решили установить его у подножия флагштока как артиллерийское орудие и дважды в год производить салют – двенадцатого октября, в годовщину Битвы при Коровнике, и в иванов день, в годовщину Восстания.
Глава V
С приближением зимы все больше хлопот стала доставлять Молли. Она опаздывала на работу по утрам и в оправдание говорила, что проспала. Она жаловалась на какие-то мифические боли, хотя аппетит у нее был по-прежнему завидный. Под любым предлогом Молли была готова бежать к водоему с питьевой водой и подолгу стояла там, глупейшим образом разглядывая свое отражение. Впрочем, о ней, о ее проступках ходили слухи и посерьезнее – скажем, однажды, когда Молли, помахивая длинным хвостом и прожевывая клок сена, безмятежно прогуливалась по двору, к ней подошла Травка и отозвала в сторону.
– Молли, – сказала она, – я должна серьезно поговорить с тобой. Сегодня утром я видела, как ты стояла у изгороди, разделяющей Скотный Двор и Фоксвуд, и заглядывала на чужую ферму. С той стороны изгороди стоял один из работников мистера Пилкингтона. Я, конечно, была довольно далеко от вас, но я почти уверена в том, что он о чем-то говорил с тобой и ты позволяла ему щекотать твои ноздри. Что это значит, Молли?
– Он не щекотал! Я там не была! Это неправда! – закричала Молли, надменно пританцовывая на месте и ударяя копытом землю.
– Молли! Посмотри-ка мне в глаза. Можешь ли ты дать мне честное слово, что этот человек не прикасался к твоей морде?
– Это все неправда! – повторила Молли, отводя взгляд, и в следующее мгновение умчалась в луга.
Подозрение шевельнулось в душе Травки. Никого не предупреждая, она отправилась к стойлу Молли и копытом переворошила соломенную подстилку. Под ней она нашла несколько кусочков сахара и разноцветные ленточки.
А через три дня Молли исчезла. Несколько недель никто не знал, куда она пропала, но затем голуби сообщили, что видели ее за Уиллингдоном. Молли якобы была запряжена в отличный двухколесный экипаж, окрашенный в черный и красный цвета, который стоял у трактира. Дородный румяный мужчина в клетчатых бриджах и крагах, видимо трактирщик, щекотал ей ноздри и кормил сахаром. Она была тщательно подстрижена, в сбруе красовалась алая ленточка. Выглядела Молли совершенно счастливой, утверждали голуби. Больше никто на ферме никогда не упоминал о Молли.
Январь выдался очень суровым. Земля окаменела, в полях работать было невозможно. Участились собрания в большом амбаре, а свиньи занялись планированием работ на будущий сезон. Нет, все по-прежнему решалось большинством голосов, но стало уже правилом, с которым был согласен каждый, что вопросами, касающимися управления фермой, должны заниматься свиньи – умнейшие среди всех. Такой порядок, вероятно, действовал бы успешно, если бы не бесконечные споры между Снежком и Наполеоном. Эти не могли прийти к соглашению ни по одному вопросу, даже там, где и спорить было не о чем. И если один предлагал расширять посевы ячменя, можно было не сомневаться, что другой тут же потребует увеличить посевы овса, а если кто-то из них говорил, что это, допустим, поле подойдет для капусты, другой немедленно возражал, утверждая, что его можно использовать лишь для корнеплодов. У каждого были сторонники, и в результате в амбаре вспыхивали яростные дебаты. И если на митингах чаще побеждал Снежок, блестящими выступлениями завоевывая себе большинство, то в промежутках между собраниями активнее обеспечивал себе поддержку Наполеон. Наибольшим влиянием он пользовался среди овец, которые в последнее время взяли моду к месту и не к месту блеять: «Четыре ноги – хорошо, две ноги – плохо», чем нередко вообще прерывали митинги. Не случайно, как заметили животные, было и то, что чаще всего овцы начинали свою погудку «Четыре ноги – хорошо, две ноги – плохо» как раз в критические моменты речей Снежка. А ведь Снежок, внимательно изучив старые номера журнала «Фермерство и Разведение Скота», которые он нашел в господском доме, был полон планов относительно преобразований и всевозможных улучшений. Со знанием дела он толковал о дренаже, силосе, удобрениях, разработал сложную схему унавоживания почв, согласно которой все животные должны были оставлять свои испражнения прямо в поле и каждый раз в новом месте, чтобы выиграть время и труд на транспортировке навоза. Наполеон же никаких собственных схем и планов не разрабатывал и не предлагал, он лишь спокойно говорил, что предложения Снежка ничего животным не дадут. Казалось, он ждал своего часа. Но из всех споров самым ожесточенным вышел спор о ветряной мельнице.
На вытянутом выгоне, неподалеку от фермерских строений, был небольшой холмик – самая высокая точка окрестности. Исследовав это место, Снежок заявил как-то, что оно подходит для строительства ветряка. На мельнице можно было бы установить динамо-машину, которая снабдит весь Скотный Двор электрическим током. Это принесло бы свет в стойла, тепло зимой, электричество крутило бы циркульную пилу, соломорезку, крошило бы свеклу и запускало бы электродоилки. Ни о чем подобном никто из животных никогда не слышал (хозяйство на ферме велось по старинке, у Джонса были лишь самые примитивные орудия и машины), и поэтому все слушали Снежка открыв рты, когда он описывал фантастические чудо-машины, которые возьмут на себя всю работу, а им останется мирно пастись в лугах да повышать свой интеллектуальный уровень, беседуя друг с другом и почитывая книги.
Спустя несколько недель Снежок подготовил чертежи ветряной мельницы. Технические решения были заимствованы им в основном из трех книг, принадлежавших когда-то мистеру Джонсу: «Тысяча полезных советов по домоводству», «Каждый человек – кузнец своего счастья» и «Электричество для начинающих». Работал Снежок в сарае, где когда-то помещался инкубатор, на гладком деревянном полу, на котором можно было чертить. Здесь он проводил долгие часы, раскладывал на полу раскрытые книги, прижимая камнями нужные страницы, и, ухватив кусочек мела раздвоенным копытцем, стремительно носился по комнате, выводя линию за линией и повизгивая от возбуждения. Постепенно у него вырисовывалась сложная система кривошипов и зубчатых колес, которую абсолютно никто не понимал, но которая производила на животных сильное впечатление. Каждый хотя бы раз в день обязательно приходил взглянуть на чертежи Снежка. Заскакивали даже куры и утки, которые изо всех сил старались не наступать на меловые линии. И лишь Наполеон держался в стороне. Он с самого начала заявил, что выступает против строительства мельницы. Впрочем, однажды он, правда, совершенно неожиданно, все-таки пришел и взглянул на схему. Тяжело ступая, он обошел сарай, внимательно изучил каждую деталь, раз или два понюхал чертежи и застыл, глядя на них краем глаза. А потом неожиданно поднял ногу, помочился прямо на схему и, не проронив ни слова, удалился.
Вопрос о строительстве ветряной мельницы разделил животных фермы на два непримиримых лагеря. Снежок не отрицал, что построить ее будет нелегко. Придется добывать камень в карьере, чтобы возвести стены, придется сделать крылья и искать динамо-машину и провода (где их достать, Снежок не знал). Тем не менее он полагал, что всю работу можно завершить за год. А потом, заявлял он, мельница будет колоссально экономить живой труд, и животным придется работать не более трех дней в неделю. С другой стороны, Наполеон утверждал, что главное сегодня – это увеличивать производство продуктов, а если они будут терять время на строительство мельницы, то просто околеют от голода. Животные тоже разделились на две фракции. Первая выступила под лозунгом «Голосуйте за Снежка и трехдневную рабочую неделю», а другая призывала: «Голосуйте за Наполеона и полные кормушки». Только Бенджамин не примкнул ни к кому. Он не верил ни в то, что корма станет больше, ни в то, что ветряная мельница сэкономит живой труд. «Будет мельница или не будет, – говорил он, – а жизнь останется такой, какой была всегда – то есть тяжелой».
Спорным, кроме строительства мельницы, оставался и вопрос обороны фермы. Все прекрасно понимали, что, хотя люди потерпели поражение в Битве при Коровнике, они, по всей видимости, предпримут новые, более решительные попытки захватить Скотный Двор и реставрировать власть мистера Джонса. Тем более что для этого у людей появились веские причины, поскольку округу облетела весть о победе животных и полном поражении людей и вызвала в соседних хозяйствах новую волну своенравия и сопротивления человеку. И, как всегда, Снежок и Наполеон не могли сойтись во взглядах и по этому вопросу. Наполеон считал, что животным надо обзаводиться огнестрельным оружием и учиться пользоваться им. Снежок утверждал, что главное – чаще посылать во все концы как можно больше голубей и разжигать мятежные настроения среди животных других ферм. Один уверял, что если животные не смогут защитить себя, то их вновь поработят люди, другой пытался доказать, что, если Восстание вспыхнет повсеместно, животным вообще незачем будет защищаться. Обитатели фермы слушали сперва Наполеона, потом Снежка и никак не могли решить, кто же из них прав. В общем-то, они всегда соглашались с тем, кто говорил в данный момент.
Наступил наконец день, когда чертежи мельницы были завершены. Вопрос о том, строить ли ветряную мельницу или нет, предполагалось поставить на голосование на митинге в ближайшее воскресенье. Когда все собрались в большом амбаре, поднялся Снежок и, несмотря на периодическое блеянье овец, изложил свои доводы в пользу строительства мельницы. В ответ выступил Наполеон. Он сказал лишь, что строительство это – чушь, что он советует всем голосовать против мельницы, и после этого тут же уселся на свое место. Он говорил не более тридцати секунд и, казалось, совершенно не интересовался, какое впечатление произвела его речь. Снежок вновь вскочил и, перекрывая голосом овец, опять принявшихся блеять, стал страстно защищать идею строительства. До этой минуты мнения разделились примерно поровну как за, так и против мельницы, но красноречие Снежка увлекло и его противников. Яркими красками рисовал он картины будущего Скотного Двора, где навсегда исчезнет отупляющий труд. Теперь его мечты простирались гораздо дальше свеклорезок и соломорезок. С помощью электричества, говорил он, можно приводить в движение молотилки, плуги, бороны, машины для стрижки газонов, жатки и сноповязалки, а кроме того, обеспечить каждое стойло электрическим освещением, горячей и холодной водой и даже обогревателем. Когда он кончил, ни у кого не оставалось сомнений, каковы будут итоги голосования. Но как раз в этот момент поднялся Наполеон и, скользнув взглядом по Снежку, пронзительно завизжал. Никто не слышал, чтобы он визжал так когда-нибудь раньше.
В ту же секунду во дворе раздался страшный лай, и в амбар ворвались девять огромных собак в ошейниках, обитых латунью. Они бросились прямо к Снежку, который успел спрыгнуть со своего места и увернулся от их цепких лап. Спустя мгновение он, преследуемый собаками, вылетел из амбара. Изумленные и напуганные животные, не проронив ни слова, молча вышли во двор и наблюдали, как собаки преследуют Снежка. Тот несся по длинному выгону в сторону дороги. Он бежал так, как только могут бегать свиньи, но собаки настигали его. Вдруг он поскользнулся, и на мгновение показалось, что псы схватили его. Но нет, он вскочил на ноги и припустил еще быстрее, однако собаки почти поравнялись с ним. Одна из них чуть не вцепилась в его хвостик, но Снежок успел увильнуть. Он еще наддал, когда расстояние между ним и собаками составляло каких-то несколько дюймов, нырнул в дыру в заборе, и больше никто никогда не видел его.
Перепуганные, притихшие животные возвратились в амбар. Туда же через несколько секунд вприпрыжку прибежали и собаки. Поначалу никто не знал, откуда они взялись, но вскоре все объяснилось: это были те самые щенята, которых Наполеон отобрал в свое время у матерей и тайно воспитывал сам. Они еще были молоды, но уже сейчас выглядели внушительно и походили на страшных волков. Плотной стеной окружили они Наполеона, и все заметили, что хвостами они виляют перед ним так же, как в прежние времена собаки виляли хвостами перед мистером Джонсом.
Наполеон в сопровождении псов взошел на возвышение, с которого когда-то Старый Майор произнес свою речь. Он объявил, что с сегодняшнего дня все воскресные митинги отменяются. В них отпала необходимость, сказал он, это просто потеря времени. В дальнейшем все вопросы управления Скотным Двором будет решать под его председательством специальный комитет свиней. Комитет будет работать при закрытых дверях, а его решения будут доводиться до остальных животных. Все по-прежнему будут собираться по утрам в воскресенья, чтобы отсалютовать флагу, спеть «Скотов Англии» и получить наряды на следующую неделю. Но никаких дебатов больше не будет.
Несмотря на шоковое состояние, в котором все пребывали после изгнания Снежка, животные ужаснулись. Кое-кто хотел протестовать, но не смог вовремя найти нужные слова. Даже Боксер был несколько обеспокоен. Прижав уши, он несколько раз тряхнул гривой и попытался собраться с мыслями, но так и не придумал, что сказать. Однако кое-кто среди свиней выразил свои мысли более или менее членораздельно. Четыре молодых поросенка из первого ряда громко завизжали в знак протеста, а затем, вскочив на ноги, разом заговорили. Но собаки, сидевшие возле Наполеона, неожиданно громко и угрожающе зарычали. Поросята стихли и уселись на свои места. Зато овцы тут же оглушительно грянули: «Четыре ноги – хорошо, две ноги – плохо!» – и блеяли не меньше четверти часа, после чего ни о каких дальнейших дискуссиях не могло быть и речи.
Позднее Крикуну было приказано обойти усадьбу и объяснить всем животным новый порядок.
– Товарищи! – взывал он.– Я не сомневаюсь, что каждый из вас сознает, на какие жертвы пошел Товарищ Наполеон, взвалив этот новый груз на свои плечи. Вы думаете, товарищи, что руководить так уж приятно? О нет, это колоссальная и тяжелая ответственность. Товарищ Наполеон более чем кто-либо верит, что все животные – равны. Он был бы счастлив доверить вам самим решать, как управлять усадьбой. Но вы ведь можете ошибаться порой, товарищи, и что случится тогда с нами со всеми? Допустим, вы решили бы пойти за Снежком, с его вздорными ветряными мельницами, за Снежком, который, как мы хорошо знаем теперь, был просто-напросто уголовным преступником.
– Но он храбро сражался в Битве при Коровнике, – возразил кто-то.
– Одной храбрости мало! – воскликнул Крикун. – Важнее верность и послушание. А что касается Битвы при Коровнике, товарищи, то, поверьте, придет время, и мы увидим – его роль в сражении сильно преувеличена. Дисциплина, товарищи, нужна железная дисциплина! Вот сегодня наш лозунг. Один неверный шаг – и враги нас одолеют. Неужели вы хотите, товарищи, возвращения Джонса?
И снова нечем было возразить на этот довод. Конечно же, животные не хотели возвращения Джонса, и раз воскресные дебаты в амбаре вели к этому, то их следовало прекратить. У Боксера было время хорошенько обдумать все, и он выразил общее мнение, сказав: «Раз так говорит Товарищ Наполеон, значит, это правильно». Более того, он безоговорочно принял этот принцип – «Наполеон всегда прав» в дополнение к своему девизу «Я буду работать еще упорней».
Погода переменилась, и началась весенняя пахота. Сарай, в котором Снежок занимался своей мельницей, закрыли, и все решили, что чертежи с пола стерли. Теперь каждое воскресенье в десять утра все сходились в большом амбаре, чтобы получить наряды на следующую неделю. Был выкопан из могилы в саду побелевший череп Старого Майора, который укрепили на колоде у подножия флагштока рядом с ружьем. Отныне после подъема флага животные должны были строем в немом благоговении проходить мимо черепа, прежде чем войти в амбар. Теперь они не сидели уже все вместе, как прежде. Наполеон, Крикун и еще один поросенок по имени Меньшой, который обладал редким даром сочинять стихи и песни, сидели на возвышении, около них полукругом девять псов, а сзади располагались остальные свиньи. Все прочие животные размещались на полу амбара лицом к ним. Наполеон отрывисто, по-военному, зачитывал наряды на следующую неделю, а потом, пропев один раз «Скотов Англии», животные расходились.
Через три недели после изгнания Снежка животные были поражены, услышав заявление Наполеона о том, что ветряная мельница все-таки будет строиться. Он не счел нужным объяснять, отчего вдруг изменил свою точку зрения, просто предупредил всех, что эта дополнительная работа будет очень тяжелой. Возможно, сказал он, придется даже сократить выдачу корма. Что до чертежей, то они до мельчайших деталей уже готовы. Особый комитет свиней разрабатывал их последние три недели. Сооружение ветряной мельницы, а также кое-какие другие работы по реконструкции потребуют, как предполагается, два года.
В тот вечер Крикун частным образом растолковывал всем, что, по правде говоря, Наполеон никогда не был против строительства мельницы. Наоборот, именно он и выдвинул эту идею первым, а чертежи, сделанные Снежком на полу инкубатора, на самом деле были выкрадены из бумаг Наполеона. Так что ветряная мельница – детище Наполеона. Почему же, спросил кто-то из животных, он так решительно выступал против ее строительства? Крикун многозначительно и лукаво улыбнулся. Это, сказал он, хитрость Товарища Наполеона. Он делал вид, что выступает против мельницы, это был лишь маневр, чтобы избавиться от Снежка, который оказался опасной личностью и дурно влиял на животных. Теперь Снежка нет, и план строительства мельницы можно реализовать без его вмешательства. Это так называемый тактический прием, сказал Крикун. «Тактика, товарищи, тактика!» – повторил он несколько раз, припрыгивая, весело похохатывая и быстро вертя хвостиком. Никто так и не понял значения этого слова, но Крикун говорил так убедительно, а три собаки, оказавшиеся рядом с ним, рычали так грозно, что все поверили ему на слово и больше не задавали вопросов.
