Текст книги "Птичьи певцы"

Автор книги: Джонни Расс

Соавторы: Жан Буко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Конкурс продолжался, но все уже было ясно, и двое оставшихся конкурсантов не могли никак повлиять на ситуацию: тем вечером земля сошлась в битве с морем, под небом Абвиля мой лес противостоял северной буре. Пьер Бонт объявил о завершении состязания и пригласил всех на антракт, пока жюри принимает решение. Я хотел как можно скорее встретиться с родителями, но мне не удавалось к ним пробраться: многие зрители задерживали меня и утверждали, что я победил. В толпе я наткнулся на Жана, и он с улыбкой сказал, что все говорят, будто победил он. Даже не знаю, чему верить… Опустив голову, я пробивался сквозь людей, надеясь добраться до семьи. Наконец я увидел маму. Она кивнула в мою сторону, поздравила с выступлением и предложила подняться на балкон, куда отец с братом отправились за напитками.

Сидя на высоком барном стуле и навалившись на стойку, брат потягивал содовую. Рядом стоял отец с бокалом вина. Вокруг них собралось много незнакомых мне людей. В тот момент, когда я похлопал брата по плечу, кто-то потащил меня за руку: отец хотел любой ценой представить меня всем своим друзьям в тот вечер. Я снова оказался среди незнакомцев под лавиной вопросов, внимательных взглядов и попыток разузнать, не прячу ли я что-то ворту…

– Он выступил великолепно! Браво! С чего ты начал?

Какая-то женщина подхватила:

– Кто тебя научил? Невероятно!

Кто-то добавил:

– Мне показалось, будто я у себя в саду!

Я не успевал отвечать. Отец брал все объяснения на себя и хвалился, что сегодня я показал только малую долю своих способностей и могу изображать гораздо больше видов. Толпа вокруг росла на глазах, я оказался главной диковинкой антракта, пока одна из женщин не произнесла, разглядывая меня, словно игрушку:

– Какой милашка! Но чайка просто превосходна, – добавила она и повернулась спиной.

Все затараторили наперебой, соглашаясь, что чайка тоже получилась невероятной. Отец положил конец спорам, заявив, что Жан регулярно ходит к нему домой и он обучает обоих детей-птиц. Публика завороженно его слушала, каждый строил свои прогнозы, но одно стало ясно: победителем будет либо Жан, либо я.

Пронзительный звон оглушил меня – антракт закончился. Я изо всех сил старался поспевать за отцом и братом. Вдруг какой-то старик, сидевший на банкетке, позвал моего отца:

– Эй! Малец Расс!

Тот остановился и поздоровался. Старик воспользовался моментом, схватил меня за руку, уставился в лицо своими невероятно голубыми глазами, будто пытался заглянуть прямо в душу, и бросил:

– Х’рошо свистишь, малец, тока куда тебе до моего братца Зорро!

Я узнал голос старика из кафе «Шюпин»… И вздрогнул. Он хотел спровоцировать меня, поскольку я осмелился бросить вызов богу – его брату Зорро. Чувствуя себя неловко, отец потащил меня в сторону, поторопил догнать маму и занять место в зале. Глаза старика заворожили меня, как и его низкий суровый голос. Но что еще за Зорро, живущий под покровом тайны и маски, как того требует легенда? Мысль о дуэли породила в моем воображении мрачные картины: мое тело пронзает шпага рыцаря в маске, который хохочет во весь голос, сидя верхом на своем Торнадо. Поверить не могу, что он существует на самом деле, но перемены в отцовском настроении не предвещают ничего хорошего.

Лицом к лицу

На сцене я снова столкнулся с двумя главными соперниками: Джонни, младше меня на два года, и неким Себастьяном, приехавшим из бухты Оти за победой. Галки не было. Еще там присутствовало несколько участников с юго-запада Франции, которые говорили с сильным местным акцентом. Перед вручением призов английский язык смешивался с испанским, а также с беарнским говором: вечер превратился в то редкое событие, когда пикардийский стал частью большого мира.

Я уже забыл, каким птицам подражал в тот год: вряд ли в их число входили обитатели бухты, поскольку в вечерних уроках мне отказали. Однако припоминаю, что Джонни выбрал черного дрозда. Он прибегнул к технике свиста с пальцами и добился кристально чистого звука. Во время его выступления у публики перехватило дыхание. На мой взгляд, сама мелодия дрозда не удалась, но, очевидно, члены жюри и зрители придерживались другого мнения. Джонни, казавшийся таким крошечным на сцене, тут же стал всеобщим любимчиком.

Я поинтересовался, как именно он свистит при помощи пальцев, но он отказался объяснять. Себастьян, пользующийся той же техникой, впечатляет своей виртуозностью. Он мастер по части куликов. Ребята с юго-запада, изображавшие витютней, оказались последними в списке. На севере мы называем этих птиц вяхирями!

Себастьян занял первое место, Филипп из Мон-Сен-Мишеля, который также свистел сквозь пальцы, – второе. Я был на третьем, но стал первым среди тех, кто не пользовался пальцами! А что насчет Джонни?

Ведущий вечера Пьер Бонт подошел к микрофону и объявил:

– Победитель в категории до шестнадцати лет – Джонни Расс!

Когда Джонни приблизился к журналисту, тот продолжил:

– Джонни! Это ведь ненастоящее имя?

– Настоящее, – ответил он, смущенно улыбнувшись.

– Ах вот как! Наверное, ваши родители – большие поклонники творчества Джонни Холлидея. Если бы вы были девочкой, вас бы звали Сильви.

Он рассмеялся, и публика захохотала вслед за ним, но не Джонни.

Ничего не понимаю. Жюри присудило ему приз как лучшему юному участнику в категории до шестнадцати лет. Однако мне, оказавшемуся третьим в общем конкурсе, всего двенадцать. Этот приз предназначался мне. Но нет, мне говорят: новое правило только что вступило в силу. Каждому – по одной награде. Мне стало противно…

С тяжелым сердцем я побрел со сцены, размышляя о шуточках ведущего насчет имени Джонни. Дома ко мне иногда так же обращаются: по крайней мере, родители, с раннего детства. Имя моего заклятого друга. Наверное, мои тоже обожают Джонни Холлидея.

Если бы я был девочкой, наверное, меня назвали бы Сильви…

Ожоны!

Год, последовавший за первым конкурсом, был посвящен развитию моего необычного таланта. Я поступил в коллеж бухты Соммы, где большинство учащихся оказались детьми охотников. Докинкур, Делаби, Серван, Ламидель, Уарт, Бойяр – сыновья плотников, рыбаков и рабочих, но каждая фамилия принадлежит прежде всего какой-нибудь известной на всю округу личности. Коллеж пользовался особой репутацией сложного заведения, чьи ученики считались теми еще сорванцами.

В первую пятницу сентября я пересек школьный двор. Холодное утро напомнило о приближающейся зиме, когда я сошел с автобуса из Арреста и зашагал по этой широкой площадке у коллежа. Мы с одноклассниками построились в ожидании учительницы французского. Вырывающийся изо рта пар смешил нас: казалось, будто мы курим прямо у учебного заведения без сигарет. Весь шестой класс воображал, что у них в зубах папиросы в присутствии преподавателей. Мы хохотали, позабыв о заледеневших ногах.

Учительница пришла, и мы последовали за ней к панельному зданию с большими окнами. Оказавшись в классе, как того требует традиция, мы постояли у парт, пока она не сказала, что можно садиться. В тот момент малыш Докинкур – такой же крошечный, как и я, – посмотрел в небо и закричал, вклиниваясь во всеобщее молчание:

– Ожоны! Ожоны!

Охваченный внезапным порывом, он бросился к окну и открыл его, не обращая внимания на почти зимние температуры. Часть класса ничего не поняла, но некоторые присоединились к нему, выстроившись этаким забором, за которым протестовала учительница французского:

– Пожалуйста, закройте окна! Что происходит? Никогда подобного не видела.

Она пригрозила, что оставит учеников после уроков, влепит предупреждение в дневник, вызовет родителей к директору, но никто не отреагировал.

– В конце концов, – воскликнула она в итоге, – что еще за жожоны?

Ответ не заставил себя ждать:

– Мадам, ожоны – это гуси!

В окне показалась огромная стая птиц, летящая клином в небе. Некоторые мальчишки начали издавать один странный звук. Затем второй. Вскоре половина класса затянула забавную песню. Сунув пальцы в рот, они свистели хором в надежде приманить пернатых и отвлечь их от маршрута. В крыле напротив третьеклассники ответили нам с расстояния. Вскоре все любопытные ученики пооткрывали окна одно за другим. Небывалая какофония охватила коллеж целиком, эхо резонировало в опустевшем дворе и взмывало к длинным вереницам диких гусей, летевших в нескольких сотнях метров над нашими головами. Из каждого школьного окна доносились звуки людей-гусей. Некоторые неумело свистели, другие кричали… Наконец случилось чудо: группа диких птиц повернулась к нам, оторвалась от общей стаи и ответила.

Посреди урока французского я почувствовал, будто коллеж по-своему меня приветствует. Серые гуси отреагировали на так называемый «жужжащий» свист, и группа птиц уже корректировала маршрут, собираясь отозваться. Если задействовать голосовые связки и одновременно свистеть, полученный звук не будет гусиным, но пригласит к беседе и позволит общаться с птицами. Здесь кроется тайна серых гусей: они отвечают только на этот странный крик, сплетенный из пения и свиста.

Так в туманной дымке пятьдесят особей сбросили высоту и направились к коллежу. Наверное, сверху синий щебень походил на огромный пруд, и гуси приняли наш двор за водную гладь… Оказавшись в десятке метров над нами, они вытянули лапы, готовясь приземлиться у столовой за цементными столами для пинг-понга, как вдруг поняли, что ошиблись. Синхронно взмахнув крыльями, они повернули и спокойно возвратились к первоначальному маршруту, попрощавшись с нами несколькими криками.

И учителя, и ученики очарованы, заворожены этими птицами, их красотой, размерами и величавым полетом. Наблюдение за миграцией диких гусей всегда оставляет послевкусие легкой ностальгии, напоминая, что все прекрасное, радостное в жизни, как эти птицы, приходит и уходит навсегда, хлопнув крыльями.

На следующее утро классы почти опустели. В отличие от других учебных заведений в той школе дети сопровождали отцов на ночной охоте в период великой миграции птиц…

Каждый год коллеж пропитывался магией перелетов. Зажатое между высотами старого города и бескрайней бухтой Соммы здание следовало ритму времен года и миграций: в течение четырех лет, проведенных здесь, я ощущал, как дыхание реки наполняет мое детское сердце и легкие.

* * *

Вместе с зимой наступили и рождественские каникулы. Земля промерзла, рощи побелели. Я часто гулял в аррестском лесу. Крошечный ручеек Аваласс сковали льды. Я забавлялся тем, что медленно, на ощупь шагал по его водной глади. Однако опасаться было нечего: больше десяти дней температура держалась ниже нуля. Заметный на белоснежном фоне, снегирь подлетел поздороваться – крошечный комочек в ярко-красном оперении. Пение самца настолько печальное, что он напоминает мне о собратьях из Ле-Кротуа, которые засыпали под собственный свист в день конкурса. Снегирь издает чистые и нежные нотки – протяжные, словно колыбельная, напетая на ухо ребенку. Я втянулся в беседу, и птица ответила. Какой любопытный! Он сопроводил меня вдоль всего Аваласса, порхая с дерева на дерево. Я незаметно пробрался через луг и медленно прошагал до середины замерзшего ручья. От ветра меня защищали своеобразные берега, расположенные по обе стороны Аваласса.

Вдруг до меня донесся странный вопль: где-то далеко кричал человек, однако мой любимый лес усиливал эхо. Сомнения, что кто-то зовет меня, рассеялись, когда за первым криком последовал второй – слегка иной. Они донеслись издалека, но мне казалось, будто кто-то обращается ко мне напрямую. Я вышел из русла ручья и всмотрелся в безупречно белый пейзаж. Никого. Лес в ста метрах от меня. Оба крика послышались снова и прозвучали сильными воплями, до дрожи похожими на человеческие. Меня заинтриговала интонация. В голову сразу пришли фразы «на помощь!» или «там кто-то есть?». Звуки определенно доносились из леса или, если подумать, из-за леса.

– А-а-а! А-а-ан-ан!

От последнего крика застыла кровь в жилах… Эти звуки, источник которых я не мог определить, ввергли меня в глубокое отчаяние. Пытаясь разузнать, что происходит, я повернулся лицом к лесу, как вдруг огромная серая гусыня вылетела оттуда прямо на меня, широко расправив крылья. Случившееся напомнило знаменитую сцену с атакующим самолетом из фильма «К северу через северо-запад». Гусыня приняла Аваласс за взлетную полосу. Она пронеслась так близко к моей голове, что я ощутил ее дыхание в волосах и увидел, как перья на животе колышутся с порывами ветра. Потрясающая картина. Ярко-розовые лапы резко контрастировали с серо-белым животом, усыпанным черными пятнышками.

Вернувшись в русло ручья с бешено колотящимся сердцем (гусыня взмыла в небо, решив, что Аваласс ей не подходит), я подумал о том, что вычитал из учебников в родительской спальне. Гусь – очень социальная птица, которая ведет семейный образ жизни. Когда в Скандинавии наступают морозы, почва твердеет и еды не хватает. В этот сезон гусаки возглавляют стаи и уводят их из родных краев по направлению к югу на расстояние в тысячи километров. Гуси дисциплинированны при перелете. Молодые особи выстраиваются в ряд и формируют клин, на острие которого располагается гусак, избирающий лучшие маршруты для миграции. Однако такая фигура не идеальна. В туман или при сильной усталости случается так, что некоторые молодые особи отбиваются от стаи, а группа пускается в отчаянные поиски.

Мне на память пришел эпизод с моими одноклассниками, издавшими очень странный свист, который поднимался из нутра и приводил в действие голосовые связки. Помню, что каждый из них делал глубокий вдох перед тем, как приступить к пению, однако дышали они не легкими, а животом. Я тут же попробовал повторить за ними, сунув пальцы в рот, как при свисте. Надув живот и фокусируясь на воспоминаниях, я крикнул:

– Аннн! Аннн!

Звук получился животным. Он вырвался из глубин тела. Голова задрожала: вибрация и дыхание оказались настолько мощными, что одновременно с криком раздался свист, отчего звук раздвоился и отдаленно напомнил пение тибетских монахов.

Благодаря внушительному размаху крыльев гусыня уже должна была набрать высоту в несколько сотен метров. Вдруг я почувствовал на затылке чье-то дыхание и рефлекторно опустил голову, после чего взглянул в небо. Черная точка, расправленные крылья – и больше ничего… Я снова попробовал издать тот звук и задрожал всем телом. Послышался незамедлительный ответ – резкий, словно удар хлыстом. Казалось, гусыня где-то близко, и я не смел двинуться с места. Едва дыша, я прислонился к берегу спиной и пошатнулся, как вдруг услышал шорох шагов на снегу – моя дикая гусыня. Она медленно приближалась к моей голове. Оледеневшая трава хрустела под ее перепончатыми лапами. Я находился всего в нескольких сантиметрах ниже и врос в берег как вкопанный…

По-прежнему не дыша, я поднял глаза, не двигая ни головой, ни телом, и тут же заметил крошечное облачко пара в морозном воздухе. Это она. Гусыня приблизилась еще чуть-чуть, и из полуоткрытого розово-оранжевого клюва вырвалось еще одно теплое облачко. Я рассмотрел мелкие зубы, позволяющие гусям лакомиться травой и являющиеся главным показателем их рациона: серый гусь питается свежей травой, которую находит на берегах прудов. До моей гусыни можно достать рукой.

Я чувствую, что она потеряна и сбита с толку. Она не должна быть тут одна. Наклонив голову, она ждет чего-то или кого-то. Вдруг гусыня взлетает и приземляется в двадцати метрах от меня. Я бесшумно приближаюсь, чтобы рассмотреть ее получше. Такое ощущение, будто она нарочно красуется в белом пейзаже и знает, что за ней наблюдают. Я издаю легкий звук, словно стремясь приручить птицу. Тихий призыв, подхваченный ветром, касается ее перьев. Она выпрямляется с полуоткрытым клювом и отвечает, будто к ней вернулась надежда. Теперь понятно, что она заблудилась. Я повторяю жужжащий свист. Гусыня снова отвечает – настойчивее. Тональность ее пения доказывает, что она ищет помощи в неизвестном мире. Кружащиеся снежинки походили на серый метеоритный дождь. Наши крики сливаются и пронзают белые небеса. Вдруг раздается оглушительный гомон: десять, двадцать, пятьдесят гусей являются из ниоткуда за потерявшейся бедняжкой!

Я прекрасно различаю мою гусыню в стае ее собратьев. Счастливая от внезапного воссоединения, она выпрямляется и кричит изо всех сил – эти радостные звуки отдаленно напоминают рев оленя в лесу. Остальные гуси издают непродолжительные позывы к общению. Они узнали друг друга по перекличке и весело восстановили всю группу в аррестском лесу. Похоже, место привала, в котором случайно оказалась наша потеряшка, устраивает большинство членов стаи. Ее ошибка обернулась оживленной встречей и появлением новой остановки на миграционном пути – в Арресте. Через какое-то время гусак с очень хриплым голосом объявляет об окончании отдыха, и стая снова отправляется на юг, готовясь преодолеть тысячи километров…

Если бы только я мог сесть на спину моей гусыни, полететь через весь мир, взглянуть на него сверху и познакомиться поближе с пернатыми друзьями! В тот декабрьский день я чувствовал себя одновременно счастливым и печальным: мне было горько от расставания, но я радовался, что услышал пение прекрасной заблудившейся гусыни. Этот звук откроет передо мной все двери и впечатлит детей охотников из бухты Соммы – настоящее сокровище для учащегося коллежа.

Розовый боярышник

Фестиваль птиц проходит в конце апреля и завершается конкурсом пения. Жан теперь редко заглядывает к нам. Между нами установилась некоторая подозрительность: он наблюдает за мной издалека, не расставаясь с извечными резиновыми сапогами. Я вижу его, когда он едет на велосипеде к Жан-Пьеру, местному фермеру. Этот мужчина пятидесяти лет с огромными ладонями и лицом, раскрасневшимся из-за жизни на свежем воздухе, – его лучший друг. Каждый день Жан навещает его и иногда запрыгивает в кабину трактора – новенького «Джона Дира».

Как-то само собой получилось, что в то же время я подружился с братом Жан-Пьера, который жил через три дома. Его лицо испещрено морщинами, словно кора старого дуба: Жильбер кажется мне плотником-поэтом, но больше всего он увлекается пчеловодством. Он искренне влюблен в природу и отличается даром прививать деревья, строить крошечные мельницы, которые он потом пристраивает в водах Аваласса, и деревянные кормушки для птиц. Для своих любимчиков он выбирает тополь, а для остальных – ель…

Его мастерская находится во дворе фермы Жан-Пьера, и там можно найти целый набор великолепных инструментов прошлого века. Сквозь огромные окна всегда льется свет. Каждый раз, когда я заглядываю к Жильберу, я застаю его за работой и останавливаюсь, чтобы насладиться запахом древесины. Мне нравится этот организованный беспорядок: подвешенные инструменты, запах свежего лака и центральный стол со следами ежедневного труда. Время от времени Жильбер дарит мне кормушку – естественно, из тополя. Но самое главное: он, словно старый мудрец, владеет многими тайнами и делится ключами к некоторым разгадкам.

В тот день он объяснял мне, почему нельзя использовать коловорот большого диаметра, когда проделываешь отверстие в кормушке. Каждой птице подходит определенный размер, и структура древесины также важна. Лазоревке больше по душе диаметр в двадцать шесть миллиметров и безупречно круглое отверстие. Горихвостка предпочитает более просторную кормушку с крупным овальным входом. Откуда он все это знает? Ответ всегда один: природа, созерцание и терпение. Жильбер немного похож на отшельника: он перемещается исключительно между своим домом, мастерской, ульями в саду и огородом у Аваласса. Весь этот рай – всего в нескольких метрах от него. Каждое время года, каждый сезон служит поводом узнать нечто новое и рассказать забавные случаи. Из урожая орехов получится вино, из яблок – сидр, из тыквы – суп, но лишь мед мог сравниться в его глазах с божественным нектаром. Жильберу известно, что я обожаю птиц и подражаю им, хотя из вежливости он никогда не просил меня пощебетать. Однажды он работал по дереву, как вдруг остановился и признался:

– Ты мне нравишься, ты хороший парень.

После чего вернулся к рубанку и, взмахнув рукой, стряхнул опилки с черешневой доски. Тогда мне показалось, что его слова подразумевали: «А вот Жан мне не нравится. Он всезнайка». Не знаю, откуда взялось это внезапное противопоставление, но я вдруг понял, что Жильбер отлично осведомлен о наших талантах.

В день поездки на конкурс он подарил мне один из самых прекрасных подарков. Пока мы ехали вдоль Аваласса по улице, на которой жили Жильбер и Жан-Пьер, на лобовое стекло посыпался дождь из розовых лепестков, как в японском фильме. Аллея, ведущая в сторону Абвиля, затянулась этим восхитительным цветом на целый километр. Мамины глаза искрились от счастья. Отец не понял, что происходит, но увидел в этом предзнаменование победы. Чтобы пожелать мне удачи, Жильбер привил ростки боярышника к деревьям вдоль всего ручья, там самым вызвав лавину из розовых лепестков, обрушившуюся на головы прохожих.

Тем вечером Моник и Жан-Пьер присутствовали в зале и болели за Жана. Жильбер остался в деревне и сварил себе на ужин шпинат и первые стебли ревеня. Природа не ждет, а урожай – тем более.

Конкурс проходил в «Отель де Франс». Я снова оказался самым юным участником. В тот год нас было больше – записалось около тридцати человек.

Организаторы выбрали обязательную для всех претендентов птицу – свиязь, что вызвало всеобщее одобрение у публики.

Все остальное хранилось в секрете. Каким птицам будут подражать конкурсанты? Эта тайна стала причиной небольшого спора между мной и Жаном. За пару недель до конкурса он признался, что изобразит пуночку и лутка – две совершенно неизвестных в наших краях птицы. Я же, по совету отца, не обмолвился ни словом, уверяя, что до сих пор не определился с выбором…