Текст книги "Птичьи певцы"

Автор книги: Джонни Расс

Соавторы: Жан Буко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Яйцами о столб

Каникулы закончились. В понедельник утром я ехал в поезде по направлению к коллежу с некоторым опасением, но страх быстро рассеялся. Все по-прежнему. Я поспрашивал троих одноклассников, как прошли выходные с наказанием, но напрасно. Они уклонились от ответа. В лучшем случае меня ждало расплывчатое «ничего особенного». В голове вертелись тысячи мыслей: чем они занимались? Кто за ними присматривал? Но я так ничего и не узнал. За ужином в компании всех учащихся интерната я попытал удачу снова, однако никто не разоткровенничался. Как обычно, после еды мы отправились к спортзалу и провели оставшиеся полчаса на свежем воздухе.

Я последовал за остальными. Вдруг все взгляды обратились на меня, и я оказался в кольце, сам того не заметив. Товарищи по комнате набросились на меня. Сначала – втроем, затем – впятером, вдесятером. Словно я дичь на растерзание. Бескрылая добыча, бьющаяся впустую. Стая ястребов схватила меня, как воробья, стиснула в когтях, и я ждал расправы.

Зачастую хищные птицы охотятся по одиночке, но в Южной Америке есть некоторые виды, например пустынный или мексиканский канюк, которые специализируются на стайной охоте. В группе от пяти до семи особей они парят над равнинами, готовясь поразить добычу, иногда превосходящую их в размерах. Птицы-загонщики сбивают животных с толку, после чего на них набрасываются птицы-палачи. Сокольники особенно дорожат этими канюками, поскольку могут отпускать несколько птиц одновременно, чтобы те отпугивали нежелательных животных. Вместе они гораздо эффективнее, и это отличает канюков от европейских видов: рано или поздно сокол попытается избавиться от соседа по жердочке, особенно если тот помельче. Коллективное запугивание, как правило, заканчивается потасовками среди хищных птиц.

Меня поволокли за ноги, повернули лицом к небу и растянули руки в разные стороны. Я чувствовал, что меня тащат к столбам на стадионе. Изо всех сил я вопил:

– Нет, только не это!

Эта кара называлась «яйцами о столб». Не знаю, сколько продлились мои мучения. Ребята работали слаженно, словно гребцы на галере, с разбега ударяя меня пахом о металлическую жердь. Раз за разом они оттаскивали меня на полметра, после чего резко ускорялись. Мое достоинство врезалось в безжалостно твердое железо. С каждым новым столкновением тело пронзала электрическая волна. Наказав меня таким образом множество раз, парни покружили меня вокруг лобного места, отчего у меня сперло дыхание, – на этом порешили, что хватит.

Гонады у птиц располагаются внутри тела. Иногда невозможно определить пол молодой особи, если у нее не имеется дополнительных опознавательных знаков вроде оперения, гребня или особого пения. Об этом свидетельствует известный случай реинтродукции пары бородачей в центральном французском массиве. Орнитологи недоумевали, почему пара не обзаводится потомством в новом ареале, и полагали, что особи бесплодны, но через пять лет выяснилось, что они отпустили двух самцов… У самок развивается исключительно левая часть половой системы, в то время как правая постепенно атрофируется. Самцы, как и самки, чувствительны к смене сезонов. В брачный период объем яичников самки может увеличиться в десять – двадцать, а семенники самца – в сто – триста раз.

Оставшись в одиночестве на стадионе, я потихоньку приходил в себя. С большим трудом поднялся по лестницам до спальни. Ночной смотритель проигнорировал меня, когда я шел мимо… Можно было кричать сколько угодно. Все выходные я жалел, что не разделил участь одноклассников, а они спланировали жестокую месть. На следующий день все закончилось: со мной общались как ни в чем не бывало, я снова стал частью общества. Поэтому сохранил историю с каплунированием втайне…

Соловей и император

В субботу днем мы устроили пышный обед дома. Как обычно, отец снова решил похвалиться перед друзьями и попытался выманить меня из комнаты:

– Джонни!.. Джонни!

Затем он прибегнул к другой стратегии, чтобы я все-таки спустился с жердочки:

– Джонни, дуй сюда, тут Мишель хочет у тебя кое-что спросить!

Я прекрасно знал, что у Мишеля нет ко мне никаких вопросов. Все попросту собрались потаращиться на чудного ребенка, умеющего разговаривать с птицами.

Запершись в комнате, я наотрез отказывался быть канарейкой или соловьем, которому китайский император приказывает петь в любое время суток. В тот раз меня упрашивали минут двадцать – на пять дольше, чем в прошлый. Наконец я тихонько выпорхнул из клетки и спустился, надеясь, что любопытный друг убрался восвояси и мне не придется изображать ученую птицу. Прокравшись по лестнице, я проскользнул к входной двери незамеченным… О нет, заперто на ключ!

Ловушка сработала – я попался. Состроив лоб рые глазки, отец умасливал меня и умалял пройти в гостиную, разыгрывая до смеха жалкую сценку с заупрямившимся сыном-подростком. Я сдался под его напором и приступил к привычному номеру: кулики, утки, воробьинообразные… Из уважения к публике я был вежлив и любезен. Мне ничего не оставалось, кроме как участвовать в спектакле.

Одно и то же из раза в раз. Каждые две недели я пою на потеху друзьям Рассов, заняв место где-то между запеченным фазаном и десертом «Плавающий остров». Отец воображает себя ведущим на сцене и объявляет птиц по списку. Дом превращается в карикатурное кабаре, где собрались папашины приятели – преимущественно охотники. Сарафанное радио работает бесперебойно: все больше народу приходит к нам в гости, чтобы поглядеть на мальчика-птицу.

Как только заканчивается спектакль, я, опустошенный, покидаю сцену. Не сажусь за стол. В те годы выдалось мало суббот, когда я мог спокойно и беззаботно пообедать. Я стал марионеткой, заводным соловьем, которого отец выставлял на потеху друзьям, капля за каплей омрачая мое некогда счастливое детство.

После выпускных экзаменов и поступления в лицей я подал последнюю заявку на конкурс Фестиваля птиц в категории до шестнадцати лет, намереваясь продемонстрировать новую технику свиста, отчасти позаимствованную у Зорро. Свист без пальцев позволил мне добиться небывало высоких нот.

В тот раз я отвязался по полной. В программе палевой жаворонок, зяблик и черный дрозд. Я опередил отца, отправив заполненную анкету до того, как он все решит за меня. В списке не фигурировало ни одной птицы из бухты Соммы, так что местные остались с носом.

Что касается Жана, то он уже перебрался через возрастной рубеж и отныне должен был выступать исключительно в общем зачете. Ему исполнилось шестнадцать, поэтому он впервые подавал заявку на конкурс, нацеливаясь на главный приз.

Жан изменился и внешне: по-прежнему неуклюжий, он невероятно вымахал, а над губами уже пробивался пушок. Стоило нам пересечься, как он непременно прочищал горло. Что-то с ним приключилось, и он это скрывал – я чувствовал. Жан изо всех сил избегал меня, практически не разговаривал, причем ни с кем, словно пытался как можно меньше общаться с людьми, чтобы сохранить свою новую тайну.

В юношеском зачете того года нас было восемь участников, а в общем конкурсе – двенадцать. Директор поделился, что они с трудом нашли кандидатов, поскольку мы с Жаном подняли планку слишком высоко: новички боялись выставить себя на смех… Не хотелось, чтобы сцена принадлежала исключительно Жану и Джонни.

Дени Шейсу, извечный ведущий, открыл конкурс. Я выступал пятым. Добившись необыкновенной виртуозности, я осмелился на несколько рискованных высоких трелей, подражая полевому жаворонку, но чуть сорвался, поскольку не освоил до конца новую технику. Свист при помощи пальцев получается куда точнее. Однако я увидел в этом новшестве безграничный потенциал – большую свободу и необыкновенную скорость. Теперь я мог притронуться к интонациям самых крошечных воробьинообразных и уже воображал себя в роли черноголовой славки, пеночки-теньковки и лесной завирушки. Публика поразилась новой программе.

Жан выступал десятым. По вздутым венам на его шее было видно, насколько он напряжен. Он не переставал сглатывать и казался больным. Встав у микрофона, он приступил к подражанию неизвестному, но легендарному пернатому, замахнувшись на Грааль всех орнитологов из плавней – шуструю и пугливую птицу, которую мы зовем варакушкой, но никогда не видим. Выбрав ее, Жан стремился сыскать высшее признание природоведов, присутствующих на фестивале: Ги Жарри, Жана Дорста и Филиппа Каруэтта. Жан всегда сияет, когда оказывается бок о бок со знаменитостями орнитологии.

Трель варакушки звучала слегка неказисто, пресно, словно черновик без должного объема, и походила больше на чириканье отчаявшейся ласточки. Жан вообразил, будто прячется в тростнике: он вытягивал голову, демонстрировал голубую манишку, но при малейшем взгляде в его сторону отворачивался, сгибался, стоя на своих длиннющих ногах, а в конце чуть смазал финальную птичью мелодию. Чем дольше длилось выступление, тем сильнее он походил на варакушку: она, как и сам Жан, отличается особой хрупкостью, неловкостью, живет в тени, перемещается на тоненьких вытянутых ножках, но гордо раздувает ослепительно-голубую грудку.

В тот вечер публика оказалась скупой и никак не отреагировала… поскольку никто из них никогда не слышал варакушек. Повисла гробовая тишина, словно все смутились после скрупулезного выступления, которое спутали с позором. Растерявшись, Жан отошел от микрофона и потупил взгляд, как вдруг кто-то закричал:

– Браво!

Звонкий голос разбил свинцовую тишину, пытаясь сказать: «Вы ничего не поняли!» Он принадлежал Ги Жарри. Одного доброго слова от великого специалиста хватило, чтобы Жан забыл о безмолвной публике и улыбнулся похвале накануне своего семнадцатилетия в компании варакушки в камышах, чье пение он мастерски сымитировал.

Своим выступлением Жан натолкнул всех нас на размышления о птичьем пении и любви, восхищении перед пернатыми, а также о роли зрителей в судьбе подражателей. Неужели мы должны изображать исключительно приятный слуху щебет, или же нам позволено имитировать даже самые непривлекательные интонации? Ведь дисгармония и диссонанс допускаются в великих музыкальных произведениях. Птицы не являются исключением из правил: скрипучий крик серой цапли или белоголового сипа звучит наравне с виртуозными трелями южного соловья или черного дрозда.

Тем апрельским вечером Жан напомнил нам об этом противопоставлении и заявил, что вкус, эстетическое удовольствие и потребность понравиться не должны сбивать нас с истинного пути. Пение птиц искренне и в диссонансах.

Во втором раунде я вернулся к царю садов и парков, к циклическим мелодиям и извечному припеву, отличающемуся быстрыми, продолжительными крещендо и диминуэндо. Самец зяблика – одна из самых музыкальных птиц на свете. Его стремительную, громкую и виртуозную интонацию узнает любой. Никто не может ему подражать: ни Зорро, ни Жан, ни кто бы то ни было еще. Я первый, кто осмелился пройти по его следам.

Выступление состояло из двух беглых мелодий: первая рвалась в верхний регистр, а вторая спускалась в низкие, словно электрические разряды, нотки. Как если бы эта птаха весом всего в двадцать граммов задержала дыхание слишком долго в своих раздутых крошечных легких. Переход от одной мелодии к другой – довольно деликатный момент, но я справился, чего нельзя сказать о финале, который каждый раз звучал на новый лад. Я просто не мог запомнить те самые чертовы ноты.

Окончание фразы зяблика озадачило многих орнитологов, и лишь недавно на эту тайну был пролит свет. Зябликам свойственен особенный, обусловленный территорией акцент, который меняется в зависимости от региона, где родилась птица. Именно он и вершит мелодию. Существует огромная разница между пением зябликов с севера Франции и юга. Я полагаю, что она сказалась на финале моего выступления и вызвала некоторые сомнения. Однако публика пришла мне на помощь: услышав виртуозные трели, зрители поразились силе моего голоса и прервали мелодию бурными овациями.

Настала очередь Жана: вопреки своей привычке он поставил крик серебристой чайки не третьим, а вторым в списке. Слегка дрожа, он подошел к микрофону, раскинул руки и издал первый фирменный крик. Однако ожидаемая публикой нота разбилась, словно стекло. В кристально чистый звук угодили песчинки, скребущиеся где-то в глубине горла Жана. Он отвернулся и спрятал глаза. Я успел поймать его взгляд и заметить навернувшиеся слезы. Он предпринял вторую попытку. Раздался более звучный, волевой крик. Казалось, что те песчинки растворились под натиском энергичного усилия, но они все равно таились где-то там. Жан болен, его голос охрип, а былой блеск погас… Характерное для сигнала к общению мяуканье еще как-то поддерживало иллюзию, но стало ясно: галдеж чаек по пути из школы домой остался лишь в воспоминаниях об утраченном детстве. Жан решил положить конец собственным страданиям и побрел со сцены, взглядом вымаливая прощения у зрителей. А те радовались, что им снова показали серебристую чайку, и разразились бурными аплодисментами, даже не подозревая о трагедии, разыгравшейся за кулисами.

Дожидаясь последнего раунда, Жан сел рядом со мной. Он пытался что-то мне сказать, жестикулируя руками, но я ничего не понял. Едва слышно он прошептал мне на ухо:

– Я больше так не могу! Все кончено!

Я ответил:

– Да нет, зрители довольны!

Он тут же перебил меня:

– Ты не понял, у меня ломается голос. Считай, линька. Это конец!

В тот момент мир нашего детства, населенный чайками, парящими, словно воздушные змеи, в раю между бухтой Соммы и Авалассом, разбился вдребезги и исчез из больших голубых глаз Жана. Он оплакивал падение, прервавшее восхитительный полет. Мне хотелось сказать ему, что это пустяки, все будет хорошо, вернется как было, но он отчаянно цеплялся за свой детский голос, боролся с ветрами и волнами, пытаясь удержать то, чего уже не существовало, и часами тренировался, обезумев от мысли, что потеряет свою птицу – свою жизнь и воображаемое будущее.

Третий раунд. Изнуренный, измученный Жан опустил голову и уставился на край деревянного пола сцены, словно пытаясь спрятаться в собственных мыслях.

Десятый номер уже объявили, но Жан не отреагировал. Ведущий позвал его еще раз, и мне пришлось ткнуть Жана локтем, чтобы тот вышел из ступора.

Он поднял голову и машинально, как приговоренный, побрел навстречу своей судьбе. Мучительная сцена. Жан у микрофона, цепляется за него и кричит из последних сил.

Протяжная, бесконечная нота привела публику в ужас. Раздалась древняя песнь, изливающая тоску и разрывающая раскаленное горло Жана. Из теней и мрака апрельской ночи он выл в дремучем лесу. Я узнал в нем сов, кричащих поздно вечером в долине, где мы провели детство. Чудо. Я никогда не слышал ничего подобного: Жан исполнил сверхъестественное вибрато. Серая неясыть ворвалась в конкурс на бесшумных крыльях и искала добычу. Услышав ночной призыв, долгий и тягучий, публика замерла: песня казалась настолько настоящей, что каждый боялся когтей хищника.

Вопреки жестокой ломке голоса Жан сумел возродиться из пепла серебристой чайки и погрузил зрителей в царство ночи. Наблюдая за его телом и дыханием, я заметил, что он поет не на выдохе, а на вдохе. Перед каждым плачем он полностью опустошает легкие, после чего с силой втягивает струю воздуха и издает очередной крик. Его живот и грудная клетка впали, и Жан превратился в полную противоположность чайке. Он изменился до неузнаваемости, а вместе с ним – все его птицы.

Линька

Поиски пасхальных яиц в саду относятся к незабываемым, пусть и кратким моментам детских радостей. Я же испытываю невообразимый восторг, когда обнаруживаю на земле птичьи перья. Иногда среди них можно найти длинные маховые перья, без которых не обойтись в полете. Порой попадаются рулевые перья из хвоста, помогающие направлять и поворачивать, или кроющие, которые, словно черепица, покрывают всю птицу. Вообразив себя детективом, я пытаюсь понять, какой птахе принадлежит та или иная находка. В конце зимы особи аккуратно сбрасывают невероятное количество белого пуха, который обеспечивает им теплоизоляцию. Больше всего ценятся разноцветные перья, но птицы избавляются от них лишь к завершению периода размножения.

Линька необходима для обновления перьев, поврежденных по разным причинам: из-за старения, попадания воды или происшествий в полете. Если задаться целью и собирать один экземпляр за другим в коллекцию, то становится ясно: некоторые находки могут обогатить сокровищницу. Например, когда натыкаешься у обочины на раздавленную сову или синицу, наполовину обглоданную ястребом.

Перо в оперении – это камень в конструкции собора. Основной элемент, который при сочетании с остальными гарантирует безграничные возможности. В одном пере кроется гений природы. Взглянув на него, можно прийти в изумление: легкое, прочное, пестрое, переливчатое, непромокаемое… Мягкое по направлению к струе воздуха и жесткое у очина. Если зажать его между большим и указательным пальцами, подержать опахалом вниз или сильно дунуть, оно откроется и продемонстрирует цикличную архитектуру из сотен бородок и крючочков, которые цепляются друг за друга и множат собственное единство.

В центре оперения можно найти тонкие перья без крючочков. Они называются пуховыми и походят больше на шерсть: как кошачьи усы, они постоянно сообщают птице информацию о размахе крыльев и положении тела в окружающей среде. Помню, на ферме Моник сжигала остатки куриного пуха на газовой горелке, и едкий запах часами витал на кухне, внезапно напоминая всем нам о первобытных временах и общем происхождении живых существ. Как кератин, который относится к фибриллярным белкам и входит в состав, например, человеческих волос или львиных когтей, может формировать настолько многочисленные и разноцветные ткани, наделенные различными функциями?

Птичье перо является также ахиллесовой пятой. Малейшее повреждение может привести к гибели. Если кайра выпачкается в отходах какого-нибудь судна, то ее жизни угрожает огромная опасность…

Если вам вдруг попалось перо молодой особи, то вы тут же представляете себе взрослеющую птицу, постепенно избавляющуюся от юношеского оперения.

Кроме того, линька показывает партнеру, что особь достигла половой зрелости. Существуют птицы, которые сохраняют нейтральное оперение, пока не вырастут: взрослые особи не проявляют к ним интереса, что бережет их от агрессивного и сексуализированного насилия в юношестве.

С годами начинают появляться перья зрелой птицы, а вместе с этим меняются и взаимоотношения пернатых. Например, в случае серебристой чайки, когда юная особь покидает гнездо, ей требуется четыре года и шесть линек, чтобы одеться во взрослое оперение.

У самцов, как правило, более переливчатая ливрея, чем у самок, в чьи главные обязанности входит высиживание яиц. Приступив к этому занятию, они становятся легкой добычей, если не спрячутся за неприметным оперением, которое служит им камуфляжем.

У плавунчиков с севера самки отличаются ярким оперением, потому что они предоставляют высиживание и воспитание птенцов самцам, как только снесут яйца. Природа демонстрирует нам, насколько по-разному адаптируются и ведут себя ее создания.

* * *

Я тоже полинял. Даже не припомню, когда именно. Коварные перемены поджидали меня, словно прилив в туманной бухте, – незаметно, хитро, неотвратимо. После нескольких предзнаменований наступило неизбежное. Пушок вокруг губ потемнел, на чахлой груди появились волосы. Это нормально, говорил доктор. Обычное дело. Но птицы покинули мой голос и отправились в миграцию, из которой не собирались возвращаться. Гормональная буря…

На мне не выросло ярких перьев, сложившихся в яркий зеркальный узор… Я не хотел становиться мужчиной так скоро и боролся со временем, пытаясь защитить горло и пернатых, с которыми не желал расставаться. Однако тестостерон делал свое дело: высокие нотки тонули в смехотворном скрежете. Если кто-то замечал это, я незамедлительно чувствовал себя навеки опозоренным. Я пробовал освоить другие техники свиста, но ничего не выходило…

А потом, сам не зная как, я нашел решение: использовать поток воздуха в обратную сторону. Вместо того чтобы петь на выдохе, я брал ноты на вдохе, что позволило мне спуститься на одну октаву при трении голосовых связок. Оказалось, что все крики, рождающиеся на выдохе, получаются и на вдохе. Нужно порядочно напрячься, чтобы не закашляться, поскольку резкая струя воздуха, ворвавшаяся в рот за звуком, способна спровоцировать раздражение. Пение получилось почти таким же, как прежде, но менее громким, – сила выдоха все-таки ощутимее вдоха.

Я даже смог улучшить некоторые звуки вроде уханья серой неясыти или воркования обыкновенной горлицы при помощи тремоло, вибрируя основанием языка. Коллекция птичьего пения расширялась. Что же до коллекции перьев, я обнаружил ее дома незадолго до переезда… и озадачился, какому орнитологу-любителю можно ее подарить. Однако, открыв коробку, вместо сотни видов пернатых я застал лишь один-единственный – жука-кожееда. Насекомое, питающееся продуктами эпидермиса, превратило мое сокровище в пыль…