Текст книги "Птичьи певцы"

Автор книги: Джонни Расс

Соавторы: Жан Буко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Конкурс

На полученном приглашении было написано: «„Отель де Франс“, 18:30».

Большая гостиница, маленький зал, набитый людьми. Кажется, я слышу чирка-свистунка – конкуренты собрались. Одни мужчины, чаще всего без сопровождающих. Я присел, и все уставились на меня, после чего один из участников прокричал большим улитом соседу, а другой попытался изобразить свиязь. Удивительно, я одновременно напуган и полон восхищения. Там были отец с сыном, мальчик выглядел чуть старше меня, а также морские рыбаки из Ле-Кротуа. Их кожа настолько потемнела от апрельского солнца, что я боюсь представить, сколько часов они проводят в бухте бок о бок с птицами. Я не понимаю ни слова из того, что они говорят на беглом пикардийском: все наименования пернатых звучат на этом наречии, исключенном из моих ученых книг. Я слышу слова вроде «пняр», «ринган» и даже «танерос» – пикардийские названия шилохвости, пеганки и крачки – судя по имитации, пестроносой.

Мужчина рядом со мной – бледный, похожий на гробовщика из «Счастливчика Люка». Крючковатый нос, беглые глаза – может, хищная птица? Нет, больше смахивает на ворона. Да, точно, ворон, наблюдающий за округой. Вдруг с ним заговорила жена, и он превратился в раздраженную галку.

И вот явился Зорро. Он вошел, громко хлопнув дверью. Взглядом бледно-опаловых глаз оценил собравшихся. Ситуация изменилась. В этом году, по его словам, выиграет он.

– Вас-то мы и ждали, – воскликнул дуэт организаторов, который тут же перешел к перечислению правил.

Три раунда на сцене по минуте на каждую заявленную участниками имитацию. Мы кинули жребий: девятнадцать кандидатов, девятнадцать бумажек. Все вытянули по одной. Мне достался пятый номер, а Зорро – первый. Ему и начинать. Тут его взгляд помрачнел: открытие птичьего бала не входило в его планы.

Нужно выбрать, в каком порядке представить птиц. Если выберу чайку первой, то сразу же произведу сильное впечатление, но затем не смогу повлиять на допущенные ошибки… Пожалуй, чайкой надо закончить. Последний звук… Необходимо поразить жюри в финале… Но я сильно рискую, в случае если устану! Может, поставить чайку второй. Да, ровно так: большая синица, серебристая чайка и большой кроншнеп.

Едва только я произнес «серебристая чайка», как все взгляды обратились на меня. Зорро крикнул, словно до ужаса охрипшая чайка:

– Ш’рыбы ш’нет, ш’рыбы ш’нет!

Шуточка для моряков. Все, кроме меня, расхохотались.

Мой молчаливый сосед доволен: ему достался девятнадцатый номер.

– Ваши птицы? – поинтересовалась организаторша Сандрина.

– Черная ворона, галка и грач.

Внутри я ликую, поскольку верно угадал этих пернатых в мужчине. Внезапно мой сосед разговорился и поведал, что в прошлом году ему выпало выступать первым. Когда он начал с галки, весь зал рассмеялся, и эта реакция наверняка повлияла на мнение жюри. Однако теперь он стоит последним – и так лучше всего.

Во время обеда царила немного странная атмосфера. Каждый кандидат пытался пообщаться с конкурентом и выпытать, каким птицам тот будет подражать на сцене. В зависимости от качества имитации у окружающих все сжималось внутри или, наоборот, расслаблялось. Чем ближе мы оказывались к совершенству, тем медленнее стучали вилки о тарелки. Зорро попытал удачу и попросил меня крикнуть чайкой, но я отказался. Один из жителей Ле-Кротуа пришел на выручку и свистнул. Чайка-малышка. Очень красиво. Спасибо.

Все направились к кинотеатру «Понтьё». Перед главным входом уже столпились люди. Мы воспользовались крохотной дверцей за сценой – вход для птиц.

Вечер фестиваля делился на две части: сначала демонстрация фрагментов из кино и отмеченных призами фотографий, затем – конкурс птичьего пения, после которого нас ждали антракт, объявление результатов и показ фильма-лауреата.

Ведущим вечера был журналист Дени Шейсу. Когда все разместились по ложам, объявили членов жюри: представитель из Федерации охотников, представитель из Ассоциации охотников бухты Соммы, директор Дома птиц, два ученика старших классов, два кинематографиста фильмов о животных и единственный орнитолог – Филипп Каруэтт из парка Маркантер. Члены жюри пожали руки некоторым конкурсантам. Они знакомы. Неужели результат предопределен?

Я рассматриваю публику через небольшую дыру в пыльном занавесе табачного цвета. За несколько минут передо мной собрались восемьсот пятьдесят человек. Ведущий просит зрителей не аплодировать во время выступлений, чтобы не мешать жюри принять решение.

Конкурс начинается. Зорро выходит на сцену, толпа шумно его приветствует. Он тут же приступает к щебету певчего дрозда. Необыкновенная мощь. Интонация не идеальная, но все поражены напором звука. Зорро прекрасно соблюдает повторы в пении дрозда: он выбрал не самые сложные мотивы, но с такой техникой свиста трудно соперничать.

Следующий конкурсант – свиязь, кулик-сорока, а в финале – большой кроншнеп. Мне повезло. Прямо перед моим выступлением житель городка Сен-Валери-сюр-Сомм, уроженец бухты, подражает кроншнепу довольно неплохо. Сам того не ведая, он подает мне нужную ноту. Словно получив эстафетную палочку, я выбегаю на сцену и думаю только о том, как воспроизвести эту тональность, не потерять ее, задать ей необходимый темп. Вдох – и вперед. Знаю, я засвистел слишком быстро, но с нужной ноты: послышалась трель, заветное «у», а в конце – «корлюу-шруппфф». Ай, очень близко к микрофону. С призвуком. Выдохшись, я умолк. Тишина. Долгая пауза. Послышались аплодисменты. Не глядя на публику, я убежал со сцены.

За кулисами я столкнулся со своим коллегой-галкой. Он так волновался, что на его бледном лице дрожали губы. Ему нужно приготовиться к настоящей битве: врановые должны атаковать изнутри. Выступает семнадцатый кандидат, близится его очередь.

Из зала доносится смех. Кто-то из имитаторов сорвался… Он пытался изобразить кулика-сороку, но раздался лишь мучительный призыв. Три минуты подряд бедняга не мог выдать ничего, кроме «ки-пиш-ки-пиш-ки-пиш!». Конкурсант растерялся, словно птенец кулика, еще не избавившийся от белого воротничка и блуждающий в опасной морской дымке с закатом лета. Заблудившаяся птица, заблудившийся человек и одинокий крик в надежде на отклик, способный прервать полет. Публика зааплодировала, чтобы положить конец его страданиям, но конкурсант не остановился и продолжил нести свой крест… Ведущий выбежал ему на помощь и прервал пытку, но в зале не умолкал смех.

Господин Галка вышел на сцену. Он выступал последним с имитацией черной вороны. Как только он приблизился к микрофону, ведущий объявил птицу, и публика расхохоталась. Он это нарочно, с таким характерным силуэтом? Или прошлогоднее выступление не забылось? Я наблюдал из-за кулис. Мужчина издал «кар-кар-кар» – типичное карканье для обозначения территории. Неплохо! Пожалуй, ему не хватает капельки металла в голосе. Он продолжил криком «кра-кра», раздающимся в тот момент, когда две птицы устанавливают визуальный контакт, но сорвался на флейтовый звук журавля, что гораздо ниже. В финале он вложил оставшиеся силы в грубый вопль вспыльчивой вороны, отважно бросившейся на канюка или другую хищную птицу, посмевшую залететь на ее территорию. Великолепная палитра криков черной вороны, которой не хватает, пожалуй, лишь сигнала к установлению контакта на ближайшем расстоянии, а самое главное – сложного заигрывающего крика, изданного самцом вблизи партнерши: прижав кончик клюва к груди и закрыв глаза, он издает краткий звенящий выкрик – это его отличительная черта, – после чего открывает глаза.

Начался второй раунд. Вскоре настала моя очередь. Стоя перед микрофоном, я различал обращенные ко мне лица в публике. Главное – быть поаккуратнее с микрофоном. Он довольно удачно передает тихое пение, но при громких криках превращается в худшего врага. Несколько участников уже столкнулись с этим, и в мгновение ока их качественные имитации обернулись катастрофой. Ай! Предыдущий конкурсант зафиксировал микрофон слишком высоко, я не могу дотянуться. Ладно. Я выпрямляюсь, вытягиваю голову, словно птица, пытающаяся достать клювом до самой верхней ветви, и своим детским голосом издаю первое «кьаау» – желание серебристой чайки установить контакт. Не слишком громко.

В ту же секунду зал замер. Я издал более насыщенный «кьаау». Все остолбенели. Третий крик, четвертый – во все более ускоряющемся темпе. Зрители застыли, по ним пробежала едва ощутимая дрожь – нечто, слившееся в окрыляющую меня гармонию. Я продолжал сигналами к коммуникации: «кьаау-кьаау», а затем издал более пронзительный звук, характерный для самок. Тело склонилось, руки раскинулись в стороны. Без малейших усилий череда криков ускорила движения корпуса.

– Кьаау, кьаау, ха-га-га, ха-га-га…

Больше никакой нужды в микрофоне. Я превратился в летящую чайку. Я парил, широко распахнув руки, край сцены стал скалистым обрывом. Вдруг у меня перехватило дыхание и пришлось резко остановиться: я забыл набрать воздуха.

Раздались громкие аплодисменты и возгласы публики. Восемьсот пятьдесят зрителей хлопали в унисон. Я видел улыбки на лицах членов жюри, сидевших в первом ряду. Некоторые что-то записывали, другие рукоплескали. В тот момент я навсегда обратился в серебристую чайку с Фестиваля птиц.

Я ушел со сцены, немного раздосадованный тем, что не успел продемонстрировать мольбы птенцов, эти пронзительные флейтовые крики, а также сигналы тревоги взрослых особей при приближающейся опасности, после которых птенцы замирают в гнездах, словно в игре «Раз, два, три – замри!», пока угроза не исчезнет. За кулисами другие конкурсанты как-то странно на меня поглядывали.

Многие из них показали мне большой палец вверх, и я улыбнулся в ответ. Даже господин Галка, который вышел победителем из битвы с птицами мрака. Он улыбнулся и что-то нашептал мне на ухо, но я не разобрал ни слова. Наверное, хвалил. Каменная плита дала трещину, и лишь Зорро неприятно на меня посматривал. Я опустил глаза.

Затем все произошло очень быстро. В третьем раунде я запорол пение большой синицы. Моя техника свиста требовала полного расслабления. При малейшем зажиме триоль застревала между зубов, губы разжимались, язык обмякал, и щебет превращался в неумелое шипение. В то же время, учитывая, кто сидел в жюри, я не думал, что даже самое идеальное подражание синице впечатлило бы их. В будущем при таком составе придется особенно поработать над подражанием птицам, типичным для бухты Соммы: большим улитам и травникам, но не фифи. Свиязи и шилохвости, но не лебеди-шипуны.

Господин Галка, как и было заявлено, закончил галкой. Публика снова снисходительно посмеялась, после чего наступил антракт. Мы с родителями договорились встретиться в фойе, но там было не протолкнуться. Зрители набрасывались на меня, словно стая северных олуш на косяк сельди:

– Сколько тебе лет?

– Ты ведь из Арреста?

– А других чаек умеешь изображать?

Люди рассматривали меня с головы до ног. Добравшись наконец до родителей, я обнаружил, что их тоже обступила толпа. Они ничего не понимали. Однако все было ясно: я произвел неизгладимое впечатление!

После антракта победитель прошлого года Элиос, который также заседал в жюри, представил нам номер из своего парижского спектакля. Вырядившись Робином Гудом, он вышел на сцену в фетровой шляпе с длинными фазаньими перьями. Он свистел просто очаровательно. Выступление было посвящено весне. Элиос подражал пению крошечных птиц: воображаемые существа оживали в его выступлении – настолько умело он жонглировал звуками. Папагено и Робин Гуд в одном лице, Элиос превосходил обыкновенного имитатора птиц и увлекал публику своей историей. В конце появляется солнце, скрывающееся за силуэтами стаи кукушек, возвещающих наступление нового дня. Все будто во сне… В тот вечер я понял, что птичье пение способно поведать историю, и этот урок оставил неизгладимый след в моей душе.

Барабанная дробь…

– Члены жюри подвели итоги! – воскликнул Дени Шейсу, появившись в свете софитов.

Третье место занял рыбак из Ле-Кротуа, который восхитительно подражал кроншнепу (он также пытался кричать серебристой чайкой, но в тот вечер это было не самым лучшим решением), а на втором оказался… я! Второму лучшему имитатору среди девятнадцати участников всего одиннадцать лет! Также я выиграл приз для конкурсантов младше шестнадцати и кругленькую сумму в три тысячи франков. Я не верил в произошедшее.

Зорро занял первое место и выиграл путешествие на двоих в национальный парк Сенегала Джудж. Он выхватил микрофон из рук ведущего и не умолкал в течение получаса. Словно дрозд, объевшийся перезрелым виноградом, он затянул удивительный монолог, который перешел в подражание всем птицам бухты. Конечно, он перепутал крики малого зуйка и галстучника, но это неважно. Он вернулся к номеру с чайкой, которая кружит над илистым побережьем и жалуется на нехватку рыбы, воспроизведя тем самым шутку, разыгранную до жребия. После целой вереницы довольно сальных подражаний птичьему пению он блестяще доказал, что мелодия певчего дрозда сводится в общем и целом к «ч’жо-ч’па, ч’жо-ч’па». Зал разразился хохотом. Но не мои родители. Зорро закончил выступление имитацией поезда из бухты Соммы и свистка вагоновожатого с вокзала в Нуаель-сюр-Мере.

После этого перформанса выступления Зорро станут кульминацией Фестиваля птиц в течение целых десяти лет. Однажды довольно посредственные участники одержат верх над ним, и тогда Зорро заявит, что больше не примет участия в конкурсе до конца своей жизни. Однако местная публика, не обратив внимания на тройку победителей, будет с нетерпением ждать выступления Зорро из бухты Соммы. Тот распробует вина разных сортов, поданные в антракте. Перерыва хватит на то, чтобы прилично захмелеть… Реакции супрефекта и неподготовленных представителей власти не придется долго ждать. Особенно в тот год, когда у Зорро отберут права и он придет к префекту требовать их обратно, изображая кудахтанье курицы. Вот оно, птичье пение. С одной стороны, поэтический воображаемый мир Элиоса, с другой – живые истории людей из сельской местности. Мелодии могут вызвать смех, мгновенно переходящий в слезы. В тот вечер я встретил своих первых учителей.

На следующий после конкурса день я отправился к старику Рассу, чтобы поблагодарить. Номер «Пикардийского вестника» уже лежал на его столе, открытый на статье о конкурсе. Он поразился трем тысячам франков.

– Я говорил тебе, что Зорро силен, но в Африку он никогда не поедет!

Одаренный ребенок

Традиционный воскресный обед проходил, как правило, у бабушки с дедушкой. Закуски в гостиной при включенном телевизоре, все общаются и восклицают по разным поводам. Одни – из-за недавно разразившейся бури и наступления морозов, другие обсуждают недавнюю кончину двоюродного деда или дальнего родственника. Разговоры сплетаются, наслаиваются друг на друга, по каналу «Антенна 2» с привычной заставки начинаются новости, все изредка поглядывают в сторону экрана, но ждут лишь одного – прогноза погоды и его ведущую Натали Риуэ. Время от времени их внимание привлекает событие поважнее: бабушка краем уха ловит речь диктора о рухнувшей стене, символизирующей воссоединение двух блоков. Многозначительная картинка. Дедушка прислушивается к спортивным новостям, восхваляющим сборную по регби и Сержа Бланко.

Время метеопрогноза с его непредсказуемыми итогами. Выпуск предваряется небольшим репортажем под названием «Мгновения погоды» – нечто вроде воскресной импровизации, посвященной в тот день теме весны.

В момент, когда любимица всех французов Натали Риуэ произносит имя Жана Фуко, мое сердце замирает, потому что фамилия похожа на Буко. С секунду мне кажется, будто Мяукальщик вот-вот появится на экране в гостиной. Ведущая передает прогноз, и все прилипают к телевизору, наблюдая за движениями антициклона с Азорских островов – экзотического места. Никто не подозревает ни о значении, ни о происхождении этого названия. Результат: пока что ночью заморозков не предвидится, температуры останутся весенними. Ведущая со всей серьезностью обещает яркое солнце, прежде чем объявить о репортаже недели с Жаном Фуко. Она повторяет: «Жан Фуко, ребенок, способный разговаривать с птицами».

Репортаж начался, и я едва не упал в обморок… Жан! Мы же виделись накануне, а он и словом не обмолвился. Теперь его лицо на экране телевизора в гостиной у бабушки и дедушки, во время воскресного обеда! Никаких сомнений: крупный план, Жан с микрофоном – это он собственной персоной. Стоит у пруда, раскинув руки, и кричит чайкой. Домочадцы остолбенели на несколько минут, и вдруг мой младший брат воскликнул, подпрыгнув на диване:

– Жан в телевизоре! Жан в телевизоре!

Мы стали свидетелями настоящего спектакля. Одиннадцатилетний голубоглазый Жан ни капли не стеснялся камеры: он говорил свободно, демонстрируя поразительную эрудицию, улыбался и потрясающе подражал чайке. Натали Риуэ заключила словами: «Вот это талант! У меня нет слов».

Очарованные бабушка с дедушкой наконец увидели этого одаренного ребенка. Когда отец рассказал всю историю, они признали: большая честь, что человек из телевизора общается с нашей семьей. Отец, учащиеся школы в Арресте, моя семья – все поддались чарам этого мальчика, обладающего невероятным талантом разговаривать с птицами.

После воскресного обеда я решил побродить в одиночестве на природе и улизнул в подлесок в ста метрах от дома. То ли по наитию, то ли под впечатлением от откровения дня я медленно сунул указательный и средний пальцы в рот, оставив между ними пространство для воздуха и соорудив тем самым своеобразный мундштук. Язык лег под кончики пальцев – все произошло само по себе. В ту же секунду я добился низкой вибрации и ноты – безусловно, с излишним воздушным призвуком, но с яркой интонацией. Она раздалась как обещание других мелодий в будущем. В том лесу, где я изливал свой страх, что все опоры детства рухнули, и свое отчаяние от вида родителей, очарованных другой птицей, наметилась новая тропинка.

Решено. С тех пор я каждый день буду приходить тренироваться под ветвями высоких дубов. Я добьюсь свиста небывалой виртуозности. Он вернет мне отцовскую любовь.

Два ребенка

На следующий день Жан топтался на пороге нашего дома с некоторой долей скромности, делая вид, что ничего не произошло. Он пришел к отцу за советом по подражанию самцу свиязи. Я сразу почувствовал, что члены моей семьи мгновенно преобразились: они суетились и жеманничали, словно в скверной театральной постановке. Со всех сторон слышалось: «Спасибо, Жан!» или «Да, Жан!» Имя Жан завершало каждую реплику… Я удивился, насколько телевидение повлияло на мою семью: ведь сам Жан ни капельки не изменился, но все вокруг перевоплотились, стоило ему только появиться на экране. Разыгрался целый спектакль: в семь часов вечера родители предложили всем пирожные Мадлен и фруктовый сок. Семья собралась на кухне и рассматривала Жана с головы до ног. Даже отец не выдержал и выдал вопросительное «ну так что?» в ожидании подробностей о телесъемках. Но ничего не вышло. Жан пришел с конкретной просьбой:

– Хочу научиться подражать самцу свиязи.

Я был поражен откровенностью и прямотой этого ответа. Гордыня не проникла в душу Жана. Сидя на лестнице неподвижно, я улыбнулся. Свиязь одним взмахом крыла отмахнулась от всей истории с телевидением. Имитация пения оказалась настолько важнее и насущнее для Жана, что беседа с Натали Риуэ выглядела пустяком. В ту секунду я начал понимать, что он за птица, и решил спуститься на несколько ступенек, чтобы лучше расслышать новый урок о прекрасном селезне, чей свист отличает необыкновенная прозрачность: очень звонкие и высокие «у-у-иии-ооо». Это пение Севера, вибрирующее в период великой зимней миграции. Занятие по большей части было посвящено финальной протяжной ноте, то есть удерживанию высоты. Жан по-прежнему свистел с трудом. Его имитация звучала хрупко, словно у певца на колеблющемся вибрато, и нота ускользала под слишком сильным напором воздуха.

Вдруг отец снова завел:

– Ну что, мы ждем!

Жан улыбнулся, но все же ответил:

– Короче, второй!

Отец не понял и переспросил с ощутимым северным акцентом:

– Чё?

Жан повторил:

– Ну, второй! И все же первый!

Странный диалог заставил меня прислушаться.

Жан объяснил, что принял участие в том самом конкурсе в Абвиле, который проходил в большом кинотеатре «Понтьё» перед восьмьюстами пятьюдесятью зрителями. Он занял второе место в общем соревновании, но тут же уточнил, что выиграл первый приз в категории для конкурсантов до шестнадцати лет, созданной в тот день для успокоения взрослых кандидатов, поскольку… Несмотря на талант одаренного ребенка, на Фестивале птиц все же решили присудить первое место взрослому, чтобы никого не обидеть. Жан радовался результату и выигранной сумме в три тысячи франков. Он рассказал, что собирается купить специальный бинокль для наблюдения за птицами. Заразительное счастье переполняло мальчика. Сбитый с толку отец удивился, что ребенок, недавно получивший столько денег, продолжает душой и телом вкладываться в свою страсть, словно ученый, не перестающий делать открытия и восхищаться ими… Родители лишились дара речи: в тот день они ничего не узнали ни о Натали Риуэ, ни о телесъемках.

Через пару недель мама достала из почтового ящика рекламные листовки и деревенскую газету «Ш’Бидаен», в которой рассказывалось о самых цветущих садах, новорожденных, пожарных и ремонтных работах. Целая страница была посвящена подвигу Жана Буко, сына аптекаря. В этот почтовый ворох также попал странный конверт с логотипом торгово-промышленной палаты Абвиля. Мама не осмелилась его вскрывать и положила письмо, как и все важные документы, на отцовскую тарелку. Тот должен был вернуться пообедать к двенадцати тридцати.

В среду утром я отправился в подлесок, скрываясь от посторонних взглядов. Я уже добился нужной звучности, силы и насыщенности в имитации свиязи. После последнего урока я поработал над финалом мелодии – характерным «у-у-иии-ооо»… Мое пение удивительно походило на звуки, издаваемые рыжеголовым селезнем перед самкой. Теперь я овладел приличным набором птичьих звуков. Кулики, кроншнепы и прочие бекасовые птицы дались мне легко, поскольку отец с дядями насвистывали их мелодии, словно песенку, возвращаясь с работы.

Однако в отличие от Жана я отточил технику свиста с использованием пальцев, которую никто не применял. Эта уникальная методика усиливала пение и превращала его в полноценное голосоведение. Птицы, изучаемые отцом и Жаном на занятиях, поют односложно, иногда двусложно и не воспроизводят замысловатые мелодические рисунки или длинную фразу. Так называемые певчие птицы, великие садовые виртуозы, обладают развитым голосовым аппаратом. Чем дольше я бродил в одиночестве на природе, тем свободнее переходил от имитации морских птиц к подражанию лесным. Витиеватые трели этих пернатых требуют исключительной точности. Помимо самих нот, вариациям подлежит текстура: раскаты, дифтонги и метко расставленные акценты. Как только мне кажется, будто достойно овладел мелодией дрозда или славки, я тут же осознаю: ей не хватает либо яркости, либо объема, либо прозрачности. Однако один в лесу я понимаю, что приближаюсь к виртуозности воробьинообразных.

Стараясь сохранить свои вылазки в тайне, я возвращаюсь к полудню, прислушиваясь к шуму мотора отцовской машины. Приходится бежать за автомобилем из опасения, что меня отругают за опоздание на обед – это строго запрещено. Все должны есть одновременно и одно и то же. В тот день на обед у нас были голуби с зеленым горошком и беконом. Блюдо уже томилось на плите. Утром меня разбудил горько-кислый запах опаленных крыльев, означавший, что мама приступила к готовке обеда. В полдень его поглотят за один присест пять голодных ртов, и никто и не задумается о ее хлопотах.

Отец задал привычное «что сегодня на обед», как вдруг его взгляд упал на тарелку, в которой лежало то самое письмо – не мои табели успеваемости, не счета, а послание от торговой палаты Абвиля. Заметив официальный логотип, отец замер, после чего медленно подошел к конверту и спросил:

– А это еще что?

Суровость интонации предвещала худшее: письмо от торговой палаты наверняка значило очередную неуплаченную сумму или забытую, но обязательную декларацию.

Отец воспользовался ножом, лежавшим подле тарелки, чтобы вскрыть конверт. Он достал содержимое: три одинаковые анкеты на имена трех мужчин нашей семьи – отца, брата и меня. «Заявка на участие в конкурсе по имитированию птичьего пения в рамках Фестиваля птиц». Фамилии, имена и адреса уже были указаны. Под ними три пустые ячейки ожидали ответа: «Птица 1… птица 2… птица 3…». Я прочел недоумение на отцовском лице: откуда у них вся эта информация? кто вдруг вспомнил о нашем семействе, подражающем птицам? Я сразу понял, кто тут замешан, но отец вдруг уверовал, что его репутация свистуна, как и его фамилия, известны всей бухте Соммы. Позже я узнал, что Жан позвонил по телефону и записал всю семью на конкурс. Если бы он мог заявить нашего пса Бобби, он бы и это сделал… Забавная инициатива, родившаяся из намерения идеалиста собрать всех вместе на сцене «Понтьё» по торжественному поводу в вечер состязаний!

Однако ничего не вышло. Отец тут же разорвал свою анкету и со смесью гордости и презрения сказал:

– Никто мне не указ.

Брат был слишком мал. Оставался только я. Листочек с моим именем, убереженный матерью, пролежит какое-то время в выдвижном ящике. Я тщательно хранил свою тайну и не понимал, каким образом Жан разведал, что я тоже постепенно становился ребенком-птицей, прятался в лесу и перевоплощался вдали от посторонних глаз. Также непостижимо, что анкету не выбросили и не потеряли, как это случается в нашей семье с правами, документами или ключами.

На следующем уроке ни Жан, ни родители и словом не обмолвились о письме. В тот вечер занятие приняло неожиданный оборот. Жан, отец и я наслаждались пением черного дрозда на вишневом дереве в саду. Под трели счастливой птицы я объедался сладкими бордовыми ягодами – наш сад славился лучшей вишней в деревне, так как дерево выросло с подвоем сортовой черешни «Бигарро Бурл ат». Вдруг я понял, что на фоне певца в черном костюме все остальные выглядят неумелыми ремесленниками. Действительно, дрозд казался самым великим вокалистом и мне, и отцу, и даже Жану, который явно наслаждался больше вишней, чем пением. Отец перестал есть и сосредоточился исключительно на продолжительных птичьих арабесках. После краткого обсуждения они с Жаном пришли к заключению, что мелодии этой птицы невозможно воспроизвести с точностью – настолько они прекрасны и сложны, настолько бесконечны вариации на повторяющуюся тему, как у Баха. И для нас, и для птицы исчезло само понятие времени: оно растворилось под действием техничного пения, минуты синхронизировались с нотами в идиллическом пейзаже под вишневым деревом, с вечерней влажностью и майскими жуками, танцующими вокруг березы. Ночь медленно опускалась на нашу компанию, как вдруг с диссонирующим и ударным треском дрозд покинул свою ветку. Его позыв к побегу достоин великих творений Пьера Булеза: резкая смена интонации наводит на мысль, что автор мелодии не будет уже прежним.

В воздухе осталось лишь то, что зовется позывом ко сну. Все дрозды в округе издают несколько высоких ноток в обволакивающих сумерках. Эти сухие и твердые звуки сливаются в полифонию, переходящую в клич, напоминающий, что пора спать. И им, и нам.