Текст книги "Птичьи певцы"

Автор книги: Джонни Расс

Соавторы: Жан Буко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Мой селезень

– Пока я жива, никаких животных в доме!

Мама была непреклонна, когда речь заходила о собаках, кошках или даже курицах… Тем не менее у нас водилась кое-какая живность – главным образом, на головах. Кажется, мы с сестрой обзавелись самым приличным выводком вшей во всей деревне! Сын сапожника без сапог… Из всей гаммы медицинских шампуней у нас был доступ исключительно к просроченной продукции.

Последнее воскресенье августа. В Арресте ярмарка, мне девять лет, и впервые мне разрешено отправиться туда без сопровождающих. Все вокруг щелкает, взрывается, скрипит, вопит… Тир с разноцветными шарами, качели на цепях, вращающиеся на головокружительной скорости, гигантская сладкая вата, приготовленная еще более внушительной дамой с жирными руками, а перед торжественным залом – железное корыто с водой для коров, большущее, круглое, словно луна.

Его окружили металлическими заграждениями, перекрыв тем самым публике доступ к водоему. За забором столпились десятки людей и громко смеялись. Как можно скорее я пробрался сквозь них и увидел предмет небывалого веселья – утята! В корыте плавали три утки, пойманные рано утром во дворе какой-то фермы. Пернатые не верили собственному счастью – столько чистой воды в августе!

– Пять франков за три кольца, пять франков за три кольца! – орал малец Пьер.

В толпе каждый дожидается своей очереди, чтобы с хирургической точностью бросить кольцо в водоем. В случае если кому-то удастся чудом окольцевать утиную шею, везунчик сможет вернуться домой с пернатым в колье под всеобщие возгласы восхищения. Однако у удачи свои законы: приходится наблюдать за доброй сотней участников, прежде чем кто-то преуспеет. Как только победитель забирает утку, из плетеной корзины достается следующий лот, чтобы у всех были равные шансы.

Я всматриваюсь в поведение уток и замечаю, что одна из них придумала некий трюк. Точнее, придумал – передо мной восхитительный селезень кряквы, чье оперение на голове уже начало приобретать характерный зеленоватый перелив. Он так крепко держится на водной глади, что кажется, будто уперся лапами в дно. Безусловно, все вокруг хотят завладеть этим красавцем.

Метатели колец нацелились исключительно на него, но селезень оказался опытным: твердо решив не отправляться сегодня домой к незнакомцу, с каждым новым броском он погружает голову под воду, после чего кольцо звонко плюхается на поверхность – под общие возгласы разочарования.

Вдруг я слышу свою фамилию. Сердце замерло. Малец Пьер звал моих родителей – они все-таки пришли на ярмарку.

– Ну же, мадам! Пять франков за три кольца. Все средства пойдут на оплату поездок местного футбольного клуба.

И вот я вижу, как мама смело шагает вперед, отдает ему пять франков и берет три кольца. Я прячусь, готовясь стать посмешищем. Весьма уверенно она бросает сначала первое оранжевое кольцо, затем второе – синее, но они не долетают даже до корыта.

– Сильнее! – настаивает толпа.

Последнее, красное, кольцо чудесным образом отскакивает от края корыта, катится, словно эквилибрист, по изогнутой траектории вдоль стенки и падает в воду, точно велосипедист, едущий без тормозов. Оно погружается, затем вертикально всплывает и жалко плюхается на поверхность. Великолепный селезень, которого случайная траектория кольца застала врасплох, по своей привычке окунул голову. И вдруг на глазах у изумленной толпы птица выныривает, и на ее шее болтается кольцо победителя, оказавшееся там совершенно случайно.

Победа! Моя мама выиграла! Ей протягивают сопротивляющегося селезня, дальнего родственника древних ящеров, с коготками на лапках, клювом и мощными крыльями. Он явно собирается отомстить счастливице. Я прыгаю от радости, мчусь к матери и хватаю птицу, обездвиживая ее крылья по примеру фермеров, за которыми наблюдал столько раз. Держа селезня в руках, торжественно заявляю, что мы никогда не будем его есть. Муж учительницы предложил отдать птицу в живой уголок, пока мы не создадим все условия для пернатого…

Вечера напролет я поглощал книги по орнитологии. Кряква – Anas platyrhynchos из отряда гусеобразных и семейства утиных. Вес – от восьмисот пятидесяти граммов у самок до тысячи четырехсот у самцов. Одна из самых распространенных речных уток с очевидным половым диморфизмом. Оперение на голове и шейке самца блестящее зеленое. Самка же цвета опавшей листвы. Продолжительность жизни – двадцать девять лет. Но эту информацию я утаил и не сообщил матери.

Следующая неделя была посвящена приготовлениям к приему селезня. Основные заботы легли на плечи отца: покупка натяжного ограждения и столбиков для двора, песка, гравия и цемента, чтобы соорудить небольшой водоем. После уроков я бежал к своему питомцу в живой уголок. Приближаясь к птичьему двору, я легко узнавал его среди десятков других, плескавшихся в грязи, которая служила им ванной. Я изучил его как никто: его взгляд наблюдателя и наклоненную голову, его раздвоенный хвостик с оттопыренным кончиком и восхитительные сине-фиолетовые переливы на крыльях…

– Вот он!

– Нет, нет!

Мне показывают потрепанного беднягу-селезня, который, похоже, не в курсе, что он принадлежит к великому семейству утиных. Я категорически качаю головой, отчего родители несколько смущены.

– Нет! Нет! Нет! Я не хочу какую-то там утку, я хочу своего селезня!

Мама с папой переговорили, и я получил своего селезня. А всего за пару монет в придачу – прекрасную уточку Селезень заскучает без уточки – это всем известно.

Я часами сидел у кухонного окна, наблюдая за утиной парочкой, и узнавал их самые сокровенные тайны. Уточка всегда ходила впереди – именно ей принадлежат главные решения семейной жизни. Она определяет, когда купаться, а когда отдыхать. Постепенно селезень начинает всюду за ней следовать без малейшего сопротивления. Тем не менее пару раз в день, оказавшись в воде подле уточки, селезень раздувается, внезапно поднимает голову из воды, прижимает клюв к груди каштанового цвета и издает едва слышный высокий свист. Столько потраченных сил, чтобы выдать эту заурядную, пусть и чистую ноту!..

Однако этот звук, кажется, действует на уточку точно любовный манок. Она вертится вокруг селезня и прижимается, словно аллигатор, к водной поверхности. Затем выпрямляется и устраивается позади самца, наклонив голову на сорок пять градусов в его сторону и издавая прерывистую серию триолями – «ке-ке-ке». Она любит только его. А селезень, гордый от такой привязанности, вылезает из водоема и несколько раз шавкает: «псшит-псшит-псшит»… Она любит его, и он знает это… Успокоившись на некоторое время, он снова проявляет покорность.

Пение перьев

Мама собирает мне сумку на вечер: багет, газовая плитка и банка консервированной чечевицы. Мне шесть лет, и я впервые сопровождаю отца на охоту. У меня нет выбора – я старший в семействе. Согласно традиции, мне предстоит познать ночную бухту Соммы. О подобной экспедиции, даже в зимние морозы, мечтают все мои кузены, соседи и одноклассники…

У края болот, распростершихся примерно на гектар, находится хижина, наполовину ушедшая под землю. Это главный предмет гордости семьи Расс, редкая собственность при скромных доходах. Туда мы и направились. Я укутался с ног до головы, натянул капюшон и обернулся двумя шарфами. Море во время отлива. Мы оказываемся в темном и странном лабиринте. Отец идет с фонарем и освещает дорогу. Ноги вязнут. Глина замедляет шаг. Я с трудом поспеваю за отцом, который навязывает темп, и едва удерживаю пластиковые приманки, имитирующие птичьи силуэты, – он расставит их по болоту для привлечения диких птиц. Они мешают идти, веревки путаются под ногами, но жаловаться запрещено, поэтому я облегчаю свою участь – тайком выбрасываю парочку по дороге. Пять приманок – более чем достаточно! Дважды я теряю равновесие и падаю в грязь. Рукавицы запачкались и промокли насквозь. Все пропахло трясиной. Я плачу. Через полчаса ходьбы я наконец вижу хижину, погребенную под травянистым холмом. От нее нас отделяют двадцать метров бурного потока. Я дрожу от страха при виде последнего испытания и импровизированного моста, сделанного из железнодорожной рельсы и скользких досок. Голова идет кругом, я не смею взглянуть вниз и не двигаюсь с места. Ушедший далеко вперед отец раздражен:

– Я не понесу тебя на руках.

Услышав рокот течения под моими сапожками, я каменею. Лишь бы веревки приманок не спутались!

Уф! Мы добрались до крыши хижины. Через своеобразный лаз с проржавевшей крышкой спускаемся внутрь. Это деревянный ящик площадью всего в четыре квадратных метра, где все пропахло плесенью, словно в подвале. Стоят две кровати, разделенные проходом шириной в стул, – вот и все убранство. Гигантские пауки, простыни в старых пятнах от вина и кофе. Отец подмечает, что мы забыли несколько приманок – наверное, в спешке. Я киваю и не говорю ни слова…

Покончив с ужином, отец гасит свечу и открывает крошечные окошки, в которые можно понаблюдать за ночными птицами. Я очарован лунным светом и звездами – кажется, никогда не видел их настолько отчетливо. В эту холодную ночь в паузах между едва слышными криками бекасов и чаек, легкими всплесками воды воцаряются тишина и спокойствие.

В хижине я узнаю о двух главных правилах: запрещается громко разговаривать и разрешается взять слово только тогда, когда надо сказать что-то важное. У меня першит в горле и не получается шептать. К счастью, перед самым отправлением мама сунула мне в карман медовые леденцы. Я не в силах оторвать взгляда от болотной глади. В голове вертится столько вопросов.

– Папа, почему утки не передвигаются ночью? Почему нельзя охотиться на пеганок? Почему вы стреляете в птиц?

Каждый раз вместо ответа отец раздраженно вздыхает и приказывает спать. Мне кажется, будто меня наказали. Я кутаюсь в спальный мешок. Он приятно пахнет домом, и я во все легкие вдыхаю этот аромат…

Буквально все здесь приводит меня в ужас. Посуда, вымытая в болотной воде. Торчащая из матраса пружина, впивающаяся в спину. Усталость в ногах. Пронзительный холод. Силуэты птиц, которые приходится таскать, чтобы привлечь других птиц. А еще это ружье. Запах бензина из печки мешает уснуть. Я кашляю. Отец сердится:

– Как же с тобой тяжко! В первый и последний раз беру тебя на охоту.

В конце концов я засыпаю и погружаюсь в детские грезы…

Вдруг в них врывается ужасный взрыв. Все мое тело дрожит от страха, я плачу и кричу от боли. Отец отбросил ружье, ринулся ко мне, потрогал мою голову и посмотрел на свои ладони: на его пальцах было немного крови. Я увидел панику в его глазах. В голове у меня оглушительно звенело, а затем – пустота.

* * *

Очнувшись, я увидел бабушку и кофейные эклеры в коробке. Я лежал в огромной белой кровати. Хирург объяснил, что у меня лопнули барабанные перепонки: трещина в височной кости с повреждением евстахиевой трубы. Я наверняка останусь глухим частично или полностью, говорил он родителям…

До меня ни у кого не лопались барабанные перепонки от выстрела в хижине. С тех пор дяди смеялись надо мной, а тетушки лелеяли еще сильнее. Старшенький в семье оказался слишком нежным, слишком хрупким и нуждался в особой опеке. Как призналась мама, слуховая чувствительность навсегда изгнала меня из охотничьей хижины. Больше я туда не отправлюсь – так решило мое тело!

Бесконечные поездки в больницу. Слух медленно восстанавливался. Шли месяцы, наступила весна, а с ней – обратная миграция из Африки. Благодаря отцовской привязанности к бухте мы вернулись в ту хижину, но уже без ружей и не в сезон охоты. Я снова очутился у окошек, то есть в первых рядах на спектакле, когда тысячи пернатых летят, словно на параде. Это аттракцион обольщений. Каждый самец следует своей стратегии, опираясь на силу, мягкость или очарование, после чего взмывает ввысь вслед за возлюбленной. Я наблюдаю за балетом первых влюбленностей.

Устроившись в наполовину погребенной хижине, я вдруг поражаюсь неизвестному звуку, похожему на потоки воздуха. Замираю, задерживаю дыхание, опасаясь спугнуть переполняющее меня чудо. Я различаю какой-то свист, который не имеет ничего общего с привычным звоном в ушах. Кажется, будто сам воздух движется в пространстве. Да, это хлопанье птичьих крыльев – я прекрасно слышу его и открываю для себя тихое пение перьев. Закрыв глаза, я воображаю каждую птицу задолго до того, как она явится, – лишь по частоте взмахов. Передо мной предстает невидимый мир: на грани осязаемого, но бесконечно звучащий…

Утиная троица

Каждую неделю почтальонша приносит нам газету «Галибо» с краткими бесплатными объявлениями. «Деревня Ланшер: в связи с кончиной хозяина продаются десять уток за пятьсот франков». Я набрал номер. Женщина подумала, будто ее кто-то разыгрывает. Только после папиного звонка она пригласила нас приехать.

Южное побережье бухты Соммы находится всего в десяти минутах езды на машине. На птичьем дворе покосившейся фермы – центральный водоем и огромная клетка с пестрыми утками. Отец оплатил покупку – и вот теперь у меня дюжина пернатых питомцев. Мой селезень растерялся: среди новичков есть трое самцов, и я не уверен, что он этому обрадовался. Кроме того, там оказалась белоснежная уточка волнующей красоты с голубыми глазами и желто-оранжевым клювом, усыпанным крошечными черными звездочками. Она стала моей любимицей.

* * *

В пятом классе я перешел из школы Арреста в заведение, находившееся в рабочем городке Фривиль-Эскарботене. В новом классе я познал неизвестные мне запахи, сильно отличавшиеся от деревенских. В Арресте не было столовой. Все ученики расходились на обед по домам. После перерыва тонкий аромат фритюра примешивался к запаху затхлости в классе. Я вдыхал и понимал, кому повезло увидеть сегодня в тарелке то, что человечество умеет лучше всего готовить из картошки, – картофель фри!

Дома нам запрещено даже упоминать ее. Она воняет и вредит здоровью. Поэтому я наслаждался крамольным запахом, который будоражит воображение: наверняка какой-нибудь Бенуа или Паскаль может отличить традиционный фритюр от кулинарного жира лишь по одному благоуханию…

Нам с сестрой наконец-то позволили ходить на обед к Моник раз в неделю. Там нас ждало великое открытие! Мы получили доступ не только к аромату картошки фри, но и к ее мелодии. Постепенно закипая, она потрескивает в крещендо и достигает кульминации, выражающейся через ритмическое потряхивание металлической корзинки… После музыки – вкус пищи богов. Традиционная прожарка в два захода. Моник нарезала картошку ножом и в совершенстве владела приготовлением королевского сорта «бентье». В те дни мы наслаждались лакомством и чувством принадлежности к обычным людям.

Во Фривиль-Эскарботене в столовой всех ждали одинаково вялая курятина и лапша, а также нечто, отдаленно напоминающее кордон блю. В классах царила ввергающая в отчаяние смесь из пыли и клея ПВА. Только Карим пропускал иногда обеды в столовой. В те дни он пах одновременно забавно и чудесно!

* * *

– У тебя есть утки? – спросил директор школы.

– Ну да, одиннадцать.

– А ты не можешь их одолжить для троицы селезней?

– Что за «троица селезней»?

Он объяснил, и я узнал, что речь идет об игре, которая проводится под конец школьного праздника. Правила просты: во дворе все ученики начальной школы усаживаются в два ряда друг напротив друга, оставляя между собой пространство. Так образуется прямоугольная дорожка шириной в четыре-пять метров и длиной в двадцать. Каждый учитель или учительница выпускают по утке. Принимаются пари. После объявления старта участники следуют за своими питомцами вплоть до финишной линии. Первая троица выигрывает гонку, а тот, кто угадал всех трех победителей, получает подарок от местных торговцев.

В этом году мои утки поучаствуют в конкурсе. Я жажду лишь одного: чтобы мой учитель победил. А вместе с ним и учительница на замену, которая очень добра… Каждый вечер я тренировал белую и бежевую уточек: учил их двигаться вдоль прямой линии, сохранять ритм и скорость, не отклоняться от курса и не отвлекаться. Награда в виде червяков и салатных листьев сделала свое дело. Парочка прогрессировала изо дня в день.

Наконец все собрались на школьный праздник. Семья приехала к двум часам дня. Сидящие в клетке уточки готовились к главному событию года. Солнце в конце июня палило. Питомцам стало жарко. Слишком жарко. Нужно найти местечко в тени. За территорией школы, у живой изгороди из туи и кирпичной стены должно быть свежо. Я поставил там клетку. Одноклассники играли и смеялись, но я не отвлекался и не желал ни с кем общаться. Теперь, когда моим птицам полегчало, я не собирался оставлять их ни на секунду. Сидя на клетке, я наблюдал за ними сквозь деревянные прутья. Уточки моргали и засыпали. Я тоже… Полагаю, что я так и не появился на сцене с товарищами и не спел в хоре. Музыка умолкла. Я услышал, как публика скандирует:

– Утки! Утки!

Появившись на школьном дворе с клеткой в руках, я увидел, что ученики уже расселись по обе стороны дорожки, и прошелся между рядами, словно на параде. Открыв клетку, я вручил белую уточку учителю, а бежевую – временной учительнице. Остальных я раздал другим преподавателям. Питомцев выстроили на стартовой линии, послышался обратный отсчет: три, два, один, начали!

Все вокруг кричали. За считаные секунды белая уточка добралась первой, бежевая – второй, а третьим пришел селезень месье Аннока. Ровно так, как я хотел… Никто и не заметил, что троица финалистов образовалась в результате тщательно продуманного плана и регулярных тренировок. У меня получилось: мой учитель победил! Но я забыл заключить пари…

Театр теней

Страсть к птичьим расцветкам и формам подтолкнула меня в возрасте семи лет к изучению учебника, который был запрещен детям. Книга находилась под надежной охраной в тумбочке родительской спальни – подальше от всех домочадцев. Будучи самым старшим, я один мог ее листать часами при условии, что она непременно вернется на место.

Устроившись на мягких хлопковых простынях родителей, я рассматривал оперения, расцветки, клювы и очертания каждого вида, чтобы научиться их распознавать. Иллюстрации энциклопедии погрузили меня в мир Севера: рисунки Тревора Бойера, изображающие палеарктических пернатых, отзывались в сердце. Очковая гага, исландский гоголь, средний крохаль стали для меня сказочными персонажами – этакими воображаемыми друзьями, обретенными в семейной гавани.

В тот вечер я заснул позже брата и сестры. Сумеречный зимний свет окутывал наш дом, и я чувствовал, как погружаюсь в меланхолию. Периодически у нас отключалось электричество, и пламя свечей, расставленных по всей кухне, только способствовало этому вечернему настроению. Мама уже легла, отец не торопился в постель: я чувствовал, что его одолевают воспоминания, о которых он не может мне рассказать. Проходя мимо, он слегка задел меня и открыл шкаф, стоящий сзади.

Двигаясь на ощупь в полутьме, он медленно и аккуратно достал глубокую тарелку, накрытую белым кухонным полотенцем, похожим на саван, и поставил ее передо мной. Тарелка возвышалась среди свечей и остатков ужина, на стенах плясали тени.

В бдении было нечто барочное. До нас доносилось лишь потрескивание дров в печи. Воцарилась тишина, настраивающая на размышления. Полумрак комнаты напоминал картины Караваджо и натюрморты Рембрандта, в центре которых – тарелка под саваном. Отец поднес руку, стянул первый слой покрова и бросил его на пол. Под вторым слоем я приметил и тут же узнал двух уток: я уже видел их в учебнике из спальни. Две Anas penelope (свиязи) – самец и самка.

При виде пернатых мое любопытство мигом проснулось. До сих пор мне казалось, что их невозможно рассмотреть вблизи. В них все было прекрасно: перепончатые лапы, чтобы плавать, цвет и форма клюва, белое плоское брюшко, чтобы легко скользить по воде… До этого речные утки были для меня лишь иллюстрацией из запретной книги. Я чувствовал, как меня охватывает восхищение, схожее с тем, что испытывает художник к модели. Конечно, музы не двигались с места, словно выбросившись на берег, но их красота отпечаталась в моей детской памяти.

Бывают вечера, когда поэзия идет рука об руку со смертью, когда чувства и воображение сливаются в кусочек вечности. Кухня превращается в театр, освещенный свечами. Сидя на стуле, я оказался в первых рядах и готовился попасть в мир великих иллюзий. Я ждал. Отец прятался во мраке, но оставался здесь, прямо передо мной, за кухонным столом, обратившимся в сцену. Декорации возведены, занавес поднимается, и появляются два безжизненных существа, за которыми я наблюдаю сквозь пламя свечи.

Спектакль начинается. Руки движутся к центру стола, превратившемуся в подмостки. Отец, как кукловод, показывает двух уток. Он гладит головы пернатых, его пальцы спускаются к хрупким, тонким шейкам. Обе свиязи оживают на время иллюзии, будто сцена и вправду могла их воскресить.

Я пытался рассмотреть отца сквозь полумрак, и он взглядом приглашает меня понаблюдать за птицами, которые стали двумя молчаливыми тенями в глубине сцены. Они казались настолько живыми, что лишь запах воска время от времени возвращал меня к действительности. Свет елизаветинской драмы струился по авансцене. Очарованный представлением, я на мгновение поверил в этих утиных призраков.

Вытянув шею, самец демонстрировал рыжие переливы, спускающиеся от головы, от самого светлого оттенка к темному, и обрывающиеся на пепельно-сером контрастном воротничке. Светло-каштановый капюшон с желтым лбом – отличительная черта свиязи-самца. Идеальное наложение оперения создает иллюзию, что этот непромокаемый костюм сшит на заказ. Деликатные руки кукловода точно воспроизводят малейшие движения крылатых марионеток, имитируя позы одну задругой: беспокойство, поиск пищи и чистку перышек.

Вдруг деревянный стул, служащий театральным креслом, скрипнул. До меня донесся шепот:

– Не шуми, смотри на них, наблюдай…

Словно мы могли потревожить влюбленную пару.

Отдаленный голос принадлежал отцу, о чьем присутствии я позабыл. Кукловод принялся комментировать происходящее, не опускаясь до анатомических деталей. Он, будто обратившись в птицу, разыгрывал сценки нежности. Самка с коричневорыжим оперением медленно прижалась к самцу, а тот напрягся всем телом и издал любовный клич:

– Уинннг… Уинннг… – повторял отец, слегка присвистывая и переходя на характерный хрип в исполнении уточки: – Гррргрррр…

Разыгрывающееся в паре метров от меня, семилетнего, соитие стало первым, которое врезалось мне в память.

После ухаживаний начался новый акт со сменой декораций. В руки кукловода вселилась совсем иная энергия. Настало время для очередного чуда – полета над кухней при свете свечей двух свиязей, весом примерно в фунт.

Перед взлетом птица в ладонях создателя слышит предупреждение об опасности, чует ее и передает сообщение дальше. При миграции перерывы длятся лишь мгновение, а отправление всегда сопровождается спешкой. После стольких преодоленных километров хрупкие уточки превращаются в легкую добычу для хищников. Угроза исходит отовсюду: увидеть перелетную птицу отдыхающей и спокойной удается редко, лишь на миг. Однако в суровом и длительном путешествии приходится делать паузы. В той безмолвной, тихой сцене, когда слышно лишь потрет кивание пламени, медленно пожирающего воск, наши умиротворенные марионетки внезапно вздрагивают, среагировав на очередной скрип стула.

Небывалое напряжение пронзает пару. Самка, более встревоженная, чем самец, решает тут же сорваться с места. Через несколько секунд суеты она все-таки взлетает, парит над кухонным столом, словно Коломбина, покинувшая своего Арлекина.

Природой устроено так, что именно самки дают сигнал к отбытию, поскольку такое поведение способствует сохранению вида. Если пару атакует сапсан, то самцу придется пожертвовать собой: он отдает свою жизнь, обеспечив продолжение своего вида и позволив самке улизнуть вместе с детенышами.

Передо мной развернулась наглядная лекция о полете и потенциале утиных. Маховые, рулевые, кроющие перья, бело-зеленые отзеркаливающие крылья. Птица пролетела в одну сторону, затем – в другую, зависла в воздухе, медленно скользнула вправо, словно на воображаемых режиссером ветрах, и выполнила несколько кувырков в воздухе.

Спектакль оборвался, когда включилось электричество: лампочка внезапно зажглась и положила конец магии. Сигнал, что пора спать. Отец аккуратно отложил марионеток – на этом все. Однако воспоминание об этом балете проникло в меня настолько, что мне показалось, будто я сам способен парить.

По-прежнему очаровываясь запретным учебником, я решил срисовать всех птиц из книги в течение нескольких лет. Портрет гоголя-арлекина станет моим шедевром, выставленным в родительской спальне.