Текст книги "Птичьи певцы"

Автор книги: Джонни Расс

Соавторы: Жан Буко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

За занавесом

За несколько дней до конкурса я все-таки начал чувствовать себя более-менее комфортно в роли будущего судьи. Мне наконец сообщили об обязательной птице – черном дрозде. Организаторы хотели, чтобы Джонни выиграл, а других раскладов и быть не могло: его отец убежден, что лучшего подражателя дрозду не существует.

Я создал собственную систему оценивания, вдохновившись мамиными критериями при проверки домашних заданий по французскому. Выступление по каждой птице я разложил на четыре части, каждой из которых присуждалось по пять баллов. Например, в случае черного дрозда мне непременно хотелось услышать территориальное пение самца, призыв ко сну, сигнал тревоги и – вишенка на торте – позыв молодой особи, уже ступившей на путь взросления. Проблемы начались с видами вроде обыкновенной сипухи, чьи мелодии не так варьируются. Тогда я отвожу десять баллов крику и еще десять – щебету малышей. Для каждой птицы я выстрою отдельную оценку, из соображений справедливости, а также из почтения к птичьему пению.

Впервые я попал в театральный зал не через дверь для артистов, а через главный вход для публики. Все мне улыбаются. Родители Джонни увидели меня и поприветствовали. Я – член жюри, все хотят мне понравиться. Довольно приятно оказаться в этом положении: в тот момент я понял Зорро и причину, по которой он объявил себя вне конкурса несколько лет назад.

После вручения наград за лучшие фильмы о природе и самые прекрасные снимки пернатых начинается конкурс птичьего пения. Каждый член жюри, услышав свое имя, поднимается на сцену. Я представился. Аплодисменты. Из зала доносятся названия чаек, произнесенные шепотом. В насмешку или в знак поддержки? Всех десятерых членов жюри пригласили за занавес, скрывающий от нас кандидатов. В этом году заявлены двенадцать участников. Они уже прошли жеребьевку. С большинством из них я наверняка знаком.

Первый кандидат. Ну-ка, ну-ка, неплохо. Кулик-сорока, как оригинально. Получилось не очень громко, но я уловил призывы и крики распознавания, хотя не хватает сигнала тревоги. Четырнадцать из двадцати. Четвертый и шестой кандидаты также владеют темой: травник и большой улит удались им чуть лучше, чем первому конкурсанту, но я слушал с закрытыми глазами, и легкое пощелкивание в горле мешало мне представить перед собой птицу. Восемь из двадцати.

Седьмой кандидат. Я узнал его: это мужчина с юго-запада, который помог мне выиграть в прошлом году. Он подражает красной куропатке. А-я-яй, я не знаком с этой птицей. Если бы речь шла о серой куропатке, обитающей на северных равнинах, я бы справился, но он выбрал красную из южных виноградников… Однако он исполнил две разные мелодии и заслужил средний балл. Животный крик удался настолько, что я забыл о человеке. Но мне сложно его оценить. Мучимый сомнениями, я поставил ему пятнадцать из двадцати за оригинальность в выборе птицы.

Я не вижу одиннадцатого кандидата, но перед его выступлением в зале повисла необыкновенная тишина. Слишком длинная пауза – наверное, он регулирует высоту микрофона. Может, он небольшого роста. Ведущий объявляет южного соловья. Раздается громкий свист – слишком громкий. Это дело рук Джонни! Только он подражает воробьинообразным, прибегая к технике с пальцами. Нас ждет целая минута абсолютной виртуозности. Чистые, звонкие ноты льются водопадом и сменяют друг друга так быстро, что кажется, будто поют несколько соловьев. До сих пор сдерживающаяся публика впервые зарукоплескала. Аплодисменты запрещены, так как могут повлиять на решение жюри, и именно из-за меня ввели это правило: мои первые подражания птицам срывали оглушительные овации, и некоторые недовольные участники потребовали анонимного прослушивания без реакции зрителей.

Однако выступление Джонни – оскорбление, нанесенное птице! Он не начал с продолжительных нот, подготавливающих мелодию, а прозвучавшая фраза вышла слишком длинной. Такого не бывает в природе. А как же пронзительный тревожный крик, похожий на вопль пеночки-теньковки? А что насчет более удивительного плача, сравнимого с кваканьем жабы? Ничего этого не было. Разве тот, кто не владеет всем птичьим репертуаром, может претендовать на звание подражателя? Конечно, необходимо сосредоточиться на самых известных и прекрасных мелодиях, но жизнь пернатых не сводится к размножению и заигрыванию с самкой. Каждый крик обладает особым значением. Знать и уметь их воспроизводить – вот истинное призвание имитаторов птичьего пения…

Пять баллов за мелодию, два за крик представления, ноль за сигнал тревоги и ноль за жабье кваканье. Семь из двадцати. И это я еще расщедрился!

Во втором раунде Джонни изобразил зяблика. Я услышал легкое крещендо. Он повторил мотив семь раз. Мне никогда не добиться подобной техники, но я не прочувствовал самого зяблика в его выступлении. Он снова не исполнил глуховатые трели сигнала тревоги, которые почему-то называют «криком дождя». Ни голоса самки, ни сигнала к контакту. 0 + 0 + 0 + 5 = 5/20.

Сидевший рядом со мной учащийся коллежа попал в жюри благодаря жеребьевке. Я не сразу заметил, что из опасения ошибиться в своих суждениях он начал списывать оценки с меня. Сам того не подозревая, я выставлял теперь баллы за двоих…

После двух раундов я узнал всех кандидатов: я понял, под каким номером идут Оливье, Пьер, Себастьян и, конечно же, Джонни…

Последний раунд с обязательной птицей. Черный дрозд. Первый участник совершенно отчаялся и вместо мелодии издал какой-то расплывчатый присвист, после чего попытал удачи с позывом к контакту. Я поставил ему три из двадцати за старания. Дальше дела пошли чуть лучше: конкурсанты, прибегающие к технике с пальцами, нащупывали саму мелодию, но в конце забывали о характерных высоких нотах. Никто из них не воспроизвел сигнал тревоги, довольно специфический у черного дрозда: высокая нота пронзает воздух, словно волна, и заставляет взглянуть в небо, где, как правило, кружит ястреб-перепелятник, замеченный крохотной птахой. Настала очередь участника с юго-запада: мелодия просвистана скверно, а призыв ко сну и сигнал тревоги получились слишком низкими и шипящими. 2 + 4 + 3 + 2 = 11. Довольно щедро, но он представил приличный набор звуков.

Тот же приговор ждет Джонни: мотив исполнен прекрасно, но слишком типизирован. Я слышал дрозда в его саду, однако тут Джонни перестарался. Как обычно, добавил лишнего. Крик получился чрезвычайно длинным, чистым и совершенным. Безусловно, на этот раз тоже никаких молодых особей, хотя я уверен, что они уже поселились на его вишневом дереве. 5 + 0 + 0 + 0 = 5/20.

Жюри вынесло вердикт. На первом месте, ко всеобщему удивлению, оказался мужчина с юго-запада. Никогда раньше он не забирался так высоко. Однако его стратегия по имитированию птиц, малоизвестных в нашем регионе и ограничивающихся всего двумя видами криков, принесла свои плоды. Джонни очутился в хвосте рейтинга. Ему также не достался первый приз в категории до шестнадцати, так как он перерос ее два месяца назад. Его отец точно разъярится, узнав о результатах…

Через месяц по телевизору показывали передачу «Кто есть кто?», в которой три кандидата должны угадать профессию или увлечения шести человек, спрятанных в другом помещении. Оливье разыграл себя, то есть имитатора птиц, а я – специалиста по птичьему пению. Публика с предвкушением ждет человека, чья внешность не имеет ничего общего с его призванием. Наверное, Оливье чем-то похож на пернатых: один из участников шоу тут же догадывается, чем тот занимается. Разоблаченный Оливье усаживается напротив меня, и я предлагаю ему ряд легких птиц, которым он может подражать даже лучше меня. Девяносто шесть процентов зрителей также догадываются о его профессии. Я вернулся домой с первым заработком, внезапно став центром внимания девчонок из лицея. Через два дня продюсеры позвонили нам домой, чтобы найти другого кандидата. Я дал им номер родителей Джонни.

Чайки под мостом

Горечь после конкурса не проходила. Отец был убежден, что Жан договорился с остальными членами жюри и засудил меня. Я обдумывал его теорию с разных точек зрения, но не нашел причины, по которой Жан поступил бы таким образом. Он всегда помогал мне и поддерживал. Соперничество между нами родилось прежде всего в глазах посторонних: моего отца, Жильбера, жителей Арреста, публики Абвиля. К счастью, через неделю отец снова начал улыбаться: ему на днях позвонили из телешоу второго канала «Кто есть кто?», где ведущей работает Мари-Анж Нарди. По правилам игры требовалось догадаться о профессии людей, приглашенных в студию. Продюсеры сулили оплату, а также брали на себя дорожные расходы. Отец тут же оповестил всю семью: дядей, дедушку с бабушкой, кузенов – каждого, кто смотрел эту передачу. После случившегося на конкурсе я не мог отказать отцу. Я волновался лишь о том, что одноклассники увидят игру и обнаружат мой талант перевоплощаться в птицу. Тогда для меня все кончено…

Я снова стал предметом семейной гордости! Мы запланировали путешествие в парижские телестудии, один приятель отца, якобы прекрасно знающий столицу, отвез нас туда. Мы добрались до ангаров Ла-Плен-Сен-Дени, намотав три круга по кольцевой дороге и опоздав на два часа. Спасибо гиду! Огромное помещение находилось по соседству с передачами «Вопросы для чемпиона» и «Золотая семья».

Я отправился в гримерную. Отец, словно импресарио, держался рядом и пристально наблюдал за происходящим. Когда Мари-Анж Нарди прошептала мне что-то на ухо, он тут же поинтересовался, что она сказала. Я объяснил, что она попросту хотела узнать, как правильно произносить имя Джонни. Он думал, что вопрос касался птиц, и разочаровался.

Наконец игра началась. Три кандидата и зрители должны догадаться, кто мы такие. Им намекнули, что в студии находятся переводчик с китайского, дрессировщик собак, тренер плавания на каноэ, исполнитель традиционных африканских танцев, чемпион по кикбоксингу и имитатор птичьего пения. Меня легко спутать с кикбоксером, но довольно техничный вопрос о раундах состязания показывает мою неосведомленность. На этапе демонстрирования практических навыков я изобразил дрозда, кулика-сороку и соловья. В две минуты шоу собрало рекордную аудиторию за всю историю существования. Девяносто шесть процентов зрителей в студии проголосовали, что я и есть птица. Отец был на седьмом небе от счастья. Наш друг-водитель оказался под сильным впечатлением. Всю обратную дорогу он объяснял, что не понял, как нужно голосовать: получается, четыре процента – это он! Посмеиваясь, отец внезапно заявил, что мы всем еще покажем на фестивале в следующем году. Я промолчал. И речи быть не может, чтобы я подал заявку на фестивальный конкурс.

Передачу показывали в среду. По этому особому поводу мама забрала меня из интерната под предлогом семейного обеда. Дома развернулось целое празднество. Пришли бабушка, дедушка, несколько теть, дядь и кузенов. Я обрадовался им, но по-прежнему волновался, что одноклассники увидят меня по телевизору и станут обсуждать на следующий день. Когда мое лицо появилось на экране, вся родня рассмеялась. Они детально рассмотрели мою прическу и одежду. Забавно, что на телевидении все кажется таким большим. Дядя спросил, была ли Мари-Анж Нарди любезна, а кузины поинтересовались, не боялся ли я. Отец, не выходивший из роли импресарио, опережал мои ответы. Момент, когда я не смог ответить на вопрос о кикбоксинге, вызвал всеобщее веселье, однако потом, когда послышался птичий щебет, повисла тишина. Все умилились. Семейный праздник увенчался успехом. Под конец вечера дедушка прошептал мне пророчество:

– Это станет твоей профессией.

На следующий день, скрепя сердце, я пришел в лицей. Все утро мы писали четырехчасовую контрольную по английскому. Я наспех доделал работу, выбрался из класса раньше товарищей и скрывался от их взглядов до последнего звонка в пять вечера. Кажется, пронесло: очевидно, никто не смотрел «Кто есть кто?». В пятницу вечером мой брат щелкал каналы и отказался отдавать мне пульт от телевизора. Мы едва не подрались. Я прижал его к полу, и он случайно нажал локтем на цифру четыре. На экране появился платный «Канал Плюс», на который, естественно, у нас не было подписки. Однако в распознаваемой части картинки замелькал фрагмент передачи «Заппинг»: сначала появились кадры авиакатастрофы во Флориде, унесшей сотни жизней, которые сменились моим лицом и щебетом черного дрозда. Они поставили свистящего подростка после такой трагедии… Я стал жертвой своеобразного чувства юмора ребят с «Канал Плюс». На глаза навернулись слезы. Теперь я точно превратился в посмешище: весь лицей подписан на этот канал. Единственный выход – прикинуться больным. Я продержался неделю и пропустил контрольную по биологии, от которой зависела триместровая оценка… и черт с ней: чего бы мне это ни стоило, я должен был затаиться. План сработал: по моем возвращении в лицей ни один задира и не вспомнил о «Заппинге», и я смог продолжить обычную школьную жизнь…

Середина мая. Синицы оглушительно щебечут в парке. Я покусываю губы, чтобы ненароком им не ответить. Иногда я прячусь в туалете и проверяю, не разучился ли я петь. Как-то раз смотритель подумал, что там оказалась птица, и поджидал меня под дверью со шваброй в руке… Я с нетерпением жду каждую пятницу, когда мама приедет на своем «рено» и увезет меня подальше от города, парка, туалетов и лицея. К саду, где можно петь свободно и не скрываться.

В одну из таких пятниц отец вернулся с работы пораньше и ждал меня, улыбаясь до ушей. По-моему, я никогда не видел его таким счастливым. Он подозвал меня до того, как я умчался на тренировку по футболу. Заглянув мне прямо в глаза, он заявил, что записал меня в Шамбор. Я переспросил:

– Это ты про Шамбор Франциска Первого?

– Нет, про замок на Луаре! Там ты станешь чемпионом Европы! – ответил он.

Я ничего не понял. Мама снова пришла на помощь и пояснила: отец подал заявку от моего имени на европейский конкурс по имитированию птичьего пения, который пройдет через месяц во дворе замка Шамбор.

Чемпионат Европы… От одних только слов голова идет кругом. Похоже, фестиваль Абвиля действительно останется с носом в этом году. Кроме того, это прекрасная возможность посостязаться с имитаторами, использующими манки. И стать чемпионом Европы… Впервые за долгое время я согласился с отцом.

Через несколько дней мы получили правила проведения конкурса. Их протокол отличается от принятого в Абвиле: сначала проходят групповые состязания, а затем игра на выбывание, как на крупных спортивных соревнованиях.

Чем ближе финальный раунд, тем большему количеству птиц придется подражать. С одним уточнением: конкурсанты должны имитировать только водоплавающие виды. Это исключает тех пернатых, в пении которых я достиг особого мастерства: воробьев, дроздов, соловьев и зябликов… Я подумал о Жане и его непревзойденной серебристой чайке: если он отправится в Шамбор, а это вполне возможно, то его крик победит всех куликов, кроншнепов и бекасов на свете…

Как бы там ни было, передо мной наконец-то замаячила возможность взять реванш за поражение в Абвиле. Однако я застрял в интернате Сен-Пьер без регулярных тренировок. Учащиеся выпускных классов могут не ходить в столовую в полдень, но я к ним еще не относился. Благодаря стараниям мамы я добился разрешения навещать бабушку каждый день в двенадцать, тем самым заполучив два часа на упражнения. Я гулял по берегам Соммы в надежде встретить ту самую чайку. На буксирном пути я приметил укромный уголок – прямо под мостом, где можно укрыться в непогоду.

В первый день я орал под мостом, пока два рыбака не подошли ко мне, умоляя прекратить. Известно, что крик чайки распугивает рыбу. За неделю тренировок я сорвал голос и решил сделать перерыв, но, вернувшись к упражнениям, в дождь, под мостом, я обнаружил свою полную несостоятельность при подражании чайке…

По дороге домой я столкнулся с приятелем, который слушал громкую музыку в наушниках. Он играл на барабанах в какой-то группе. Длинные волосы, как у рокера, «Мартинсы» на ногах. Парень протянул мне наушник и сказал:

– Слушай и дыши.

Звучала последняя песня «Tomorrow Never Knows» из альбома «Revolver» The Beatles. С первых аккордов мы погружались в индийскую, очень психоделическую атмосферу, как вдруг, зацепившись за один звук, я посмотрел в небо и воскликнул:

– Серебристые чайки!

Приятель ответил мне с насмешкой:

– Ты цвет по звуку определяешь?

Чайки Леннона стали моим маяком. Я бегал к другу-барабанщику на каждой перемене: воспользовавшись случаем, я знакомился с творчеством The Doors, Pink Floyd и Led Zeppelin, но с особым удовольствием переслушивал индийских чаек The Beatles. Я различал и ритм, и тембр, и громкие пассажи в низком регистре, где достигалась полная иллюзия. Если The Beatles смогли сымитировать крик чайки, играя на ситаре и клавишах, то у меня с моей техникой точно получится.

На следующий день я вернулся под мост, прокручивая в голове ритм и интонацию чаек. Я больше не пытался кричать. Пальцы стали моим инструментом. Нащупав ритм, я искал высокую тесситуру. Тогда я поднял глаза и посмотрел на свод моста. Благодаря акустическому эффекту рикошета можно получить два звука одновременно. Я перешел в верхний регистр и остановился: вот оно, чайка появилась. Я убедился, что мне удастся подражать ей, прибегнув к технике свиста с пальцами. Через два часа у меня закружилась голова – гипервентиляция. Добравшись до лицея мертвенно-бледным, я рухнул на стул от головной боли. Учитель французского с одноклассниками были уверены, что я принимаю наркотики…

Каждый день я возвращался под мост. На том буксирном пути под каменным сводом получилась идеальная резонансная коробка, в которой рождалось свойственное чайкам двухголосие. Оставалось как-то смастерить подобный потолок самому и переизобрести типичную, но иллюзорную дифонию за счет своего тела. Но как?

Однажды во время тренировок я обернулся и увидел тех двух рыбаков, умолявших меня заткнуться в первый день. Они лишились дара речи. В конце концов один из них позвал третьего товарища, приставив ладони ко рту рупором для большей громкости и прокричав:

– Иди сюда-а-а! Ты тока посмотри-и-и-и! Под м’штом завелся мяукальщик, малец!

Если рыбак поверил в чайку и позвал коллег на нее поглядеть, значит, имитация удалась… Так как третий не отвечал, второй снова включил рупор и заорал:

– Тащи сюда свой зад, говорю!

Тут меня осенило: столько лет я свистел, засунув два пальца одной руки в рот, но у меня есть вторая. Если положить одну ладонь на другую, то у меня получится двойная резонансная коробка. Рыбак со своим рупором оказался ключом к желанной дифонии.

Шамбор

По деревне прошел слух, что Джонни примет участие в европейском конкурсе. Оливье подтвердил: двадцать первого июня в замке Шамбор состоится чемпионат по имитированию пения птиц из водно-болотных угодий и он тоже туда записался. После того как Джонни оказался в хвосте рейтинга, и речи быть не может, чтобы столкнуться с его отцом на улице, а уж тем более отправиться к нему с просьбой отвезти меня… Я смогу получить водительские права только через месяц, поэтому мы договорились с Оливье, что он возьмет меня с собой, вопреки возражениям моей мамы, беспокоящейся о моих выпускных экзаменах.

Она хотела запретить мне туда ехать. Я услышал, как она убеждала отца:

– Этот конкурс доставит ему столько беспокойства, а момент не самый подходящий! Кроме того, ответственные люди осознают, что, как только завершатся письменные экзамены, нужно готовиться к устным, на всякий случай!

В последний день письменных экзаменов ровно в двенадцать, едва сдав лист с ответами по истории, я помчался домой, куда за мной должен был заехать Оливье. Я радовался тому, что впереди намечалось одно из прекраснейших состязаний – новый конкурс пения птиц. Вещи собраны.

Два часа – никого. Три часа – никого. Я взволновался. В пять часов я позвонил жене Оливье. У него появились срочные дела, он не сможет поехать. С пяти часов трех минут до восьми вечера я проплакал.

Отец вернулся из аптеки, и я изложил ему ситуацию: речь о чемпионате Европы, я обязан в нем поучаствовать. Джонни уже уехал, а я намеревался отправиться с Оливье. Однако на следующий день в двенадцать у отца начиналась смена в аптеке, и он не мог ее пропустить до понедельника. Я обругал Галена и Гиппократа…

– Разве что мы поедем прямо сейчас… – продолжил отец. – Я высажу тебя и сразу же уеду, чтобы успеть к смене завтра в полдень. А ты вернешься вместе с Джонни.

Я прыгал от радости, хотя перспектива возвращения с Джонни была еще туманной…

Так, без четверти шесть утра, с первыми лучами в день летнего солнцестояния, я оказался в полном одиночестве перед решетчатыми воротами замка Шамбор. Отец немедленно завел мотор, готовясь к обратной миграции, словно короткоклювый гуменник, подхваченный излишне сильным попутным ветром, который промахнулся мимо зимовья и теперь вынужден лететь обратно на север к пункту назначения, сопротивляясь встречным потокам воздуха. Я промерз, в животе урчало от голода, поэтому я принялся шагать вдоль парка. Сделав круг, я увидел двух мужчин. Подойдя ближе, я узнал их: Оливье и какой-то его приятель. Они меня попросту облапошили.

Позже утром я столкнулся с семьей Джонни. Они приехали вместе с художником-натуралистом Рейнальдом Гольдстейном. Тот выставлял свои пейзажи из бухты Соммы, еще не сыскавшие должного признания, поэтому его дела шли скверно.

Началась викторина. Ведущий задавал вопросы и награждал участников, давших три правильных ответа, бутылкой вина с берегов Луары или живой уткой. Назовите три водно-болотных угодья Франции? Ла-Бренн, Камарг и бухта Соммы. А в мире? Дельта Дуная, Джудж в Сенегале и Ваттовое море. Приз – еще одна утка!

Я дарю их Вилли, брату Джонни, а тот относит уток отцу, чье сердце начало смягчаться. К полудню мы собрали целую корзину с четырьмя самками и двумя селезнями. Мы регулярно ставили туда миску с водой, которую пернатые тут же переворачивали. Однако наша коллекция живности ограничилась этими особями: ведущий викторины о водно-болотных угодьях в итоге запретил мне участвовать.

На выставке Рейнальда одна миниатюра привлекла мое внимание. На ней был изображен ручеек где-то в бухте Соммы, который зовется потоком в наших краях. Вокруг – высокая трава и легкая морская дымка. Я не осмеливался подойти поближе. Едва взглянув на пейзаж, я почувствовал запах ила и услышал пение куликов вдали, в тумане…

В десять часов начался наконец первый тур чемпионата.

Мы удивились правилам. Жюри из четырех человек, представляющих каждое из водно-болотных угодий, сидело прямо перед нами. Новшество состояло в том, что конкурсанты с уже присвоенными номерами бросали жребий, чтобы определить, в каком порядке будут соперничать с конкурентами. Соревнование на выбывание: либо ты выигрываешь, либо отправляешься восвояси без второй попытки! Это походило на обязательный этап в миграции аиста: Босфор или Гибралтар, иначе утонешь…

Собралось около тридцати претендентов на победу. Команда телевизионщиков снимала сюжет о семье, в которой оба родителя и трое детей участвовали в соревновании. Идеальная картинка: все светловолосые и белозубые малыши принарядились к случаю, словно в рекламе стирального порошка или шоколада…

Я сосредоточился и ушел в себя. Не смотрел даже в сторону Джонни. Наконец наступила моя очередь. Меня пригласили вытянуть бумажку из шляпы и прочитать имя первого соперника – Оливье. Вся моя злость за обман излилась в пении пеганки и серой цапли, походящей, пожалуй, на велоцираптора… Оливье выбыл так быстро, что, наверное, оказался дома раньше моего отца…

Я боялся дуэли с Джонни, но случай нас уберег. В следующие раунды я по очереди вытягивал имена членов фотогеничной семьи. Один за другим они вылетали… Журналистка, снимавшая о них сюжет, бросала на меня раздраженные взгляды, но я ничего не мог поделать – я должен был продержаться до второго дня конкурса.

В пять часов завершился первый тур. В финале, кроме меня, оказались еще два участника. На следующий день в двенадцать мы соберемся на площади у замка и выступим перед тысячами зрителей.

Я вернулся к миниатюрному пейзажу:

– Почему самая маленькая картина стоит дороже всего?

– Потому что она моя любимая… и я не хочу ее продавать, – ответил Рейнальд.