Текст книги "Птичьи певцы"

Автор книги: Джонни Расс

Соавторы: Жан Буко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Резиновые сапоги

Жан или Джонни?

Каждый из нас обзавелся болельщиками, и напряжение росло в течение нескольких месяцев до конкурса… Кстати, тот день я считаю моим настоящим днем рождения – второго рождения. В январе я приставал к организаторам фестиваля, чтобы первым узнать, какую птицу придется изображать в обязательном порядке. Уже на следующий день после завершившегося состязания я звонил каждый день, требуя свой чек с суммой, которую планировал потратить на бинокль.

Однако, помимо самого конкурса, есть и собственно фестиваль. Он длится неделю: открытие проходит вечером, в первую субботу весенних каникул, а на вторую выпадает конкурс по имитированию птичьего пения. Таким образом, каждый год на рю Катиньи и рю Абей затеваются разные хитрости.

Я стараюсь потихоньку выведать, чье пение Джонни репетирует к следующему конкурсу. Из моего окна виден его дом, но из-за шума на улице невозможно расслышать, чем он занимается.

Птицы также без устали работают над своим пением. Репетиции начинаются осенью. Они подробно описаны применительно к южному соловью и его зимнему ареалу. Самцы издают щебет ограниченной силы для обозначения своей территории. Ту же самую песню можно услышать в Северной Европе следующей весной: так они вступают в брачные игры с самкой и отпугивают одиноких конкурентов, случайно оказавшихся поблизости. Нередко удается подслушать в дождливый день самца черного дрозда, прячущегося в зарослях плюща и повторяющего одну и ту же тихую мелодию. Как только распогодится, эта птица в мгновение ока усаживается на самую высокую ветвь и поет уже в полный голос, без остатка доверившись собственным вокальным данным.

Я украдкой катаюсь на велосипеде мимо дома Джонни, но не слышу ни звука… Но однажды я все-таки выяснил, что он готовит пение красноголового нырка. Местные мальчишки играли в тот момент в футбол. Джонни был среди них в соответствующей спортивной форме и новехоньких бутсах модного бренда. Они кричали издалека:

– Резиновый Сапог, иди сюда, нам не хватает игрока!

Да, деревенские наградили меня прозвищем «Резиновый Сапог». Верно, я никогда не расставался с этой обувью. Едва вернувшись из школы, я надевал мои сапоги-скороходы – и отправлялся навстречу приключениям! Мне доставляло невероятное удовольствие само ощущение в ногах, которые только-только скользнули в голенище из еще холодного латекса, обнявшего икры. В тринадцать лет я уже носил сорок седьмой размер: хлюпающие в грязи с каждым шагом подошвы объявляли на всю округу о скором появлении моего долговязого силуэта. Однако, добравшись до болот, сапоги немедленно умолкали, а мой взгляд больше не выискивал коровьи лепешки на дорогах и устремлялся в небо к стаям птиц. Больше не смотреть под ноги – это и есть свобода!

В топких и илистых местностях водится одно особенно приспособленное к таким условиям семейство – кулики отряда ржанкообразных. Их сапоги – это хрупкие, тонкие ножки, которые в зависимости от длины позволяют каждому виду достичь определенной глубины в водоеме. Если вода касается перьев на нижней части живота, птица тут же ищет местечко помельче, словно ребенок, не достающий ногами до дна.

Хотя, пожалуй, это не резиновые сапоги, а своеобразные ходули. Высотой в несколько сантиметров у чернозобика или перевозчика, а плюсна ходулочника – до двадцати сантиметров. Длина его ножек вдвое превосходит длину тела, поэтому ходулочник и его собратья демонстрируют необыкновенно вытянутый силуэт в полете. Если принимать во внимание шею, то ходулочник будет, пожалуй, под метр при скромном весе в сто семьдесят граммов.

Однако самым чудесным обитателем заводей является его сестра – элегантная шилоклювка с шахматным черно-белым узором на оперении и вздернутым кверху клювиком поразительной тонкости. В отличие от других куликов у нее двенадцатисантиметровые ножки и перепончатые лапки. Если шилоклювка вдруг ошибется при расчетах глубины, эта особенность позволит ей и дальше исследовать территорию, переключаясь с ходуль на энергичное плавание. Так как ее лапы лишь полу-перепончатые, ей приходится грести изо всех сил, чтобы добиться сносного перемещения, при этом она флейтово ворчит и издает звуки, похожие на «кли-и-кли».

Если недооценить глубину грязи и не заметить, например, нору ондатры или неудачно перепрыгнуть через ручей, наказание последует незамедлительно: сапог тут же застревает в илистой почве, и вода в мгновение ока переливается через край.

Тогда хозяину обуви нужно быстро среагировать: поскорее схватить сапог за края по обе стороны икры и растопырить пальцы ног, чтобы стопа не выскользнула и не оставила сапог тонуть в трясине. После нескольких толчков бедром сапоги понемногу появляются на поверхности, покрытые черной и вонючей жижей. В лучшем случае намокают только носки, в худшем – вода наливается до края голенища, и путь домой будет сопровождаться постыдным хлюпаньем при каждом шаге. Так выглядит поражение… и перспектива двух-трех дней, проведенных за размышлениями дома в ожидании, пока сапоги просохнут. В то время я еще не знал о технике с газетной бумагой, которую можно смять и затолкать в обувь, тем самым выиграв сутки сушки, – истинное счастье.

Мне нравятся резиновые сапоги, я ношу их с зимы до начала лета. Они стали моей фишкой. И загранпаспортом…

Вот я на позиции вратаря – по-прежнему в сапогах. Джонни полон сил и успешно забивает три гола. На седьмом или восьмом я спросил, что он готовит к конкурсу, и он признался насчет красноголового нырка. Я ликую в душе: самка нырка издает звук, похожий на ворчание, немелодичный крик охрипшей чайки, и иногда даже кажется, будто птица задыхается, а самец свистит в нос. Скверный выбор! Известные мастера по свиязи из бухты сотрут его в порошок…

Что до меня, во время рыбалки на канале Соммы я открыл для себя варакушку (Luscinia svecica) – крохотную пташку, которая тогда только начала гнездиться на пикардийских берегах. Настоящее чудо. Она похожа на зарянку, чье красное оперение подменили голубым. В самом центре голубых перьев – белое пятнышко, видное глазу лишь при пении самца, когда тот раздувает зоб.

У этой птички темный хвостик, прелестно окантованный рыжими пятнышками. Он всегда вытягивается в сторону, противоположную голове с устремленным в небо взглядом. Варакушку можно заметить издалека в ветвях ивы или боярышника: похожий на воробья малыш с расправленным хвостом и раздутой грудкой выглядит словно двуручная амфора.

К варакушке нужно подходить тихо-тихо. В большинстве случаев она вас заметит и тут же упорхнет в соседние камыши, откуда выберется только с наступлением ночи. Но иногда она не против человеческого присутствия и даже позволяет понаблюдать за брачными играми: самец взмывает в небо, расправляет хвост и щебечет в высоком регистре длинную фразу, похожую на шелест. Взгляду удается проследить за ним до тех пор, пока он не перестанет взмахивать крыльями и не спикирует вниз, приземлившись в нескольких сантиметрах от самки, – в этот момент его оперение служит идеальным камуфляжем среди тростника…

Мне нравятся его сложные мелодии, отдаленно напоминающие песни большой синицы: раскатистую серию из кратких высоких ноток непросто воспроизвести, но она идеально подходит моей технике свиста. На следующем конкурсе утонченные верхние нотки варакушки будут противостоять ворчанию красноголового нырка.

В день состязания Джонни впервые подражает южному соловью – одной из самых виртуозных птиц Европы… Я этого не ожидал! Моя варакушка относится к тому же семейству дроздовых, но сразу ясно, что в пении ему уступает… Джонни добился идеальной техники: указательные и безымянный пальцы поддерживают язык в моменты сильных отклонений потока воздуха. Его ладони служат резонатором и модулятором. Звук получается чистым, четким, и даже финальное диминуэндо выходит невероятно виртуозным. Однако Джонни не соблюдает саму песню птицы. Он ни разу не издал позиционного сигнала – этого прозрачного и слегка восходящего в случае соловья звука. Он не придерживается ни строгого порядка протяжных нот, благодаря которому самец сообщает о своем главном местоположении на территории, ни многочисленных разночастотных трелей, ни прочих украшений. Орнитологи из жюри оценили мою имитацию варакушки, правда исполненную не самым лучшим образом. Но в глазах широкой публики Джонни с соловьем выглядел более убедительным виртуозом. К счастью, меня снова спасла серебристая чайка, и я оказался в тройке победителей.

После получения призового чека отец повез меня, по совету орнитологов, в Бельгию за биноклем. Мы обменяли шесть тысяч франков, выигранные на трех конкурсах, на местную валюту. Работник Арреста, который провернул эту операцию, наверняка задался вопросом, что это мы задумали… Однако я наконец заполучил свой «Оптолит ТС 65» с тридцатикратным увеличением. Настоящее сокровище! И в качестве подарка на следующее Рождество мне достался настолько неустойчивый штатив, что уже весной в обсерватории бухты Соммы он упал от порыва ветра и сломался. Едва покинув бельгийский магазин, мы немедленно направились в порт Зебрюгге, чтобы понаблюдать за крачками и зуйками, которые гнездились там среди контейнеров и гигантских бульдозеров.

Прильнуть глазом к объективу – значит иначе взглянуть на мир. Кажется, будто чувства обостряются, будто ты сам становишься тем близким и четким животным, при этом ни капли его не потревожив. Птицы не знают, что на них смотрят, поэтому ведут себя спокойно. С подобным снаряжением я получил доступ к самым чудесным опытам наблюдения. Мне даже почудилось, что мое зрение развилось до птичьего, а возможности центральной ямки глазного яблока и вовсе сродни тому, что есть у хищников. Это углубление в глубине сетчатки отвечает за четкость картинки, поскольку именно там фоторецепторные клетки реагируют на свет. Человек имеет по одной центральной ямке в каждом глазу, но у хищных птиц их две, и поэтому они обладают самым острым зрением среди позвоночных. Кроме того, они воспринимают панораму рельефно и могут следить за двумя добычами одновременно. Когда я смотрю правым глазом в объектив, а левым в небо, то птица предстает передо мной и в непосредственной близости, и в среде обитания – вот вам и дополненная реальность.

С тех пор я сменил множество оптических приборов, но мой первый и любимый бинокль по-прежнему висит над прикроватной тумбочкой. Возможно, он кого-то ждет…

Южный соловей

Наша встреча стала неизбежной. Каждый год в весенние каникулы – Фестиваль птиц в Абвиле и воссоединение с моим главным противником. На этот раз во время жеребьевки выяснилось, что я выступаю последним, а Жан – вторым. Дуэль скоро начнется. За обедом я сижу у двери, а он – напротив. Я поднимаюсь на лифте, а он – по лестнице. Он возглавляет шествие по улицам Абвиля, а я плетусь в хвосте…

Вечер открылся выходом Дени Шейсу на сцену. После выступления первого конкурсанта настала очередь Жана подражать птице из обязательной программы. Ему пришлось нелегко, так как речь идет о самце свиязи, который свистит чисто, громко и отчетливо, а это выбивается из привычного Жану регистра. К счастью, благодаря своему пластичному голосу он закончил с триумфом, издав характерный хрип самки. Многие участники столкнутся с трудностями, имитируя свиязь. Пение самца требует плотного свиста – эту технику можно сравнить с точной интонацией певца, которая поддается случайным вариациям и завершается пронзительно высокой нотой. На мой взгляд, эта птица требует особой виртуозности, когда необходимо выдать протяжный вокализ при помощи мощной струи воздуха, и его ноты под силу лишь колоратурным сопрано… Выступление похоже на сальто, выполненное на краю пропасти: требуется полностью расслабиться, правильно дышать и владеть сложной техникой свиста.

Наступила моя очередь. Сосредоточившись, я подошел к микрофону – тысячи глаз уставились на меня, словно на самурая, который вот-вот достанет катану. Я представил, как рассекаю воздух вокруг надвое – махом, в мгновение ока. Я наполняю легкие, направляя энергию в нужное русло, и медленно дышу, чтобы успокоиться. Чувствую, как к низу живота спускается воздух и как почти молниеносно, за долю секунды, круглый живот сдувается. Из глубины тела вырвался звук абсолютной чистоты, и зрители замерли. Ни шороха. Полная тишина. Затем – гром аплодисментов. Это запрещено правилами. Дени Шейсу призывает к порядку, но шум лишь нарастает. Свиязь из бухты Соммы зажгла сердца публики, и люди долго рукоплескали стоя.

Во время произвольной программы организаторы решили опробовать еще одну новинку – проецировать фотографию птицы, избранной каждым из кандидатов. Когда Жан подошел к микрофону, вместо загадочной пуночки, к которой я готовился, на экране появился белый полет серебристой чайки. Обхитрил. Я был уверен, что он изобразит арктического воробья. Он снова примется кричать чайкой – и толпа придет в полный восторг… Однако выступление звучало иначе: менее смело, словно что-то препятствовало птице взлететь. Мне почудилось, будто детский голос потянулся странной дымкой, будто эквилибриста ранили или покачнулся канатоходец. В конце Жан помахал залу, что запрещается. Кажется, он и сам был сбит с толку. Публика доброжелательно поаплодировала, но что-то явно надломилось.

Настал мой черед. Сзади появилась фотография птицы, название которой не смеет произнести ни один имитатор. Из страха, что Жан меня засмеет, мне также не хватило сил открыться ему, несмотря на всю его настойчивость… Выбранная мной птица ведет скрытный образ жизни. Каждую весну этот Сирано с болот, чуть крупнее зарянки и с темно-коричневым оперением, плачет от отчаяния, читая стихи, которые не слышит его возлюбленная. Если ему удается спариться, он перестает петь до следующей весны. Проклятый поэт в листве довольствуется малым, но известен своими легендарными мелодиями. Когда Дени Шейсу произносит: «Южный соловей», по всему залу пробегает дрожь и их «ваааауууу» вибрирует у меня под ногами. Волна улеглась, хотя я не издал еще ни ноты. Я вытянул руки вдоль тела, аккуратно поднес ладони клицу и вспомнил о розовом боярышнике Жильбера на берегу ручья Аваласса. Именно из этой живой изгороди доносится отчаянное пение соловья каждую весну. В самом сердце листвы он широко раскрывает клюв и пробует первые нотки. Кажется, будто с новой строфой он пытается настроить инструмент: она всегда начинается с выброса четырех-пяти продолжительных нот, повисающих в воздухе. Положив пальцы в рот, я выпрямляюсь у микрофона и нежно затягиваю эту первую мелодию. Она получается такой прозрачной, что мне чудится, будто она надломится в любую секунду и я провалюсь. Опасный мотив. Полученная нота явилась словно чудо. Равновесие между струей воздуха, позицией пальца, языка и наклоном ладони очень хрупкое. Оно определяет высоту звука и качество позиционного сигнала. Мне удается исполнить мелодию пять раз подряд.

В пении соловья позиционные ноты сообщают на все болото и ближайшим слушателям:

– Я соловей, это дерево – мое, и всех самок, которые на него сядут, я прошу присоединиться ко мне.

После меланхоличного и нежного признания в любви спрятавшийся поэт приступает к сути своей песни и раскрывает себя. Количество трелей указывает на его возраст, как круги у деревьев. И на сексуальную зрелость… Долгие перелеты между Африкой и Европой развили его воздушные мешки, сиринкс и оперение. Обзаведясь такими преимуществами, престарелая особь может обскакать молодых и снискать благосклонность самок.

Стоя у микрофона, я пустился в великое путешествие соловьев, выталкивая воздух из легких, которые превратились по этому случаю в воздушные мешки. Сначала первые трели. Затем вторая очередь. Пение удлиняется, уплотняется. Я представляю, будто перелетел через северные земли, через Гибралтарский пролив, через песчаные дюны Сахары и еще до рассвета добрался до Конго, до национального парка Гарамба. Моя первая миграция.

Приступая к третьей строфе, я исполняю несколько трелей: умудренный соловей после стольких миграций вернулся в последний раз к кронам боярышника в Арресте. В моих глазах – песок пустынь, соль Средиземного моря и морось Севера. После этого я медленно побрел из света софитов. Публика молчит, погрузившись в глубокую медитацию. Любовь к птичьему пению вытеснила человеческий язык и обратила их взоры на священную красоту природы. Что же до меня, это выступление стало поворотным моментом и новой точкой отсчета. Я проникся чувством уважения и благодарности. Подражая свиязи и южному соловью, я смог продемонстрировать двойственность моего мира и неоднозначность собственной личности, оказавшись где-то между традициями бухты Соммы и виртуозностью лесных певцов.

Третья птица в последнем раунде ничего не изменит. Конкурс окончен. Я возвращаюсь на место. Напротив вижу Жана, который вжался в кресло и не двигался. Я тоже не мог пошевелиться: мне не хотелось бежать к родителям, семье, зрителям, как обычно. Все мысли – о моих птицах. Прошлогодний победитель, сидевший теперь в жюри, подошел ко мне поздороваться и обронил, что на этот раз выиграл я.

Вечер намечался незабываемым, но отчаяние Жана и, пожалуй, меланхолия соловья взяли надо мной верх.

Дени Шейсу выходит на сцену в сопровождении молодой блондинки с повязкой «Мисс Турне». Она держит в руках призовую статуэтку в форме пары северных олуш. Перед вручением награды ведущий объявляет особого гостя:

– Дамы и господа, поприветствуйте громкими аплодисментами – Зорро!

Все еще цепляясь за кресло, я вдруг чувствую выброс адреналина: я знал, он точно пришел ради нашей дуэли. И если она состоится, у меня нет шансов. Я представил, как мужчина в маске, сапогах и черной шляпе подскакивает ко мне и пронзает насквозь длинной шпагой…

Наконец он появился, покачиваясь и демонстрируя широкую улыбку на лице. Чем-то смахивает на Алена Делона: высокий, с голубыми глазами, ему лет сорок. В костюме нет ни намека на облачение героя плаща и шпаги: он вырядился как на праздник, словно давно ждал этого момента. Одновременно прихрамывает и чеканит шаг – довольно странная походка. Окинув публику взглядом, он потребовал микрофон, и Дени Шейсу выполнил его просьбу. Теперь Зорро – ведущий вечера. С сильным региональным акцентом он рассказывает одну за другой истории и шутки о птицах и их поведении, доказывая, что по-прежнему является непревзойденным мастером перевоплощения. Он обругал местных политиков, поведал о своем пристрастии к охоте, после чего неожиданно переключился на бедную Мисс Турне. Девушка, которая совсем не собиралась привлекать к себе всеобщее внимание, внезапно превратилась в главный предмет его любопытства. Зорро разыгрывает сценки из брачных игр птиц, перебирая по очереди повадки представителей семейства голубиных: вяхиря, сизого голубя, кольчатой, обыкновенной и дикой смеющейся горлицы. Дени Шейсу напрасно пытался выхватить микрофон и положить конец этому цирку. Зорро прыгал, хохотал и уворачивался. Последним номером брачных игр стали заигрывания индюка. Опустив голову, Зорро закудахтал и ринулся к девушке, что стало последней каплей. Мисс Турне сбежала со сцены.

Затем Зорро решил подражать птицам по порядку – от самой большой к самой маленькой. Он начал с гусей, уток и куликов. После этого попытался изобразить певчего и черного дрозда, а также некоторых синиц. Техника не была идеальной: я слышал легкий присвист воздуха, но набор видов уже свидетельствовал о мастерстве. Особенно меня заинтересовало то, что он свистел не при помощи пальцев, а полагался исключительно на вибрацию губ. Со своего кресла я всматривался в положение зубов и движения рта: для того чтобы щебетать таким образом, нужно постоянно улыбаться. В отличие от моей техники, когда пальцы и ладони выполняют роль инструмента и сиринкса, Зорро успешно подражал пернатым, не пряча лицо за руками. Его техника способствовала лучшей скорости и смене тональности, что оказалось сподручнее при имитации некоторых видов. Он был первым охотником, замахнувшимся на пение воробьинообразных и птиц-виртуозов. Чудак для одних, Зорро для других, он – местная знаменитость с легкой склонностью к браконьерству, всегда находящийся на грани закона. Насмехаясь над представителями власти, он превратился в настоящего Раболио из бухты Соммы.

Дени Шейсу удалось наконец вернуть себе микрофон. Зорро ушел со сцены под оглушительные овации поклонников. Вручение наград возобновилось, и Мисс Турне появилась из-за кулис. Второе место в общем состязании досталось Жану Буко. Он натянуто улыбнулся. Как и ожидалось, соловей всех очаровал, и я получил первый приз в категории до шестнадцати лет. Моя тетя, сидевшая в зале, завопила от радости. Я выиграл четыре дня в Диснейленде на четверых. Странный подарок от организаторов конкурса, посвященного природе и птицам… И, как ожидалось, статуэтка за первое место в общем конкурсе отправилась к уроженцу Ле-Кротуа, достойному сыну бухты.

Я встретился с семьей у выхода из театра. К моему удивлению, отец разговаривал с Зорро. Систематически нарушая правила конкурса, тот добился невозможного – репутации непобедимого чемпиона среди подражателей. Мужчины громко хохотали, словно старые приятели. Отец взял меня за руку и погладил по голове в знак похвалы.

Однако Зорро по-прежнему притягивал к себе все внимание. Он бросил мне вызов взглядом:

– Как св’стишь? Пальцами?

Мой положительный ответ насмешил его. Затем, словно желая поиздеваться, он спросил:

– Эй, малец, а ружье как держать буишь?

Ох уж эти охотники, ослепленные своим главным увлечением… Я благодарю тот несчастный случай из детства, из-за которого мне не приходилось держать оружие в руках. Мое главное удовольствие – вступить в беседу с птицами и подобраться как можно ближе к их мелодиям. Мне бы хотелось, чтобы какая-нибудь птичка села на дуло его ружья и навсегда сбила прицел. Существо, поющее от всего сердца, способно продемонстрировать всю красоту природы. Насмешки Зорро не задели меня и просто пролетели мимо. Однако его техника при исполнении высоких нот и скорость смены тональностей заинтересовали меня необычайно! Освоив их, я смогу опробовать песни зарянок, зябликов и щеглов…