Текст книги "Птичьи певцы"

Автор книги: Джонни Расс

Соавторы: Жан Буко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Объявление войны

Возвращение Жана в наш дом произошло совершенно естественным образом. К его приходу отец настоял, чтобы я спустился с привычного насеста – всего на несколько ступенек. По его просьбе я изобразил пение большого кроншнепа. Жан ничуть не удивился и ни капли не ревновал: он кивнул, улыбнулся, видимо подозревая, на что я способен, после чего мудро заметил:

– Прекрасно! Нужно записать его на конкурс, он точно победит! Полагаю, вы уже получили бумаги для заявки.

На эту реплику незамедлительно последовал хлесткий ответ отца:

– Конечно, он участвует. Его мать отправила все документы.

Восемь месяцев до состязания. Всего неделя прошла с откровения в машине до прихода Жана, и вот я записан на конкурс в Абвиле! Я понятия не имел, каким птицам собираюсь подражать, в то время как организаторы требуют от участников список из трех видов заранее… Отец с матерью все решили за меня: большой кроншнеп, травник и черный дрозд – три счастливчика фигурируют в списке, который составлен без моего ведома…

Однако в тот момент, когда Жан поинтересовался, каких птиц я буду имитировать на конкурсе, отец сухо ответил:

– Большой кроншнеп. Он пока ничего другого не умеет.

Он поторопился приступить к уроку. В тот день занятие получилось менее насыщенным и более расплывчатым, чем обычно. Вместо того чтобы рассуждать о птичьем пении, отец вдруг решил рассказывать об их оперении и расцветке… Естественно, Жан почувствовал: что-то изменилось. Впервые он сам решил уйти. С тех пор он редко к нам заглядывал, и то лишь из вежливости. Как только дверь за ним закрылась, отец потребовал, чтобы я изобразил кроншнепа, травника и черного дрозда. Я внезапно прервался и спросил его:

– Почему ты сказал ему, что я умею подражать только кроншнепу?

Ответ оказался резким, словно нож мясника:

– Жан не должен знать, что ты умеешь. Ты щебечешь гораздо лучше, и мы его победим.

Война объявлена: черный дрозд Джонни Расса против серебристой чайки Жана Буко. Столь разные стили! Первый поет мелодичными трелями в кронах деревьев, словно бард под звуки божественной лиры; второй – Одиссей, вопящий о своих подвигах по возвращении из долгого странствия. Один щебечет, второй кричит. Но обоим подражают дети. По-моему, тут невозможно выбрать. Мальчик, раскинувший руки в стороны и в мгновение ока превратившийся в чайку прямо здесь, на нашей кухне, – прирожденный шаман, который превзошел обыкновенную имитацию и обратился в птицу целиком. Его соперник, бродивший в тени и вслушивавшийся в лесные мелодии, – дитя птичьей вселенной с самого рождения. Ему подвластен щебет, способный остановить время: окрыленный ребенок стал связующей нитью между природой и миром людей – миром его отца прежде всего.

Месяц за месяцем часами напролет я оттачивал на кухне щебет дрозда. Я добился максимальной виртуозности и научился самым лиричным мелодиям и трелям, которые иногда не под силу самой птице. Мое пение очаровывало любого, кто заглядывал к нам в гости: соседей, дядей и бабушку с дедушкой. Отец превратился в дирижера с палочкой и заставлял меня отрабатывать новые звуки, исследовать неведомые земли. Дрозды и зарянки прилетали вторить моим упражнениям.

Вскоре я понял, что зарянкам нравится общаться. Я подолгу слушал их и разговаривал с ними. Зимние среды раскрашивались их щебетом, и я с удовольствием подражал новым мелодиям вечером того же дня. Для отца мой талант стал поводом показывать меня дядям, тетям и другим родственникам. Благодаря крошечным зарянкам, этим милым троглодитам среди садовых воробьинообразных, я выучился мощным высоким ноткам, которые звучат наилучшим образом при их соотношении веса птицы и силы. Увы, за ритмом, заданным этими серыми птахами со вздернутым хвостом, очень сложно угнаться. Я потерпел поражение от хозяина крон.

Сила зарянок недооценена. В их пении кроется намек на объем: когда птичка выпрямляется на тонких, словно спички, ножках, щебет, доносящийся из ее клюва, способен пронзить зимнее серое небо. Она пускает звуковые стрелы – и берегись тот, в кого она попадет. Миловидный крошка-купидон цепляет любого, кто забрел на его территорию. Вздорная и отчаянная зарянка не вступает в битву, но демонстрирует великую свирепость противнику, вопреки своим скромным размерам. Издав первые звуки, она затягивает мелодию из жемчужных ноток, падающих прямо с небес, и никогда не ставит точки в конце музыкальной фразы.

Похоже, зарянке больше всего по душе александрийские стихи. Она всегда соблюдает точную метрику с крошечной цезурой в самом сердце пассажа, напоминая о полустишиях искусства декламации.

Названия птиц

В мире существует чуть более десяти тысяч видов птиц. Как любое другое живое существо, их определяют по отряду, начинающемуся с заглавной буквы, вслед за которым идет наименование семейства со строчной – все это на латыни и курсивом. Биномиальная номенклатура была изобретена шведским естествоиспытателем Карлом Линнеем в восемнадцатом веке.

«Нет, такого быть не может! Meleagris – это индейки!» Я не стану возражать.

На уроках латыни в школе в одном из текстов речь шла о римлянах, пирующих этими самыми meleagris. Это единственное слово, которое я могу перевести, обозначает индейку. Однако, вопреки сопровождающей предложение иллюстрации, в то время люди не могли есть индеек. Они появились на европейских столах через столетие после путешествия Христофора Колумба в Мексику, который их оттуда и привез. Тогда я заявил, что предложенный к изучению текст соткан из лжи, а учебники должны избегать анахронизмов. Услышав мои замечания, учитель переменился в лице несколько раз. Мне показалось, что передо мной и вправду индюк, проигравший противнику: его ярко-красные кораллы сдуваются и обесцвечиваются до серебристого серо-голубого – оттенка испуга.

В глубине класса сидел невозмутимый мужчина и что-то записывал. В тот день в школу пришли с проверкой, и преподаватель предпочел бы, чтобы каждое слово из моих замечаний отправилось прямиком в мавзолей мертвых языков… Уже не помню, чем закончилось дело, но через неделю я не успел зайти в класс, как прозвучала реплика, не сулившая ничего хорошего:

– Буко! Зайдите ко мне после урока!

Однако выяснилось, что меня ждал довольный учитель. По его словам, инспектор оценил диалог о неправдоподобности текста и завязавшуюся на уроке дискуссию. Изучая текст на латыни, ученик должен демонстрировать критическое мышление. Благодаря мне преподаватель получил высшую оценку – двадцать из двадцати – и смог продвинуться дальше по карьерной лестнице. В общем, что бы я ни писал и ни говорил в том году, на всех моих контрольных систематически красовалось алое «отлично».

Я так и не посмел исправить учителя, что в тексте речь шла наверняка о Numidia meleagris, то есть об обыкновенной цесарке, обитавшей в африканских саваннах и входившей в рацион римлян, а не о Meleagris gal lopavo, «курице индейцев». Я поторопился тогда с выводами, основываясь на наименовании отряда, а не семейства. На следующий год представитель Homo sapiens раздавал проверенные работы уже иного характера и влепил мне четыре из двадцати, повторяя все громче и громче с ощутимой заглавной буквой в голосе: «Malus, Malus, Malus»[2]2
  «Плохо, плохо, плохо» (лат.).


[Закрыть]. Вскоре я завязал с уроками латыни. Кстати, в вопросах орнитологии лучше обращаться к грекам. Латинские наименования происходят по большей части из латинизированного древнегреческого. К моим любимым относится Caprimulgus – козодой. Название образовалось в результате слияния capra (capri) – «коза» и mulgeo (mulgus) – «доить». Довольно загадочное обозначение для пернатого охотника на ночных бабочек…

Конечно, у птиц есть названия, но ежедневное наблюдение за ними позволяет отличить индивида среди ему подобных, что и происходит каждый год, когда по весне первый самец ласточки прилетает и гнездится в туалете у друга Жерома, когда у синички перебита лапка, когда сад переполняется неугомонным щебетом… Только эта птица – и никакая другая. Раны, увечья и необычные оперения позволяют относительно легко узнать индивидов. Что касается поведения, тут уже сложнее, поскольку из года в год оно меняется в зависимости от гормонального состояния. Так, например, доминирующий дрозд-самец может пережить за сезон воздействие какого-нибудь паразита и оказаться в самом низу иерархической лестницы собратьев. Исследования индивидуализации необходимы орнитологам. В былые времена монахи из монастырей помечали ласточек, повязав цветную шерстяную нить на лапку, чтобы узнать их по возвращении. В тысяча девятисотом году учитель Ханс Кристиан Корнелиус Мортенсен стал первым, кто наблюдал за обыкновенными скворцами – Stumus vulgaris, – записывая на алюминиевом кольце название датской деревни и прикрепляя его к лапке пернатого. Так зародилось кольцевание птиц. Сегодня каждой окольцованной птице присваивают личный номер и выдают заполненную индивидуальную анкету со сведениями о размерах, половой принадлежности, уровне жира и состоянии оперения.

Миниатюризация геолокационных маячков воплотила давнюю мечту орнитологов и позволила ответить на вопрос: а где птицы в данный момент? Пятнадцатого февраля обыкновенная кукушка Cuculus canorus, окольцованная в Великобритании и отмеченная кодовыми буквами PJ – Пи Джей, – появилась на карте мира и полетела через экваториальный лес. Затем, словно первооткрыватель, она одним махом преодолела Сахару, Атласские горы и Средиземное море, приземлившись в начале апреля в Испании. Двадцатого апреля она очутилась на юге Франции, а всего через три дня уже куковала в нескольких километрах от родного гнезда в Суффолке.

За Пи Джеем следят уже шесть лет – это рекорд, поставленный Британским фондом орнитологии. Возможно, им удастся определить особенно опасные места, где за пятнадцать лет сгинуло более половины собратьев Пи Джея, а вместе с ними – весенние мелодии.

Тот самый день

В то утро я услышал плеск воды в ванной, и запах пены защекотал мне ноздри. Я еще лежал в постели, когда остальные уже суетились и наряжались как можно элегантнее. Новые футболки и кроссовки – каждый член семьи оделся с иголочки. Мама пришла сообщить, что я должен непременно отправиться в ванную до завтрака. Отец нацепил то, что принимал за костюм-тройку: особые кроссы известной фирмы, наверняка залежавшиеся в шкафу со времен его футбольной карьеры. В маминых ушах красовались серьги, подаренные на Рождество.

Настал тот самый день. Меня ждали в шесть вечера в «Отель де Франс», как и других перелетных птиц со всей страны. В машине отец без устали заставлял меня щебетать черным дроздом, петь кроншнепом и травником. Брат с сестрой затыкали уши и пытались сбить меня, строя гримасы.

Мама повторяла, что я должен быть вежливым и четко артикулировать. Ведущим в тот вечер назначили журналиста – великого Пьера Бонта. Это имя мне ничего не говорит. С приближением к отелю на меня обрушилась лавина советов, замечаний и предположений о том, как пройдет вечер, – казалось, за всю историю моей семьи не было события важнее. В зале присутствовали все: дяди, дедушка с бабушкой, мои крестные, соседи, учитель – вся деревня… И, конечно, брат с сестрой, показывавшие мне языки из публики. Наконец без четверти шесть мы добрались до площади Клемансо в Абвиле.

Перед нами вырос огромный роскошный отель с блестящими, словно зеркало, витринными окнами. Мое отражение в фасаде казалось гораздо выше. Я почувствовал себя уверенным в своих силах великаном. Пожилая дама в широкой шляпе с перьями вышла на улицу и тут же обратилась ко мне:

– Добрый вечер, молодой человек!

Я выдержал ее пристальный взгляд, одновременно поражаясь аномалии на ее голове: в букете из перьев золотого фазана затерялись два пера фазана обыкновенного. Однако я не стал делать замечания и ответил твердо и ясно, стараясь четко артикулировать:

– Добрый вечер, мадам.

Внутри был расстелен ковер кремового цвета, а стойка регистрации, расположенная в десяти метрах от входа, казалась слишком высокой для девятилетнего мальчика. К счастью, ко мне подошла сотрудница отеля еще до того, как я поравнялся со стойкой:

– Я могу вам помочь?

Услышав обращение на вы от девушки на каблуках, я почувствовал, что опять расту, а стойка уменьшилась и уже выглядела незначительным препятствием.

– Я пришел на конкурс по имитированию птичьего пения.

– Как вас зовут?

– Джонни Расс.

Впервые в жизни мои имя и фамилия прозвучали торжественно, и за ними не последовало никаких привычных для наших краев комментариев.

– Прекрасно. Следуйте за мной, вас ожидают.

Слова «вас ожидают», произнесенные незнакомкой в отеле в Абвиле, навсегда врезались мне в память. Да и могло ли быть иначе в случае с маленьким мальчиком по имени Джонни Расс, очутившимся в столь праздничных, великолепных декорациях?

Людей в большом зале можно было спутать с участниками какого-нибудь научного семинара: все разбились по группам из трех-четырех человек, воодушевленно общались, смеялись и восклицали. Из всех выделялся мужчина, сидевший в центре зала на стуле: он походил на модель из рекламы киндер-сюрприза, этакий американский идеал с безупречной прической, зубами белее рубашки и в пошитом на заказ костюме. Он уставился на меня, словно хищная птица на добычу. Я замер. С правильно поставленной интонацией этот беркут воскликнул:

– Здравствуй, Джонни! Я месье Дезерабль, директор Фестиваля птиц в Абвиле. Мы скоро приступим к жеребьевке.

Он протянул мне ручку, украшенную символом фестиваля – головой северной олуши, – и сказал:

– Распишись внизу.

В зале собрались представители всех возрастов: подростки, молодежь, люди средних и даже весьма зрелых лет. Директор попросил помочь с жеребьевкой, и присутствующие охотно согласились, что это ответственное задание должно быть поручено самому юному конкурсанту. С сияющими лицами они единогласно назвали имя – эта честь отводится Жану, которого я не заметил среди участников. Он вскочил и уже направился к шляпе, как вдруг раздался голос беркута:

– Нет, Жан. Ты больше не самый юный. Сегодня это Джонни Расс.

Все удивились, заметив мой рост и ангельское личико. Но еще больше они поразились, когда Жан по-приятельски поприветствовал меня. Я слышал, как некоторые участники поинтересовались у него, знакомы ли мы. Не помню, что он ответил, но в тот момент я почувствовал: за мной пристально наблюдают, словно за диковинкой или даже источником угрозы.

До жеребьевки беркут Дезерабль решил напомнить конкурсантам правила. Каждый из нас по очереди выступит с подражанием пению заявленных птиц длиной в одну-две минуты. Микрофон будет стоять по центру сцены, и в этом году ни одного участника не объявят по имени, поскольку теперь конкурс проходит «вслепую», а жюри из специалистов, авторов документального кино о животных, орнитологов и натуралистов, располагается за сценой. Участник имитирует не трех птиц подряд, а одну в рамках отдельного раунда, которых всего три. Публике запрещается аплодировать под угрозой дисквалификации конкурсанта. Любая попытка повлиять на мнение членов жюри будет наказана.

И кто только придумал приглашать зрителей и просить их не выказывать эмоции, вызванные прекрасным птичьим пением!

«Фокемберг… Кобе… Норель… Леруа… Пле…» Наконец, Расс и Буко. Я выступаю одиннадцатым, Жан – пятнадцатым. Он прошептал мне, что я вытянул удачный номер, поскольку хуже всего выступать первым.

Мы приступили к ужину. Полное меню блюд имело забавное заглавие «Возвращение с охоты». Этим задавался тон конкурсу, в котором участвовало немало охотников.

Среди них – лишь подражатели водоплавающим и куликам: бекасовым, куликам-сорокам, травникам и свиязям. Почти всем участникам уже за сорок, на них одежда хаки, непромокаемые куртки или простые шерстяные свитеры, в зависимости от места жительства: их образы мгновенно обнажают разницу между теми, кто из Ле-Кротуа, и теми, кто из Сен-Валери-сюр-Сомма. Согласно легенде, город Сен-Валери разбогател за счет торговых отношений благодаря порту, куда прибывали многочисленные корабли, и каналу Соммы, откуда отправлялись нагруженные товарами лодки, в то время как более дикий Ле-Кротуа кормился по большей части за счет вылова морепродуктов и гребешков. Тем вечером особенно чувствовался дух соперничества: кто из подражателей достоин святого Губерта, покровителя охотников, и получит заветный Грааль?

Под конец длинных охотничьих рассказов, способных сравниться с новеллами Мопассана, подали утиную грудку. Я не проронил ни слова. Жан тоже внимательно наблюдал за любопытным спектаклем. Справа от меня сидел Фукемберг: каждый раз при свисте он вытягивал шею с профилем селезня; напротив – Пле, чей нос такой же острый, как у кроншнепа; травник Нореля получился настолько мощный, что мне пришлось заткнуть уши из страха, что вот-вот лопнут и без того хрупкие барабанные перепонки. Обменявшись взглядами, мы с Жаном поняли, что никто из них не сможет соперничать с нашими излюбленными птицами. У нас есть все шансы выиграть!

Любовь к охоте не единственная мотивация в подражании птицам. Зачем имитировать только съедобную дичь? Как правило, к ним относятся не самые виртуозные виды. Почему необходимо тренировать лишь «эффективное» пение, способное приманить птицу поближе? Например, сигнал тревоги у шилоклювок содержит одну из самых прекрасных флейтовых нот на наших болотах. Я даже не представляю, чтобы охотник с точностью подражал серебристой чайке: его попросту засмеют товарищи. А о южном соловье и говорить не приходится…

Детский взгляд на пернатых позволил нам уловить скрытую красоту в виртуозных птичьих песнях. Именно благодаря нашей наивности и невинности родилось желание прославлять природу, над чем мы работали изо дня в день с единственной целью – превратиться в птицу. Без умысла, без поисков какого-то результата – лишь с глазами, полными любовью.

Ужин подошел к концу, и тележурналист взял интервью у нескольких участников. Я заметил, что он ищет не лучшего имитатора, а самого смешного, способного изобразить индюка или курицу и описать процесс с выраженным региональным акцентом. Тот факт, что я самый юный участник, его тоже привлек, но я отказался от интервью – мне не хотелось делиться сокровенным.

Затем мы направились в театр. Неровная процессия прошла по улицам Абвиля. Как только один из конкурсантов приступал к имитации, остальные тут же откликались, что складывалось в небывалую какофонию: баски ворковали вяхирями, а пикардийцы крякали свиязями и куликами. Группа веселых свистунов привлекала любопытных прохожих, и вскоре вокруг нас собралась посмеивающаяся толпа.

Вдруг всего в нескольких метрах от театра компания резко остановилась у каштана, возвышавшегося во дворе кирпичного дома. Там в саду пел черный дрозд, отчего весь комичный парад мигом заткнулся. Никто не издавал ни звука. Все согласились: чудесное пение этой птицы не похоже на любое другое, и нет человека, способного ему подражать. Флейтовые нотки рассыпались бисером над головами, напоминая людям об их роли жалких узурпаторов, которые вскоре затеряются где-то в глубине муниципального театра Абвиля.

Здание в итальянском стиле напоминало об утраченной роскоши города. Все кресла в зале были заняты: местная знать смешалась с толпой болельщиков, пришедших нас послушать.

Открылся занавес, на фоне огромного белого киноэкрана проступила трибуна. Небольшая музыкальная группа, в основном с духовыми инструментами, сыграла нечто вроде вступительной мелодии, и бледное полотно раскрасилось во всевозможные цвета.

– Поприветствуем наших участников громом аплодисментов! – воскликнул Пьер Бонт, и толпа встретила его с большим энтузиазмом.

Я шагал за Жаном по деревянной лестнице в самом центре этой стаи людей-птиц и видел, как бледнеют их лица, проступает страх в глазах, сжимаются животы и пересыхают губы, – веселое пиршество казалось уже далеким воспоминанием! Взгляд Пьера Бонта упал на меня, и он прокомментировал нежным голосом из детской телепередачи:

– Я смотрю, сегодня здесь присутствуют совсем юные участники!

Микрофон стоял посреди сцены. Ведущий опросил каждого конкурсанта: имя, фамилия, возраст, откуда он. Кое-кто отпускал шуточки, публика смеялась. Большинство кандидатов – из бухты Соммы, Оти, Мон-Сен-Мишеля, некоторые – с юга Франции, от Ландов до Пиренеев. Зал наполнялся пестрыми региональными акцентами. Представив последнего участника, Пьер Бонт официально открыл конкурс. Далее, по его словам, будут озвучивать только номер конкурсанта и птицу, которой он подражает, в то время как изображение соответствующего пернатого появится на экране. В зале приглушили свет, и атмосфера сменилась в мгновение ока. Ведущий объявил серьезным торжественным голосом:

– Прошу первого участника подойти к микрофону.

Коренастый месье Фокемберг, достойный представитель бухты Соммы, вышел на сцену. Он явно трусил, но все таки осмелился слегка помахать рукой своей семье, которая тут же поддержала его редкими криками. Ведущий незамедлительно вмешался, угрожая мгновенной дисквалификацией. Выпрямившись у микрофона, месье Фокемберг приступил к подражанию самцу свиязи: первые десять секунд прозвучали довольно достойно. Сам того не замечая, он вжился в роль и резко вытянул голову вперед. Звук был в нужном диапазоне, но его загрязнял легкий присвист при сжатии губ, и микрофон только усилил этот дефект. Месье Фокемберг перешел к имитации уточки и согнулся вдвое, демонстрируя покорность свиязи доминирующему селезню. Переключаясь с самки на самца и наоборот, он разыграл целый спектакль из ухаживаний вплоть до характерного крика свиязи, все сильнее вживаясь в образ и приближаясь к логическому заключению. Публика хохотала и рукоплескала. Пьер Бонт прервал представление, которое продлилось дольше минуты, и напомнил, что кандидат не должен влиять на мнение публики.

Вторым участником оказался шестнадцатилетний юноша из Ле-Кротуа по имени Джонни Марсель. Несоответствие между его именем и родным городом стоило скромному малому нескольких шутливых комментариев во время представления конкурсантов:

– Вас зовут Джонни Марсель, но вы живете в Ле-Кротуа. Где логика?

Забавный участник приблизился к микрофону беззаботным шагом, его руки свободно болтались вдоль тела. Бедняга не отличался высокой техничностью и свистел самым обыкновенным образом. Увы, видимо от стресса и волнения, сквозь его пересохшие губы проходила лишь тоненькая струйка воздуха. Я подумал, что ему стоило большой смелости предстать перед публикой, изобразить птицу и попробовать хотя бы на мгновение превратиться в пернатого, несмотря на всю застенчивость.

Третий подражатель был родом из бухты Оти. Он свистел при помощи пальцев, добиваясь мощного звучания, которое усиливалось микрофоном. Он подражал черно-белому кулику-сороке с оранжевым клювом, известному в наших краях как морской кулик. В зале раздались довольно незамысловатые двусложные фразы из низкой ноты, за которой следовала высокая: «ки-пит, ки-пит, ки-пит». Имитация получилась сносной, но слишком монотонной: она не показывала всей виртуозности этой прекрасной птицы. Кроме того, участник пользовался при свисте одной рукой, сунув указательный и безымянный пальцы в рот, а средний палец при этом торчал: выходит, он выступал и показывал публике неприличный жест – ситуация позабавила некоторых зрителей, судя по подавленным смешкам.

Следующий участник приехал из Мон-Сен-Мишеля. Ему удалось подражание большому кроншнепу. Звук получился сильным, но из-за микрофона, оказавшегося слишком близко, из глубины его горла прорвалось легкое шипение, будто чей-то чужой голос пытался заговорить. К несчастью для него, птицы не производят гортанных звуков, поскольку сиринкс, являющийся их голосовым органом, сильно отличается от нашей глотки. Дыхательный аппарат птиц не похож на человеческий. Пернатые, словно надувные шары с воздухом, способны на акробатические замысловатые звуки благодаря флейте, спрятанной у них в зобе. Упомянутый сиринкс вдохновляет людей-птиц, то есть нас, и лишь единицы могут приблизиться к имитированию этого инструмента.

Конкурсанты один за другим выходили к микрофону. Каждый выступал в своем стиле: одни улыбались, другие волновались, насвистывая мелодии из их краев. Один участник с чарующим акцентом, приехавший из Ландов, подражал птице, пение которой мне было незнакомо, – красной куропатке. Внешне он походил на Шарля Азнавура. Встав перед микрофоном, он сложил обе ладони рупором, словно собирался сыграть на невидимой трубе. С первым же звуком, подобным уверенной отрыжке, публика расхохоталась. Месье продолжил забавной мелодией и закончил выступление, покачивая тазом, отчего зрители потеряли всякий контроль. Раскрасневшийся от гнева Пьер Бонт безуспешно пытался их угомонить.

После этого номера на сцене появился тридцатилетний харизматик, чьи ноги складывались в дугу. В кожаных штанах он выглядел как рок-звезда. Взглянув на ведущего, он замахал руками, словно пытаясь остановить конкурс. Пьер Бонт не понял, и участник, которому запрещалось говорить под угрозой дисквалификации, принялся энергично тыкать пальцем в сторону микрофона. Ведущий попросил его подойти и прошептать просьбу, после чего воскликнул:

– А! Ему не нужен микрофон, он просит отключить микрофон!

Когда его просьбу исполнили, местный Элвис вновь вышел на сцену, широко раскидывая ноги, и приступил к подражанию травнику: он пропел мелодию целиком с такой силой и интенсивностью, что все зрители замерли. Подавшись всем телом вперед, вытянувшись к публике без остатка, он утвердился за счет своей харизмы. Звук неудержимой птицы-рокера оказался настолько громким, что люди в первых рядах затыкали уши – вот это мощь!

Настала очередь десятого участника – последнего перед моим выходом на сцену. Он как две капли воды походил на второго, только был старше его на два года: брату Джонни Марселя восемнадцать, он тоже приехал из Ле-Кротуа. Подойдя к микрофону, он изображает шилохвость – утку, чье пение напоминает чирка-свистунка, которому подражал Джонни Марсель, но звучит чуть ниже. Увы, за целую минуту ему не удается издать ни звука… Он склонил голову набок, словно стремился стать отражением своего брата, и публика заскучала.

Вот и мой черед. Я настолько маленький, что работнику сцены приходится опустить микрофон. Я ничего не вижу: забавно, что тысяча человек смотрит на вас, но вы их не различаете. На удивление я не волнуюсь. Гораздо сложнее петь на природе, при высокой влажности, ветре и дожде, а здесь мы защищены. Разве есть на свете судья строже, чем сама птица? Я уже наловчился выступать перед публикой, регулярно демонстрируя свой талант на семейных праздниках или в кафе «Шюпин». Сунув большой и указательный пальцы в рот, я добился идеального равновесия между протяжностью звука и его громкостью, создав своеобразную щель, в которой аккуратно пристроился язык. Я вспомнил отцовские советы («Не торопись», «Выжди»), а самое главное – мысленно погрузился в атмосферу леса, где в пышных кронах царит птица в черном костюме. Дрозд всегда ждет ответа от своего собрата: после одной строфы в десять секунд он споет еще пять, а затем умолкнет на пять секунд, пока на мелодию не откликнутся. Пауза встраивается в его песню, обнажая глубину прозвучавших нот, которые резонируют в душе слушателя.

Я ощутил весенний ветерок, представил себя на ветви тополя, крепко вросшего в землю, и приступил к пению. Крошечная реверберация, изданная микрофоном, застала меня врасплох, но воображение оказалось сильнее: в мгновение ока на сцене появились деревья, лесной чернозем и опавшая до зимы листва, потревоженная легким дуновением, – все это воплотилось вокруг меня. За пять секунд паузы каждый зритель увидел этот пейзаж, и мы вошли рука об руку в храм красоты.

Все стало таким прозрачным. В зале повисла небывалая с начала конкурса тишина, явившаяся, словно дымка апрельского утра. С каждой новой фразой лес рос, уплотнялся, мелькали новые деревья и папоротники. Добро пожаловать в мой мир, поддайтесь очаровательному пению этой птицы, способной рисовать картины. Чувствуя поддержку в умолкшей публике, я осмелился на движения черного дрозда: отдалялся от микрофона, качался слева направо, придавал звуку объем, импровизируя леденящий сигнал к побегу. На глазах у зрителей рождалась история: все замерли, став свидетелями глубокого отчаяния, будто внезапно поняли смысл того, что говорила птица. Черпая воспоминания в сокровищнице коллективной памяти, мы все вдруг овладели вселенским языком и перешли границу, разделяющую людей и животных.

Предположив, что две минуты подошли к концу, я остановился сам. Пьер Бонт впервые забыл засечь время. Как только я отошел от микрофона, тишина вдруг наполнилась звуками: шепот зрителей подбирался к моим ногам, обнажая всеобщую потребность обменяться мнениями о пережитом опыте с соседом.

Когда я вернулся со сцены, Жан взглянул мне прямо в глаза, подмигнул и похлопал по плечу, словно поздравляя. Вскоре наступила его очередь. Как только он появился в свете софитов, зрители снова зашептали: Жан еще не приступил к выступлению, но его уже узнавали. Он обзавелся особой репутацией: популярность сопровождала его весь вечер. Никто не знал ни его имени, ни фамилии, но все прозвали его Белой Чайкой, что было грубой ошибкой, поскольку чайка Жана – серебристая.

Оказавшись у микрофона, он выждал несколько секунд, пока воцарится тишина. Стоило ему слегка приподнять руки, как у меня побежали мурашки: со своего места я видел, что по залу словно вихрь промчался. Лишь в тот момент я понял: перед тем как приступить к подражанию своей главной птице, Жан призывает северные ветра, которые сопровождают полет чаек с наступлением ночи. Он представил себя пернатым, дождался подходящего для взлета порыва – и запел. Руки раскинулись в стороны: первый крик, рожденный глубоко в животе, пронзил театр Абвиля. Каждый звук нацелился на сердце зрителя, будто стрела. Тишина. Жан парил у микрофона, расправив крылья, и очередной вопль прозвучал ударом грома. Он решил поиграть с ветром: жаловался, успокаивался, время от времени опускал руки, но по-прежнему летел над нами.

Когда-то я был сражен этим перевоплощением на нашей кухне, но я никогда не видел своими глазами все представление с дополнительными элементами. Совершенство звука переносило нас к суровым северным бурям. Жан подражал птице, кричащей в полете, и повторяющиеся у микрофона вопли твердили нам следовать за ним. Там было все: дождь, гроза, борьба, волнение, надежда, штиль. Вдруг одинокий солнечный луч пробился сквозь снежные тучи и коснулся нахмуренных волн, в мгновение ока успокоив их. Жан отступил и вернулся со сцены. Зрители встали и зааплодировали все как один. Пьер Бонт не мог ничего поделать: публика решила наградить овациями ребенка-шамана, способного призвать далеких морских духов. Меня глубоко тронул этот внезапный порыв: я радовался, что Жан счастлив в своей стихии на Фестивале птиц.