Текст книги "Птичьи певцы"

Автор книги: Джонни Расс

Соавторы: Жан Буко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Сын ветра

После нескольких недель бесплодных попыток в лесу я по-прежнему не могу оторваться от земли, находясь вдали от недосягаемых славок. С наступлением лета их пение уступило место голосам обыкновенных скворцов, которые днями напролет посмеивались надо мной и откровенно игнорировали. Вот во что превратился мой подлесок к концу июля: просторное общежитие для скворцов и их повторяющихся пронзительных мелодий.

Мне больше ничего не хотелось: первоначальные задор и надежда улетучились – осталось лишь созерцание. Мой взгляд рассеянно бродил по белым овечкам, плывущим в голубом небе. Среди колосьев налившейся пшеницы неутомимо щебетал полевой жаворонок. Как правило, эта мелодия сопровождает его в полете, но в бескрайней синеве нелегко рассмотреть затерявшегося самца. Его песня длится вечность. Столь протяжная мелодия для такого крохотного тельца: всего пятьдесят граммов, а песня льется с десяток минут, не прерываясь ни на секунду. Высокие нотки баюкают ласковое лето.

Пока я искал крошечную темную точку на гори зонте, мне на глаза попался прозрачный ромб в нескольких сотнях метров. Его уравновешивал длинный хвост, едва движущийся по вертикали и порхающий, словно пустельга над полевкой. Зависнув довольно высоко, ромб напомнил мне о хищных птицах и их характерном полете – парении. Я пошел в сторону этой забавной птахи, как вдруг она рухнула на землю с порывом ветра и затерялась в стройных колосьях пшеницы. Примерно в тридцати метрах я увидел мальчика в кепке.

Он крикнул мне:

– Ну же, возьми чуть правее, иди вперед, вперед, говорю же: он там!

Я послушался его слов, подхваченных усиливавшимся ветром.

– Поторопись же, ветер сильный.

Я побежал, забыв о колючих колосьях, впивающихся в кожу сквозь брюки, и о пенале с альбомом рисунков, грозящихся вот-вот выпасть из сумки. Вдруг я увидел его лежащим на ковре из ярко-красных маков – воздушный змей затаился, словно солдат, только что выбравшийся из окопа Первой мировой.

– Возьми его и отойди, ну же, скорее! – крикнул мальчик в кепке. – Ветер поднялся, разве не чувствуешь? Погода меняется, тут сейчас все накроет!

Я поторопился, взял воздушного змея и отошел. Нить натянулась, и мальчик снова крикнул:

– Стой! Встань ко мне лицом, и поосторожней с хвостом!

Я послушался. Он продолжил:

– Чуть левее, вот! Лином к ветру, отлично?

Воздушный змей выглядел потрепанным. Чувствовалось, что немало часов было потрачено на починку летающей машины. В конце концов маль чик крикнул мне:

– Только не бросай его, просто отпусти.

Поток теплого воздуха внезапно подхватил обрывок ткани, тот вытянулся по вертикали, и змей взмыл прямо в небо, затягивающееся черными тучами. Я вдруг понял, что значит поддаться сильному ветру.

Не отрывая глаз от парящего предмета, я шел вперед, спотыкаясь в пшенице, к странному мальчику. Он оказался повзрослее меня. Это был Реми, старший сын сельского старосты. Высокий, широкоплечий, он держал в руках не обыкновенную для воздушных змеев катушку, а огромную деревянную рукоять, сделанную на заказ у деревенского плотника, – я тут же узнал работу моего друга Жильбера, который дарил мне кормушки для синиц. Рукоять была такой широкой и утяжеленной намотанной нитью, что Реми мог запросто положить ее на землю, и змей никуда бы не улетел.

Я заметил очень прочную рыболовную леску, обвивавшую рукоять.

– Твой отец там рыбачит? – тут же спросил Реми.

Я ответил, что да, но это было очень давно, в компании деда на канале Соммы. Кстати, главным предметом гордости для него стала поимка морской форели – эту историю отец по двадцать раз рассказывает на Новый год. Реми поинтересовался:

– A у него еще осталась леска?

– Тебе зачем? – спросил я.

Тогда Реми пояснил, что собирает со всех рыбаков округи мотки лески, способной выдерживать больше десяти килограммов. Я знаю, что на одной катушке может уместиться леска приличной длины – до пятидесяти метров и больше. Также в нашей деревне много рыбаков. Судя по тому, что уже намотано на рукоять, я догадался о количестве встреч и торгов, которые Реми пришлось провернуть. Все эти знакомства связывались между собой аккуратными узелками, которые он называл «узами объединения». Километры лески развертывались на моих изумленных глазах.

Слушая о его приключениях, я заметил многочисленные порезы на пальцах Реми, особенно на указательном – в нескольких местах. Леска врезалась в кожу, но ничто не могло отвлечь его от созерцания змея, стремящегося ввысь. Я поднял глаза в поисках ромба и осознал, что между ладонями мальчика и небом больше ничего не существовало, словно воздушный змей пристал к небосводу и вот-вот исчезнет навсегда. Нить вела в самое сердце облаков. Реми держал небеса в руках, на деревянной рукояти, – он обратился в облачного рыбака. Вдруг леска изогнулась дугой, и он посмотрел на меня глазами, полными восторга:

– Держи, попробуй. Вот увидишь – больше никакого напряжения.

Та же самая нить, которая натянулась до предела и порезала ему пальцы, теперь ослабла и ничуть не сопротивлялась, будто воздушный змей наконец-то обрел покой и свободу над облаками. В тот момент я подумал о птицах, о полете серых журавлей или диких гусей, и почувствовал себя чуть ближе к ним. Я до сих пор благодарен Реми с его обращенным к небосводу взглядом за то, что помог мне ощутить и понять суть ветра. Мечтатель Реми позд нее отправится в армию и будет служить в авиации в худшее время – на войне в Косово. Ему было двадцать лет. Наверное, он слишком близко подобрался к облакам.

Великая дилемма

Истории со спасением, как правило, плохо заканчиваются. Например, когда птенец выпадает из гнезда прямо на тротуар или вы застаете кота играющим с подозрительным комочком перьев. Вы тут же бросаетесь к птице и кладете ее в коробку с тканью на дне.

Крохотное существо в безопасности. Сначала оно боится, но понемногу привыкает к вашей заботе. Уже через несколько часов оно вытягивает крохотную шейку с голой кожей. Круглая головка, покрытая легким пушком, с полузакрытыми глазами. Широко распахивается большой желтый клюв с мягкими красочными уголками. Как же устоять при виде этого и не принести бедняге долгожданной еды? А эти молящие крики, от которых хочется, чтобы малыш либо замолчал, либо наелся?

Эти звуки, издаваемые птенцами или детьми, всегда задевали меня за живое. Чем они невыносимее, тем скорее родители стремятся дать им желаемое, надеясь, что сытый малыш на время успокоится. Рядом с колыбелью, рядом с гнездом родительские стремления одинаковы.

В час кормления крики крошечных птенцов раздаются так громко, что хищник с легкостью может определить расположение гнезда. Быстрее, нужно, чтобы они замолчали, иначе нас заметят!

В зависимости от вида для прикорма можно использовать мелко нарезанное вареное яйцо, мучных или земляных червей и кусочки фарша в сочетании со скромным количеством воды, поданным через трубочку.

Через несколько дней птенец удваивается в размерах. Его помет начинает особенно дурно пахнуть. До того выносить помет – родительская забота: фекальные массы выходят в мешочке – нечто похожее на полный подгузник, и их можно вытащить. Оболочка такого мешочка состоит из податливой прозрачной слизи, которая застывает, чтобы родители не запачкали клюв.

Самка дрозда прилетает с ворохом червей, а улетает с мешочком. Никто не покидает гнездо с пустым клювом! Каждому свое. Каким-то чудом только один птенец производит фекальный мешочек за раз. Его выбросят как можно подальше, чтобы запах гнезда не привлек гостей с особенно развитым обонянием.

Когда выводок немного повзрослеет, примерно к десятому дню, молодые особи перестают выдавать фекальные мешочки. Вместо этого они изворачиваются телом, совершая движение маятника благодаря сокращению мышц живота, и отправляют помет через край гнезда – иногда выбрасывая его на целый метр. Вскоре пушок птенца в коробке превращается в перья, и он научается держаться прямо. Однако вонь в помещении… Пора бы сменить ткань в коробке!

Подобранный птенец растет на глазах и не перестает клянчить. Скоро он узнаёт по голосу или походке, что спаситель находится где-то поблизости. Птенец прекрасно понимает, кто пришел, и уже ждет с открытым клювом. Однако он по-прежнему не торопится доверять и прижимается ко дну коробки на случай, если в комнату вошел кто-то другой. Речь идет о его выживании. Хотя встречается и так, что одинокий и отчаявшийся птенец просит еды и у домашнего кота!

У меня побывало много подопечных: крошечный черный дрозд с рассеченной головой, которого мне принесла соседка, когда мне было семь лет; лесная завирушка, почти замерзшая у живой изгороди, когда мне было десять; певчий дрозд, угодивший в сетку для защиты клубники; домовый воробей, упавший с крыши фермы; совсем исхудавшая малая горлица, а чуть позже – гусята. Все эти птицы делили со мной комнату и отчасти дом, рассказывали о своем мире и учили меня птичьим инстинктам, а также доле их природной дикости. Взамен я благодарил их содержимым кухонных шкафов: сухарями, хлебными крошками, но лучше всего подходили мухи, пойманные во время длительных сеансов с мухобойкой у окна, и земляные черви, собранные под деревянными досками в саду.

Самое главное: я внимал пернатым, широко открыв глаза, навострив уши, вдыхал воздух полной грудью. Погружение в их жизнь помогло мне продвинуться дальше по пути, ведущему к птичьему мышлению.

Крики попрошаек, успокаивающихся только после еды, довольный взгляд сытой птицы, которая засыпает, уронив голову набок… Я наблюдал за всем этим, словно мать за дремлющим младенцем.

Достаточно незначительного шума, тени – и глаза птенца распахиваются снова. Он просыпается и опять щебечет. Хочет есть! Тогда приходится все начинать сначала: ловить мух и дождевых червей.

Птенец подрос. Он научился перелетать со стула на стол. Периодически он бомбардирует ковер и мою домашнюю работу вязким пометом, после чего топчется в нем. По паркету можно проследить за маршрутом Мальчика-с-пальчика: три шага вперед, один назад – к ванной.

– Да сколько можно!

Звучит грозный вердикт семейного совета. Птица спасена, и ей пора на волю. Ей надо вернуться к жизни в дикой природе. Однако все мои истории спасения заканчиваются драмой. Отпущенный на свободу птенец всего через несколько часов становился игрушкой для кота, довольного тем, что ему достался достойный заложник. В другой раз я нашел мертвым крошечного дрозда: бедняга разбился о стеклянную дверь кухни. Лесная завирушка бесследно исчезла, как и горлица.

Мои спасательные миссии продлевали жизнь птицам всего на несколько часов или дней. Должен признаться, что я сильно раздосадован, когда мне звонят за советом по уходу за подобранным птенцом. В такой момент хочется сказать: «Ты проживешь прекраснейший опыт и погрузишься в другой мир». Но справедливее было бы ответить: срочно неси птицу в специальный центр, где она не сможет напрямую контактировать с человеком, но таких мест мало – у них недостаточно финансирования. Либо позаботься о птенце, но так, чтобы он не успел к тебе привязаться. Иначе ты оставишь в его жизни неизгладимый след и его шансы на выживание в дикой природе значительно сократятся.

Он не сможет стать птицей среди птиц.

Перевоплощение

Летом члены моей семьи занимаются разведением крякв, бесконечно пытаясь собрать идеальный хор. Каждую субботу мы бываем у бабушки с дедушкой: двадцать пять минут езды по сельской местности на отцовской машине кремового цвета по направлению к огромному птичьему двору, наполненному лиризмом. Родители сидят впереди: мать за рулем, а изнуренный работой отец рассеянно смотрит по сторонам. Брат ворчит, что ему пришлось устроиться посередине, а я вглядываюсь в поля в надежде увидеть канюка или сокола. Мотор ревет, окна открыты. Я машинально прижимаю пальцы к губам, предвосхищая порывы ветра. Я и подумать не мог, что добрался до точки невозврата: пора перерезать нить, связывающую меня с подлеском, и вырваться на свободу. Мама сосредоточилась на дороге, отец погрузился в свои мысли. Каждый пребывал в собственном мире грез, но настал момент во всем признаться.

Глубоко вдохнув и подставив волосы ветру, я отважился издать непостижимый припев черного дрозда перед самой сложной публикой в мире – моей семьей, втайне надеясь, что меня никто не услышит. До сих пор мне не удавалось с точностью воспроизвести пение этой птицы, но некоторые мелодии уже покорились мне в тени подлеска. Однако то ли из уважения, то ли из опасения выставить себя на смех я не решался воспроизвести то, что среди ценителей называется божественной песней: я чувствовал себя ребенком, который оказался на вышке для прыжков в воду и со страху пятится от края. Щебет дрозда является самым замысловатым на свете, что вызывало особенное уважение у отца к этой птице… Тогда я вспомнил о воздушном змее, парившем без сопротивления над облаками, и о Реми, терпевшем боль в порезанных пальцах, чтобы достичь высшего наслаждения.

Я закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха. Требовалось удачно просвистеть длинную, продолжительную фразу и заявить о том, кто я и где я. Сумеречный припев черного дрозда уже стал частью меня. С самого рождения эта песня будила меня по утрам и баюкала перед сном. Каждая мелодия дрозда уникальна, но рассказывает одно и то же: о его местоположении, состоянии, жизни. Первая нота – низкая, связующая, вибрирующая виртуозной трелью на протяжении двух-трех секунд. Удерживать ее – вопрос техничности, поскольку она должна прозвучать кристально чисто, но в соответствующем тембре. Словно заглавная буква в предложении, эта нота уже характеризует певца. После нее идут вариации на тему, которая еще не вырисовалась, но угадывается за последовательностью нескольких нот. Подобно старому музыканту, обратившемуся к джазовому стандарту, дрозд постепенно порождает мелодию и ведет ее за собой.

Эта птица – великий мастер синтаксиса. Заглавная буква превращается в тему, вслед за запятыми возникают дополнения места и времени. Краткие высокие нотки символизируют местоположение дрозда или выражают его недовольство, но не выбиваются из общей линии намеченной фразы – главной идеи. Самая прустовская из птиц, способная на длинные рассуждения о природе, поет не сбиваясь и всегда аккуратно ставит финальную точку – ту самую заключительную ноту, характерную только для ее щебета, которая навевает мне воспоминания о школьных диктантах, когда учитель громко объявлял в конце: «То-о-очка-а!»

До сих пор не понимаю, как я, словно с молоком матери, впитал в себя эту сложную структуру в столь юном возрасте и научился подражать самому виртуозному представителю дроздовых птиц. Однако его мелодии произвели на меня неизгладимое впечатление и предопределили как мой подход к искусству в целом, так и манеру подражать птицам. Овладев техникой, любой ремесленник способен перейти в ряды мастеров и всей душой отдаться свободе и творчеству.

Наконец в салоне семейной машины раздалась моя песня. Отец вздрогнул, брат изумился, а мама тут же затормозила и остановилась на обочине. Выйдя из автомобиля, мы все оказались на поле люцерны где-то между Нуаель-сюр-Мером и Сайи-Флибокуром. Они обступили меня и принялись разглядывать, словно диковинного зверя. Никогда бы не подумал, что простая мелодия черного дрозда способна остановить воскресный конвой. Я осознавал всю серьезность ситуации, поскольку в прошлом году ни ветрянка, ни чудовищный грипп, подкосивший отца, не помешали еженедельным поездкам. Отец замельтешил передо мной взад-вперед и вдруг громко крикнул:

– Свиязь!

Повисла долгая пауза. Он подошел ко мне и повторил, но уже вопросительно:

– Свиязь?

Глядя на его нахмуренное лицо, я вдруг понял, чего он ждет. Подбодряемый доброжелательными взглядами всего семейства, я в порыве раскинул руки, прижал пальцы к губам, глубоко вдохнул и издал «ууу-вииии-ууууу» – клич самца. Под впечатлением от урагана, который я только что произвел, все отпрянули на метр. Отец воскликнул:

– Прямо как ш’уууааань! Вот это уань! Слышала? – обратился он к матери. – Видел? – спросил он брата.

Все слышали и видели – я был уверен, глядя на их изумленные лица. Уань – это пикардийское наименование свиязи, символа бухты Соммы. Тот, кто умеет ей подражать, – свой, здешний. Этот звук – нечто вроде пароля, по которому жители бухты определяют земляков.

Я понял: пока остальные члены семьи изучали меня, словно диковинку, отец уже смотрел на меня как на трофей. Он улыбнулся и продолжил, перечисляя виды птиц и бросая мне вызов: кулик-сорока? травник? перевозчик? Я воспроизводил их пение с обезоруживающей легкостью. В тот момент я догадался, что отец взял на себя роль ведущего грандиозного зрелища и специально выбирает птиц с двусложными мелодиями, чтобы я разогрелся и сумел подойти с должными силами к гвоздю программы. Он продолжал: зуёк? золотистая ржанка? тулес? Мы подобрались к утиным: чирок-свистунок? Я осмелился уточнить:

– Самец или самка?

Но тут же понял, что нельзя прерывать ход прослушивания. Затем отец потребовал шилохвость… Я знал наизусть список пернатых, названия которых слышал в семейных легендах с детства, в том числе за большим новогодним столом. Кроме того, их описания и подробности звучания каждого вида я изучил капля за каплей, когда Жан приходил брать уроки имитации.

Подчиняясь приказам отца, я с удивлением обнаружил, что овладел пением пятидесяти разных птиц, словно дышал вместе с ними в унисон. Всякий раз они оживали в памяти, как карандашные рисунки на листах бумаги: одни – на глади пруда, другие – в паре, третьи – в полете. Каждому виду соответствовали определенная поза, действие, образ. Что ест? С кем сейчас? О чем рассказывает? Две точки сошлись во мне: рисование с ранних лет, воссоздающее птиц, и пение, в мгновение ока вдыхающее в них жизнь.

– Мяукальщик?

Голос отца внезапно отрывает меня от списка птичьих импровизаций. Что он имеет в виду? Я с нетерпением жду черного дрозда, способного поместить меня в пернатый пантеон. С чего вдруг он упомянул мяукальщика?

Но отец сухо настаивает:

– Чайка, если тебе так больше нравится.

Это я понял: я прекрасно знал, что мяукальщиком на пикардийском зовется чайка, но эта птица не свистит, а кричит – это раз. Два: она не интересует жителей бухты. В тот момент мой голос возразил хозяину, и послышался резкий ответ:

– Не могу, это птица Жана.

Я прочел разочарование в глазах отца. Выдержав паузу в несколько секунд, он заметил, что чайка не принадлежит сыну Буко, после чего взглянул на всех членов семьи по очереди, начиная с матери, словно отыскивая того, кто мог бы усомниться в таланте его сына, и добавил, что Рассы испокон веков жили бок о бок с птицами.

Так Жан превратился в «сына Буко» и утратил свое имя в тот момент, когда я прижал пальцы к губам. Я страшился часа, когда он придет к нам за уроками, с улыбкой на лице и жаждой новых звуков и вызовов. Я боялся, что отцовская гордыня раздавит добродушие ребенка, который уже чувствовал себя частью нашей семьи. Я понял, что, произнеся громко и четко фамилию Буко, отец возвел стену между двумя мальчиками. А я всего лишь хотел почувствовать его любовь.

Трофей

В кафе «Шюпен» напротив вокзала Нуаельсюр-Мера, в приглушенном дымом папирос свете, отец сидит на барном стуле и рассказывает о недавних приключениях в бухте Соммы публике, которая буквально смотрит ему в рот. С два десятка человек поддакивают, переговариваются, обсуждают, мусолят тему и впечатляются. Каждый по очереди заказывает выпивку на всех. Напряжение висит в воздухе и спадает лишь с очередным опустошенным стаканом.

Оглушенный царящим гамом, я отыскал уголок спокойствия, играя в пинбол, который слегка трясся, призывая к игре. Однако партия в «Сумасшедшие восьмерки», предложенная сыном владельца кафе, заинтересовала меня больше, чем старинный автомат. Карты увлекли нас: среди смеха, жульничества и вызовов главное – победа. Всеобщее оживление ушло на второй план, и игра стала важнее всего в мире.

В тот момент, когда я выложил последнюю карту и выиграл партию, я отчетливо услышал: «Джонни!» – и узнал отцовский голос. Правда, он звучал чуть иначе – не так строго, как обычно. Бросив карты, я с трудом выбрался из импровизированной пещеры. Вокруг мелькали ботинки и зеленые сапоги в грязи. Всего за несколько партий бар забился битком, и в этой толпе ног не различить отцовские. В воздухе висел дикий и едкий запах, обстановка переменилась, и мне почудилось, будто мы где-то на базаре.

Отец помахал мне из глубины зала. Он сидел в компании нескольких друзей, которых я не знал, и обратился ко мне, словно ко взрослому:

– Можешь посвистеть для моих приятелей? Просьба отца.

Странная фраза, поскольку обычно он не использует слово «приятели», а «просьба отца» и того неуместнее… из уст самого отца.

Причудливость ситуации наводила на мысль, что лучше послушаться. Среди алкогольных паров и табачного дыма я делаю глубокий вдох, прижимаю пальцы к губам, как накануне перед всей семьей, и исполняю мелодию черного дрозда. С первой же нотой разговоры стихают, словно их ветром развеяло, и все взгляды в кафе в Нуаель-сюр-Мере обращаются на меня и молча изучают, ожидая продолжения. Внимание приковано ко мне, и я чувствую, что они следят за каждым моим вдохом. В завершение мелодии издаю пронзительный крик дрозда.

Я выдержал паузу в несколько секунд, за которые установилась полная тишина, и уже приготовился извиняться за то, что прервал всех этих людей. На самом деле я собирался посвистеть только для отцовских «приятелей», но виртуозности дрозда не достигнуть, если не придать голосу должную громкость. Смутившись, я улыбнулся этой странной публике, как вдруг услышал:

– Великолепно!

В тот же миг на меня обрушился шквал непрекращающихся аплодисментов. Отец схватил меня, крепко прижал к себе, словно трофей, и потащил от стола к столу. Вопросы сыпались один за другим:

– Это кто?

– Твой п’цан?

– А ш’корлю он могёт?

– Нев’роятно.

Все эти замечания на смеси французского и пикардийского погрузили меня в волну комплиментов, каждый пытался сунуть мне в руку монетку или мелкую купюру. Став свидетелем такого успеха, отец нежно прошептал мне:

– Ты сделаешь на этом карьеру.

Мимолетное затмение под действием алкоголя или внезапная прозорливость? Что бы то ни было, тогда мое детское воображение не могло представить, что подражание птицам способно перерасти в профессию: мне совершенно не хотелось становиться птичьим переводчиком или представителем другого подобного ремесла, кроме того, я ничуть не собирался ходить с протянутой рукой по барам, зарабатывая для отца! Нет такой работы – имитатор птиц. Ее просто не существует. За последним столом сидел сморщенный старик с погасшей самокруткой в зубах. Он позвал отца:

– Э, малец Расс!

Отец тут же обернулся.

– Твой п’цан? – спросил старик.

– Да, да, это мой сын.

– Х’ро-о-ош, тока куда ему до моего братца Зорро.

Махнув рукой, отец попросил меня отойти. Между ним и стариком с потухшей сигаретой завязалась бесконечная беседа. Я исчез, мучимый вопросами о том, кто такой этот Зорро и с чего это вдруг мне до него далеко. Однако у нас с отцом тут же возник негласный уговор: сотни раз домочадцы, дяди и тети услышат историю из бара от отца, как и его многочисленные комплименты, но старик с сигаретой не будет упомянут ни разу. На каждом семейном обеде, при новых знакомствах я становился ребенком, говорящим на птичьем языке и способным в мгновение ока превратить гостиную в бескрайний лес или побережье открытого моря.