Текст книги "Австрийский моряк (ЛП)"

Автор книги: Джон Биггинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Достопочтенный визирь, – начал я. – Хоть я и убежден, что наш император будет благодарен за столь роскошный подарок, но боюсь, субмарина не слишком подходит для перевозки животных.

– Почему же, уважаемый?

– По причине недостатка места внутри… – Я прикусил язык, но слишком поздно. Визирь расплылся в улыбке.

– Но разве герр лейтенант не заверил меня накануне, что в отличие от немецких подводных лодок, австрийские гораздо крупнее под водой, чем кажутся на поверхности? Думается, такое судно должно иметь достаточно места, чтобы разместить целое стадо верблюдов. Или герр лейтенант сказал мне не совсем правду?

Я проиграл и знал это – визирь и его люди ускакали, а мы стали затаскивать кусающееся, брыкающееся, плюющееся создание в ялик. Даже не знаю как удалось нам спустить верблюда через люк для загрузки торпед и крепко-накрепко стреножить. Эпопея продолжалась с добрый час: половина команды запихивала проклятущего зверя с палубы, а другая принимала снизу, таща за пропущенный вокруг шеи канат. Ко времени, когда верблюд и тюки с сеном расположились на баке за торпедными аппаратами, четверо членов экипажа получили укусы, а машиненмайстер Легар удар копытом в живот. Фрегаттенлейтенант Месарош доложил о событиях за минувшие тридцать шесть часов. Деньги были благополучно доставлены на берег и переданы – за исключением одного ящика, который при подъеме в рулевую рубку по трапу  упал и разбился, монеты раскатились по всем углам центрального поста. Куда хуже, что перед погружением было замечено масляное пятно на поверхности моря. Вентиль в одном из запасных смазочных баков открылся, вероятно, из-за постоянной вибрации дизеля, и триста литров масла вытекли. На оставшемся нам было не дотянуть до Дураццо миль двести. Ближайший союзный порт – это Смирна на эгейском побережье Турции. Сохранившийся резерв масла позволял дойти туда, и у нас имелись таблицы опознавательных радио-кодов для той части Средиземноморья. Поэтому я решил идти в Смирну через принадлежащий грекам Крит, с заходом на этот остров на двадцать четыре часа, разрешенных правилами нейтралитета. Кто скажет, вдруг нам удастся разжиться маслом там? И уж конечно нам удастся избавиться от нежеланного пассажира. Тем или иным способом.

***

У меня за плечами вот уже век с лишним, и я могу с полной уверенностью утверждать: не достиг предела человеческих страданий тот, кто не делил кубрик подводной лодки с верблюдом. Мне к тому времени удалось свести знакомство с этими животными – было это в конце 1914 года, когда я путешествовал по Аравийскому полуострову, возвращаясь на родину из Китая. Знакомство было не из тех, которые хочется поддерживать. Неопрятность, непредсказуемость и дурной нрав верблюдов были мне не в новинку, но должен признаться, что наш зверь, возможно, в силу большей по сравнению с аравийскими кузенами породистости, превосходил зловредностью всех. Конечно, животное можно понять – его накрепко привязали между торпедными аппаратами в конце душного, жаркого, вонючего туннеля, пол которого то и дело норовил уйти из-под копыт. Но даже так его неблагодарность не знала предела. У него имелась солома в качестве подстилки и вода для питья – взятая, заметим, из нашего скудного рациона. Слуги визиря обеспечили скота сеном и двумя мешками зерна в качестве запаса провизии. Навоз убирали дважды в день, а мочиться позволяли где угодно, невзирая на риск коротких замыканий и на жуткий запах. Смрад вскоре сделался таким ужасным, что даже клетка с мартышками в зоологическом саду Шенбрунна в самый жаркий день августа не шла ни в какое сравнение. Мы осознавали как тяжко приходится бедняге, и готовы были посочувствовать ему, если бы нам пошли навстречу. Но нет. Стоило нам развязать скоту морду на время приема пищи, тот начинал кусаться; вздумай кто приблизиться на расстояние удара – бил копытом сильно и с пугающей точностью,. Если эти средства не помогали, верблюд плевался ошметками противной зеленой жвачки или просто обдавал зловонным дыханием. И сутки напролет упражнялся в неистощимом репертуаре звуков: рыгал, бурчал, икал и фыркал, напрочь лишая нас сна. Заставь я нижних чинов жить с таким соседом, они бы взбунтовались, поэтому в кубрик перебрались мы с Месарошем. На вторую ночь мерзавец ухитрился высвободить морду и укусил фрегаттенлейтенанта за икру, заставив его завопить как целое племя индейцев. Смазывая рану йодом и накладывая повязку, я мог успокаивать старшего офицера лишь почерпнутой из какой-то книги информацией, что верблюжьи укусы почти всегда приводят к заражению крови.

Подводя черту, скажу: стоит похвалить нас за то, что мы попросту не пристрелили скотину и не выкинули труп за борт, едва земля скрылась из виду. Признаюсь, я подумывал о такой мере, но останавливал себя, так как понимал, что стоит U-13 прибыть без верблюда, сведения об этом дойдут до сануситов через посредство турецкого посла в Вене. После всего, через что мы прошли в последние десять дней, я не хотел нести безраздельную ответственность за провал австрийской политике в Северной Африке. Да, оставалось стиснуть зубы утешать себя сознанием того, что до Крита всего три или четыре дня пути.

Верблюд не был единственной нашей проблемой в обратном плавании от берегов Ливии. Мы сгрузили три тонны серебра, пассажира и израсходовали почти половину запаса горючего, поэтому даже при заполненной дифферентной цистерне лодка оставалась слишком легкой и плясала на волнах как пустая бочка. А превосходная до того погода начала портиться как только берег Африки скрылся из виду. Сильный, несущий пыль и зной ветер с юга гнал попутные волны, которые обрушивались на корму U-13 и сбивали лодку с курса. Но мы держались, и на утро третьего дня заметили в северной части горизонта вершину горы Ида. Еще несколько часов, и вдалеке обрисовался весь гористый хребет Крита.

К входу в гавань Иерапетры U-13 подошла к полудню двенадцатого апреля и встала на якорь среди ярко раскрашенных рыбацких каиков. Вскоре нас окружили разные лодчонки, а немного спустя прибыл гребной катер, на веслах которого сидели два рыбака в красных рубахах, а на кормовой банке – чиновного вида субъект в пародии на военно-морской мундир. Чиновник обратился к нам сначала на греческом, потом на итальянском, уведомив, что по международным законам у нас есть право пробыть во внутренних водах Греции только двадцать четыре часа и приобретать товары исключительно невоенного назначения. Я ответил, что нам требуется всего ничего: купить машинное масло, запастись продуктами и питьевой водой, а также выгрузить, после предварительной консультации с австрийским консулом в Кандии – если его превосходительство дозволит, –  некий предмет багажа. Комендант пожевал пару минут губами, раздумывая – ему явно не было привычно иметь дело с такими материями как консулы и визиты кораблей воюющих держав.

– Но капитано, машинного масла вы не получите – это военный запас, да и в любом случае, в городе его нет.

– Но как же так, комендант? У вас ведь есть рыбачьи лодки, да и гараж в Иерапетре должен быть.

– Ха! – саркастично хохотнул грек и театрально взмахнул рукой. – Вы же видите, суда тут только парусные, а последний автомобиль проезжал мимо нас много месяцев назад. Нет, километров на пятьдесят в округе не сыщется и капли машинного масла. А что вы хотели выгрузить на берег – вдруг это тоже предмет военного назначения?

– Нет, – отрезал я. – Это молодой беговой верблюд, подарок австрийскому императору от магистра ордена сануситов.

Полагаю, кто-то из рыбаков понимал немного итальянский, потому как по мере того как последняя моя фраза передавалась из уст в уста, слышались взрывы хохота. Комендант порта раздулся от уязвленной гордости, но в итоге пробормотал что-то про карантинные ограничения. Затем он повернулся к гребцам и приказал идти к причалу под развалинами замка, нам же велел следовать за ним. Через полчаса под взорами нескольких сотен обитателей городка мы уже подводили лодку к пирсу. Причин пялиться у них прибавилось, когда люк для загрузки торпед распахнулся и из недр U-13 появился брыкающийся, шипящий, рыгающий и храпящий верблюд. Кухарек и Дзаккарини тащили его за передние ноги, а труды налегавших сзади Легара и Стонавски были вознаграждены щедрой порцией мочи. Я придерживался мнения, что греческие рыбаки не из тех, кого легко удивить, но заметил как по рядам загрубелых бронзовых физиономий, обращенных к нам со стенки гавани, пробежало нечто вроде изумления, и даже восхищения. Так или иначе, когда скотину, дрожащую и моргающую, выволокли на пирс, зазвучали аплодисменты.

Белу Месароша и Стонавски я отрядил за провизией и водой, а Легару и Кухареку поручил поиски смазочного материала. А затем сам, в компании Григоровича и толпы зевак, отбыл обивать пороги нашего консула в Кандии. Мне было известно о нашем дипломатическом присутствии на Крите, потому как в конце девяностых мы высадили внушительный отряд с целью предотвратить местную гражданскую войну, и с тех пор строго блюли свои интересы на острове. Только вот как связаться с консулом? Местное почтовое отделение было закрыто по причине праздника в честь какого-то святого, и в итоге мне пришлось навестить штаб-квартиру жандармов. Там было то, в чем я нуждался – телефон. Линия была ужасная, а у меня не имелось ни малейшего представления об имени персоны, с которой я желаю говорить. В итоге, после часа надсадного крика в микрофон на плохом французском, к аппарату пригласили австро-венгерского консула на Крите. Это был некий герр Хедлер. Разговаривал он так, будто его только что вытащили из постели, и вовсе не горел желанием помочь. Но когда я обронил имя барона Хорвата из Министерства иностранных дел и пригрозил нажаловаться ему на бездействие, консул согласился нанять такси и проделать полсотни километров до Иерапетры.

Я от всей души поблагодарил капитана жандармов и вернулся в гавань, все также сопровождаемый толпой зевак. И с приятным удивлением обнаружил, что Беле Месарошу удалось уломать местных торговцев поставить нам продовольствие в обмен на расписку от имени австрийского консула. Провизия, впрочем, выглядела не слишком аппетитно: похожий на лепешку греческий хлеб, банка маслин, немного вонючего сыра и мешок еще более пахучей соленой трески. Но не нам, с нашим подходящим к концу запасом консервов и сухарей, было водить носом. Самое важное, подъехала бочка, и в цистерны U-13 закачали несколько сотен литров пресной воды.

Машиненмайстеру Легару тоже улыбнулась удача в поисках.

– Честь имею доложить, герр коммандант, что нам не повезло, – начал он. – Комендант порта не соврал – машинного масла в городе нет ни капли. Не уверен даже, что здесь знают что это такое. Зато мы раздобыли вот это.

Он вручил мне стеклянную банку. В ней плескалось оливковое масло – густая, темная жидкость с сильным запахом. Однако когда я растер ее между большим и указательным пальцами, вязкость у нее оказалась почти такой же как у нашей смазки.

– Можем попробовать смешать остаток нашего масла с этим, – предложил Легар. – Если не сильно нагружать двигатель, а отработку пропускать через фильтры для повторного использования, сможем дойти до Дураццо.

– Сколько тут есть масла?

– Литров двести вон в той лавчонке. Хозяин ее венгерский еврей, немного говорит по-немецки. Сказал, что мы можем забрать все – масло прошлогоднее и скоро все равно прогоркнет. Да только он не принимает ничего кроме звонкой монеты – мы пытались всучить ему расписку, но номер не прошел.

– Но откуда, черт побери, мы возьмем…

Одна и та же мысль мелькнула у меня и Месароша одновременно:

– Конечно! Серебряные монеты из разбившегося ящика! Предоставьте это дело мне – воскликнул мой старший офицер и помчался по пирсу.

Как и следовало ожидать, завидев серебряные доллары и надкусив пару из них для пробы, наш торговец обнаружил вдруг страстную привязанность к своему оливковому маслу. Клялся, что не расстанется с ним даже за все алмазы и рубины на свете. Но в итоге Месарош его уломал. В конечном счете, кто такой мадьяр как не левантийский базарный делец, переодетый в немца? После пары часов и изрядного количества нытья, масло перекочевало в наши баки, а я подверг риску свою карьеру, выложив за него раз в двадцать больше реальной стоимости, да еще серебром. Путь до дома был долгий, и попробовать стоило – все лучше, чем дважды пересекать бдительно патрулируемые и щедро усеянные минами воды близ Смирны.

Мы занялись погрузкой припасов, потом приготовлением обеда. Вскоре после четырех дня в толпе началось движение, вдалеке послышался нетерпеливый клаксон. Звук объявил о прибытии герр Хедлера, пропылившегося, усталого и разбитого с ног до головы после трехчасового путешествия из Кандии по жутким горным дорогам. Дипломат выбрался из кабины и стал расталкивать зевак по пути к нам.

– Дорогой мой герр коммандант, как рад я приветствовать вас в качестве консула императорской и королевской монархии. И чем могу я помочь вам и вашему отважному экипажу во время краткого пребывания на сем острове?

Я заметил, что он особо подчеркнул слово «краткого».

– Герр консул, – говорю. – Надеюсь вы, как лицо наделенное полномочиями, примите на себя заботу о подарке, переданном нашему императору одним иностранным государем.

Видно было, как он просветлел – видимо уже представлял, что скоро будет ставить на документах подпись «барон Хедлер».

– Ну разумеется, герр коммандант. Для меня великой честью будет взять на себя…

Он не договорил, увидев как Дзаккарини тащит на привязи верблюда. Дипломат уставился на скотину выпученными от удивления глазами. Припорошенный пылью лоб избороздили струйки пота.

– Но вы самом деле… Вы же не хотите сказать…

– Боюсь, что хочу, герр консул. Это и есть личный подарок великого магистра ордена сануситов нашему императору. Препоручаю животное вашему попечению до поры, пока у вас не появится оказия переправить его в Австрию.

– Но я не могу… Я живу в квартире… У меня нет средств…

– Ну, герр консул, я не сомневаюсь, что императорское и королевское правительство выделяют вам фонды на непредвиденные случаи вроде этого. А теперь будьте любезны, подпишите квитанцию о приеме-передаче имущества. Есть еще пара расписок о приобретении припасов, которые мы оставляем вам для оплаты.

Последний раз я видел нашего верблюда, когда герр Хедлер и водитель под взорами заинтересованной толпы запихивали его на заднее сиденье автомобиля. Что случилось с ним дальше, мне не известно.

***

Из Иерапетры мы вышли перед закатом. Нас провожало несколько сотен критских рыбаков, которым мы обеспечили столь редкое развлечение. Переход вдоль южного берега Крита сложился довольно удачно. Ветер был попутный, и хотя U-13 едва ли отнесешь к разряду морских рысаков, она держалась молодцом, переваливаясь через волны с грацией плещущейся в деревенском пруду коровы и оставляя за собой сизый шлейф, пахнущий горелым оливковым маслом.

Отрантский пролив мы форсировали в ночь на двадцатое апреля. Шли в подводном положении на электромоторе, пока аккумуляторы почти совершенно не разрядились. Утро застало нас в нескольких милях к северу от пролива, беспомощно дрейфующими в попытках запустить дизель, который безнадежно засорился из-за неподходящей смазки. Нам оставалось лишь отбить срочную депешу по беспроводному телеграфу. Солнце тем временем катилось по небосводу. К счастью, военно-морская база в Дураццо не замешкалась с ответом: через час нам обеспечили прикрытие с воздуха, а затем подоспевший миноносец отбуксировал нас в порт.

В Бокке нас как героев не встречали. Отправились мы втайне, поэтому и возвращение тоже получилось секретным. Наград тоже никто не получил, если не считать «выражения монаршего удовольствия» для меня и экипажа за выполнение трудной и в высшей степени опасной миссии. Пришло оно с той же почтой, что и письмо из министерства финансов. В письме содержалось требование отчитаться за 183 серебряных доллара, потраченных мной без соответствующих полномочий или доверенности, за что в случае официального расследования на меня может быть возложена персональная ответственность и т.д.

Стоила игра свеч? Не берусь сказать. Доллары Марии-Терезии (как оказалось, то был первый и последний транш) канули как вода в песках пустыни. Сануситы и без помощи Австрии продолжили борьбу против неверных, а после войны остались вне сферы влияния Вены, к добру или к худу. Фриденталь? О нем больше никто ничего не слышал – сгинул без следа. Быть может, погиб в схватке в лагере, быть может, был убит позднее самими сануситами или их немецкими и турецкими советниками. Но не мне спрашивать, стоила ли игра свеч. Мы получили приказ, исполнили его до конца, что заняло три с лишним недели, и вернулись назад, чтобы поведать рассказ.

Глава тринадцатая

Любовь и долг

После нашего возвращения из Африки мне дали месячный отпуск, а лодку отправили на ремонт в Полу. Вопроса о том, как провести отпуск не возникало – я прямиком направился в Вену, к Елизавете. В середине июля мы собирались пожениться, и дел предстояло великое множество. Не на последнем месте стоял формальный визит к приемным родителям Елизаветы в их семейный замок в дебрях Трансильвании. Граф Келешвай и его супруга поначалу резко воспротивились браку, но убедившись, что по австрийским законам их права ничтожны, склонили голову перед неприятной неизбежностью. Граф потратил несколько дней, роясь в Готском альманахе, и в итоге немного утешился открытием, что кровь чешского крестьянина, текущая в моих жилах со стороны отца, до некоторой степени облагорожена кровью польских предков Красноденбских, чей герб содержал больше элементов, чем гербы Келешваев и Братиану вместе взятые. В итоге им пришлось сделать хорошую мину при плохой игре, потому как Елизавета твердо решила выйти за меня и угрозы лишить наследства ее не испугали. Ну, могло обернуться и хуже – взяла бы и выскочила за сынка какого-нибудь финансового барона, а то – не приведи бог! – за адвоката-еврея. Елизавета предупредила, что визит нас ждет малоприятный, на меня будут глядеть свысока, но нужно пройти через это испытание.

Десять дней я провёл в Вене, дожидаясь, когда Елизавете дадут в госпитале отпуск. Правда, это время мне скрасила компания Белы Месароша и Ференца, младшего брата Елизаветы, всего девятнадцати лет от роду, который походил на сестру непосредственностью и энтузиазмом во всём. Ференц тоже решил стать моряком – только что сдал экзамен на офицерский чин, закончив ускоренные курсы военного времени. Больше всего он стремился стать подводником, и в его глазах мы с Месарошем были достойны поклонения, он всё время упрашивал нас поделиться опытом. Наконец настал день, когда Елизавета получила недельный отпуск. Мы сели в поезд, отходивший от городского вокзала, провожал нас Ференц. Последними его словами, обращенными ко мне, были такие:

– Ауфвидерзеен, герр шиффслейтенант. До встречи в Поле!

Странное дело, но хотя я обошел вокруг света и побывал на всех континентах, по нашей монархии мне особенно поездить не пришлось. Вырос я в буржуазно-культурной северной Моравии, поэтому был потрясен, обнаружив, как обширны и разнообразны владения Габсбургов. В теории я вполне представлял себе просторы черно-желтой империи: как во всякой австрийской школе, у нас в классе на стене, рядом с портретом императора в белом мундире, висела карта дунайской державы.

Но я не был готов к встрече наяву с Венгерской равниной, окутанной летним маревом. Далекие журавли колодцев кивали без передышки, пока наш поезд полз как гусеница по бескрайней степи, останавливаясь через каждую пару километров, чтобы пропустить армейский эшелон. Почти полтора дня мы тряслись по бесконечной, плоской как стол местности от Будапешта до Кечкемета, от Кечкемета до Сегеда и от Сегеда до долины Мароша в предгорьях Трансильванских Альп.

Еще менее я оказался готов к тому, что ждало меня на другом конце пути. Определенно, Германштадт представлял собой вполне цивильное местечко и мог сойти за небольшой городок где-нибудь в Рейнланде, если бы не цыгане, турецкие торговцы-разносчики и одетые в овчину пастухи, наводнявшие улицы наряду с бюргерами в черных сюртуках. Однако стоило нам сесть в поезд узкоколейки и двинуться к горам, как стало ясно, что если Австро-Венгрия и соприкасается со Швейцарией, то явно наименее цивилизованным концом. По мере подъема ландшафт становился разительно диким и неухоженным: долины, поросшие дубовыми и буковыми лесами на нижних склонах, а над ними – уходящие ввысь голые каменные стены. Столь же удивительно на протяжении буквально километров менялся и облик населенных пунктов: от аккуратных немецких деревушек к скоплениям потрепанных хижин, а затем к одиноким лачугам, настолько примитивным, что жить в них побрезговал бы даже готтентот.

На нашей остановке станционного здания не было, только лесная дорога пересекала железнодорожные пути. Мы с Елизаветой сошли с поезда, нагруженные багажом. Локомотив свистнул и с натугой полез вверх по заросшему склону, окутав нас едкой пеленой лигнитового дыма. Мы остались одни.

– Вот придурки! – выругалась Елизавета. – И о чем они только думают? Я написала, в какой именно день мы приедем, поезд ходит только раз в сутки, и, тем не менее, нас ухитрились не встретить! Честное слово, пока гром не грянет…

Последнее замечание оказалось воистину пророческим, потому как минут десять спустя на нас обрушился настоящий ливень. Я соорудил укрытие из брезентовой накидки, поэтому промокли мы не сильно, но и когда дождь закончился, за нами так никто и не приехал. Миновал полдень.

– И далеко до замка? – поинтересовался я.

– Километров двенадцать вверх по долине, но дорога плохая, а в лесу водятся волки и медведи.

Пистолет был при мне, но роль охотника на медведей прельщала меня еще меньше, чем необходимость двенадцатикилометрового марш-броска с вещами по пересеченной местности. Поэтому мы сели и стали ждать. Прождали до трех, и к этому времени я всерьез начал задумываться, стоит ли развести костер и устроиться тут на ночлег, или бросить багаж и идти по шпалам обратно в Германштадт. Тут вдалеке послышался странный чавкающий звук, сопровождавшийся тонким, дребезжащим завыванием, похожим на причитания китайского профессионального плакальщика. Несколько минут спустя в поле зрения показалась запряженная волами повозка, медленно приближающаяся к нам. Я вышел на дорогу и окликнул возницу по-немецки. Едва тот меня заметил, как завопил в ужасе, спрыгнул с облучка и исчез в зарослях. Выманить его оттуда удалось только Елизавете, увещевавшей его на румынском. В конце концов, крестьянин, заморенный голодом, дикого вида субъект, обряженный в шкуры и с обмотанными тряпками вместо обуви ногами, согласился подвезти нас с багажом до замка Келешвар в обмен на пять крейцеров, которые в его глазах наверняка выглядели целым состоянием.

Не могу порекомендовать трансильванские телеги в качестве транспортного средства, разве что для кающихся грешников, подвергающих себя епитимье в великий пост. Подвода не только не имела рессор (а дорога была хуже некуда), но несмазанная деревянная ось издавала постоянный пронзительный скрип. По словам Елизаветы, местные жители считают, что этот звук отпугивает неупокоившихся мертвецов. Когда показался замок, то есть часа через три, руки и ноги у нас затекли, все болело от тряски, а уши заложило от визга оси. Но вид открывался великолепный: скалистые пики гряды Фэгэраш окаймляли горизонт вокруг густо поросшей лесом равнины.

Что до самого замка Келешвар, то он стал большим сюрпризом. Я ожидал, что дом детства Елизаветы окажется аккуратным зданием восемнадцатого века, окрашенным по шёнбрюннской моде в желтый цвет, как большая часть прочих замков, встречавшихся мне на просторах двуединой монархии. В любом случае, совершенно не похожим на то, что внезапно нависло над нами, примостившись на отроге скалы поверх деревьев. Это была самая настоящая, ничем не украшенная, подчеркнуто устрашающего вида средневековая крепость с башнями по углами и надвратной башней в центре обращенной к нам стены.

Наша визжащая телега поравнялась с ведущей к воротам насыпью и столкнулась с древним, весьма потрепанным экипажем, запряженным четверкой лошадей, едущим в противоположном направлении. То была семейная карета, только что отправленная встретить нас с поезда. Обе повозки вынуждены были остановиться, и на следующие четверть часа мы застряли, пока наш перепуганный возница пытался свести упирающихся волов на склон. В конце концов несколько поденщиков расцепили повозки и растолкали их разные стороны, а потом перенесли наш багаж на двор замка. При взгляде с близкого расстояния оказалось, что замок Келешвар сильно нуждается в ремонте: оконные стекла замызганы и в трещинах, целые секции кровли провалились, большой участок штукатурки осыпался, обнажив кирпичную кладку. Когда мы подходили к воротам, со стены поблизости отвалился большой кусок известки и с шумом рухнул в заросший крапивой ров, подняв облачко пыли. Никто, похоже, даже внимания не обратил на это происшествие.

Протиснувшись сквозь собравшуюся во дворе замка толпу дурно пахнущих и оборванных слуг, мы обнаружили коротышку, облаченного в брюки-гольф, норфолкский пиджак и стрельчатый воротник. Мужчина размахивал клюшкой для гольфа, примеряясь к мячу, установленному на воткнутом между камнями мостовой колышке. Заметив нас, он поправил монокль. Елизавета бросилась к нему, разразившись потоком приветствий на мадьярском, из которых я уловил весьма немногое. Потом повернулась ко мне и перешла на немецкий:

– Дядя Шандор, позволь представить тебе моего жениха, линиеншиффслейтенанта Отто Прохазку.

Дядя снова поправил монокль и холодно оглядел меня с головы до пят. Я протянул руку, но он ее не пожал, только проговорил по-немецки с сильным акцентом:

– Герр лейтенант, мы польщены вашим визитом.

Потом снова повернулся к Елизавете и возобновил беседу. Вскоре к нему присоединился высокий, крепкого сложения, несколько неопрятного вида мужчина лет тридцати, глядевший на меня с еще более открытой неприязнью, нежели граф.

Это, как я уже знал, был Миклош, старший сын графа. Пока мы знакомились, слуга принес из повозки чемоданы и поставил у моих ног. Я поблагодарил его той парой слов на венгерском, что знал, и попытался незаметно сунуть ему в руку пару крейцеров на манер чаевых. Слуга уставился на меня, как на каннибала, и с испугом на лице убежал. Граф это заметил и бросил на меня холодный взгляд.

– Герр лейтенант, вам следует помнить, что этим животным никогда нельзя показывать ни доброты, ни признательности, как обычным людям. Они этого никогда не поймут и не оценят.

С этими словами он поднял клюшку, размахнулся и ударил по мячу. Где-то на другой стороне двора зазвенело разбитое стекло.

После такого радушного приветствия мне показали мою комнату – тёмную и сырую каморку в угловой башне, с летучими мышами, гнездившимися в заросших паутиной углах, и огромной дубовой кроватью под расползающимся парчовым балдахином. Из прочей мебели там имелись только табурет, умывальник и сундук, похоже, сделанный из железнодорожных шпал. Тусклый свет проникал через единственную застеклённую бойницу, расположенную высоко в стене.

Повсюду воняло плесенью. Но когда у меня появилась возможность осмотреть остальную часть замка, я обнаружил, что не подвергся дискриминации – остальные комнаты оказались в таком же ужасном состоянии, если не хуже. Казалось, что когда часть крыши обваливалась, семейство просто покидало эти комнаты и перемещалось в другие. Многочисленная домашняя прислуга, как я мог заметить, спала по углам или под столами в огромной, похожей на пещеру кухне, чёрной от многолетней копоти и жира, но оборудованной современной чугунной плитой с тиснёной надписью "Лэдлоу и Ко. Килмарнок".

Ужин, состоявшийся в тот вечер, позволил мне поближе познакомиться с кланом Келешвай. Графиня, тётя Шари, оказалась весьма миловидной женщиной мадьярского типа – невысокая, стройная, надменная, с пронзительным взглядом. Но мне хватило пяти минут, чтобы понять – за этим внушительным фасадом скрывается разум полуидиотки. Говорила она только на венгерском, который я едва понимал, однако её глупость легко преодолевала языковый барьер. Не лучше обстояли дела и с остальными членами семьи – два сына, дочь, приёмная дочь и свита из пятнадцати кузенов, племянников, племянниц и иных прихлебателей неопределённого статуса. Мелкопоместные польские дворяне, родичи моей матери, всегда казались мне самыми бессмысленными созданиями на свете, однако в сравнении с провинциальной венгерской знатью они выглядели просто титанами интеллекта.

Они, по крайней мере, могли похвастаться хотя бы поверхностным знакомством с искусством и литературой, умели говорить на нескольких языках, впрочем, ни на одном из них не смогли бы сказать ничего разумного.

Но что касается приёмной семьи Елизаветы, трудно сказать, что произвело на меня большее впечатление – их тупое равнодушие или восточная лень. Кроме князя и Миклоша, депутатов парламента, никто из них никогда не выезжал за пределы Германштадта. Никто не говорил ни на каких языках, кроме венгерского, разве что немного по-румынски, чтобы бранить своих крестьян. Никто не имел ни малейшего понятия о мире за пределами Венгрии. Более того, они, кажется, не имели ни малейшего понятия ни о чём, кроме геральдики и генеалогии, и не обсуждали ничего, кроме длинного, заученного наизусть перечня претензий мадьярского дворянства к Вене, евреям, богатым вельможам и румынам.

Единственный раз граф обратил на меня хоть какое-то внимание – когда жаловался мне на плохом немецком, что Вена предложила ввести в Венгрии ряд чудовищно несправедливых законов. Один из них помешал бы лендлордам применять к своим работникам телесные наказания, "являющиеся причиной ран, не заживающих более восьми дней", другой запретил бы расстреливать (или, как выразился граф, "устранять") подозреваемых в браконьерстве.

Войны для них как будто и не существовало. Миклош и его брат были призывного возраста, но отец добыл им освобождение, используя свою должность местного судьи. Участие семейства в войне до сих пор ограничивалось тем, чтобы производить облавы на местные нежелательные элементы – учителей, профсоюзных лидеров, евреев и прочих – и отвозить их на вербовочный пункт в Кронштадт со связанными руками и ногами.

Этот длинный вечер скрашивали только присутствие Елизаветы и отличная еда. Наконец, Елизавета пожелала мне спокойной ночи, поцеловала и сказала, чтобы я был готов встать завтра пораньше. Потом она вверила меня попечению семейного дворецкого, Йонела, сморщенного желтозубого старого мерзавца, одетого в синий фрак с оловянными пуговицами. Покрой его одеяния, должно быть, вошёл в венскую моду году примерно в 1840-м.