Текст книги "Австрийский моряк (ЛП)"

Автор книги: Джон Биггинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Скверное дельце, нет спора, но подобные вещи были привычны подводникам тех дней. Что делало положение совершенно невыносимым, так это присутствие наших пассажиров. Тошнотворная болтанка вроде никак не действовала на Ахмеда. Тот только сидел неподвижно, занимая почти целую койку в крошечной офицерской каюте, глядел прямо перед собой, а промокший козий жилет исполнял партию баса в ансамбле ароматов, наполнявших наш несчастный кораблик. Граф, напротив, не умолкал ни на минуту. Сам не подверженный морской болезни и безразличный к страданиям окружающих, он без устали, бесконечно, одержимо трещал о своей собственной необыкновенной персоне, о своем характере, связях, достижениях. И все это на шепелявом, гортанном мадьярском немецком, особенно ненавистном мне, признаюсь, потому как в нем я улавливал эхо дорогого сердцу акцента Елизаветы. Я нес вахту в центральном посту и получил небольшую передышку, хотя однажды граф зашел и туда, чтобы дать несколько ценных советов по управлению лодкой. Потом наступило время Белы Месароша, и за всю карьеру морского офицера я не видел никого, кто быстрее бы заявил о готовности к службе, чем он, бледный и трясущийся после четырехчасового отрезка в обществе графа и слуги. Протиснувшись мимо меня по узкому проходу, Месарош с чувством хлопнул себя по лбу, закатил глаза и прошептал: «Кристус Мария!». Наступил мой черед переживать обстрел тяжелой артиллерии, и я сел, больной и вымотанный до предела, на койку напротив графа и Ахмеда.

Как выяснялось, профессор граф Гьенгьеш – самый выдающийся из современных этнографов, археологов и первооткрывателей, вознамерился теперь, с благословения Вены, не больше не меньше как взойти на трон Албании. Для этой позиции граф, по его словам, подходит как никто другой благодаря доскональному знанию сей несчастной страны, несравненному дару завоевывать расположение туземцев и совершенному владению разговорным и литературным албанским – одним из двадцати семи языков, которые он, опять же по его утверждению, знает в совершенстве. Короче говоря, это был человек, везде побывавший, всего достигший и находящийся на дружеской ноге (как граф сам заметил в разговоре с королем датским в прошлом месяце) абсолютно со всеми, кто что-то значит в этом мире. Еще я узнал, что передо мной выдающийся писатель – в году эдак 1910 он выпустил эпохальную книгу, в которой убедительно доказал, что мадьяры вовсе не мелкое тюркское племя, случайно осевшее в Центральное Европе, но основатели всех величайших цивилизаций мира, включая культуры Латинской Америки. В общем и целом, мне довелось пережить один из самых памятных кошмаров за всю жизнь – это походило на поездку в запертом купе с сумасшедшим. Причем с сумасшедшим, наделенным раздражающей привычкой придавать вес своим бесконечным выкладкам, наклоняясь ближе и кладя мне руку на бедро… Минуты тянулись как недели и разнообразились только приступами тошноты, когда лодка раскачивалась особенно резко или когда до меня докатывалась очередная волна зловония от жилетки Ахмеда. Граф, похоже, вовсе не замечал моих страданий, и когда меня в очередной раз выворачивало наизнанку, назидательно замечал: вот что бывает, когда сухопутные люди, вроде чехов, пытаются стать моряками. Наконец, после четырех часов отсидки, я извинился и отбыл на вахту, а граф как раз убеждал меня, что имя Аристотель происходит от искаженного мадьярского Хари Стотул.

– Надоедливый тип, да? – любезно осведомился фрегаттенлейтенант Месарош, когда я вполз в центральный пост.

– Бога ради, Месарош, сделайте что-нибудь! – простонал я. – Он же из вашего чокнутого племени. За что свалилась на мою голову кара содержать плавучий сумасшедший дом для перелетных венгров?

– Не переживайте, я все улажу. Это легко, если знаешь как.

С этими словами фрегаттенлейтенант направился в офицерскую каюту и занял место напротив двух пассажиров. И минут пять спустя мне доставило немалое удовольствие наблюдать как Ахмед, без всякого предупреждения, вдруг наклонился и изверг на колени щедрую порцию рвоты.

Наконец шторм выдохся, и мы вернулись к точке, назначенной для высадки графа и Ахмеда. Наше облегчение избавиться от этой парочки умерялось только мыслью о том, что трое суток спустя нам предстоит подобрать ее. Перед тем как спуститься в ялик профессор еще раз расцеловал меня и заверил, что скоро пришлет мне приглашение занять пост адмиралиссимуса албанского флота. Потом они с Ахмедом растворились во тьме, предоставив мне утихомиривать возмущенного механика, которого граф шлепнул по заду, пока поднимался по трапу в рубку.

Когда три ночи спустя мы вернулись, чтобы забрать пассажиров, огней на берегу не было. Мне не улыбалась идея долго околачиваться тут в темноте, поэтому я стал искать добровольца, который сплавал бы и проверил, ждут ли нас. Григорович вызвался прежде, чем кто-либо другой успел открыть рот – наш великан-черногорец всегда был готов к любому отчаянному приключению. Он попробовал на палец острие ножа, театральным жестом сунул клинок обратно в ножны, потом взгромоздился в ялик, заняв его полностью, как бык корыто. На рулевой рубке установили треногу с пулеметом, на всякий случай приготовили прожектор. Минут через десять напряженного ожидания мы услышали доносящийся из темноты тихий плеск весел, затем мягкий стук – это наша парусиновая шлюпчонка ударилась о борт U-13.

Григорович взобрался на палубу и взял под козырек.

– Честь имею доложить, герр коммандант, – хриплым шепотом доложил он. – Никого не нашел, только вот это лежало на камне.

Он вручил мне что-то, завернутое в мокрый листок бумаги. Я отнес находку в центральный пост и развернул. На штурманский стол выпали два комка размером со сливу. На первый взгляд они выглядели как почки ягненка, только были светлее. На заляпанной кровью бумаге имелась грубо нацарапанная синим карандашом надпись:

«Австрийские свиньи! Если вам нужно то, что еще осталось от вашего «короля», приходите и заберите!

***

Если отбросить подобные мелкие неприятности, 1916 год начался для нас вполне удачно. На третий день нового года нам на свое несчастье подвернулся близ Валоны французский эсминец. Мы второй день крейсировали у побережья Албании с задачей препятствовать конвоям, переправляющих из Италии солдат. После полудня мы находились в восьми милях от берега, к северо-западу от двухгорбого острова Сасено, на подходах в Валоне. Светило бледное солнце, волнение едва ощущалось, но с гор дул холодный ветер, и время от времени море заволакивала пелена ледяной измороси. Около 14.30 впередсмотрящие заметили дымы на западе. Вскоре показались верхушки мачт: по меньшей мере пять кораблей направлялись прямо на нас. Я дал сигнал к погружению, и через пять минут уже обозревал цели в перископ. Конвой состоял из двухтрубного лайнера с серым корпусом, водоизмещением примерно в восемь тысяч тонн, и четырех транспортов с эскортом из двух эсминцев. Когда дистанция уменьшилась, я смог повнимательнее рассмотреть военные корабли. Один эсминец был итальянским, типа «Нембо». Второй – безошибочно французской постройки, с двумя парами тонких, высоких труб, разбитых попарно.

Крышки торпедных аппаратов открыли, а переносные кнопки огня подвесили перед перископом. Последние были моей разработкой, и сделаны за мой счет: пара кнопок, соединенных проводом с аппаратом, чтобы я мог целиться и выпускать торпеды сам, не теряя драгоценные секунды на передачу приказа.

Я поднял перископ и огляделся. Теперь от левой скулы лайнера нас отделяло метров пятьсот. Судя по буруну, шел он на скорости около двенадцати узлов, и явно осуществлял перевозку войск, поскольку поручни облепляла толпа одетых в темно-зеленые мундиры итальянских пехотинцев. Я опустил перископ и повернул лодку на двадцать пять градусов влево, ложась на боевой курс. Дистанция уменьшилась до четырехсот метров. Я снова поднял перископ, прицелился и как только счел угол упреждения верным, нажал кнопку запуска правой торпеды. Перед перископом заплясали пузыри воздуха. Я отсчитал до пяти – важно не выпускать обе торпеды слишком быстро друг за другом, – но едва собрался нажать «пуск» для аппарата левого борта, как море вспенилось фонтанами брызг. Итальянцы заметили перископ принялись палить по нам из винтовок. Я проворно опустил оптику – труба перископа была не толще рукоятки метлы, а дистанция превышала триста метров, но с учетом доброй тысячи стрелков, опустошающих магазины, чисто математическая вероятность попадания была весьма велика. Перископ на U-13 только один – выведи его из строя, и мы ослепли.

Мы считали и ждали, но взрыва не последовало – торпеда прошла мимо. Проведя лодку под строем конвоя на глубине пятнадцати метров, я подвсплыл через пару минут с другой стороны. Создавалось впечатление, что моральный эффект получился не менее сокрушительным, чем попадание. Конвой рассыпался, два грузовых парохода в спешке столкнулись. Они вальсировали, как пара совокупляющихся скорпионов. Я подумывал выпустить в них оставшуюся торпеду, когда в поле зрения всплыла цель получше – французский эсминец проносился мимо на добрых двадцати узлах, пыхая дымом из своих веретенообразных труб. Не берусь сказать, руководил ли мной инстинкт – делать расчеты дистанции, угла и скорости времени не было уж точно. Я просто надавил кнопку, увидел как торпеда начала бег, после чего ушел глубже, не ожидая ничего особенного. То был, как это называется, выстрел наудачу, поэтому никто не удивился сильнее меня, когда спустя секунд десять или около того лодку встряхнуло от взрыва торпеды. Экипаж разразился криками, я же вышел из-за перископа скромно улыбаясь и делая вид, что так и было задумано. Минуты через две мы поднялись посмотреть, на время как раз достаточное, чтобы я полюбовался на «француза» – тот стоял в облаке дыма и пара, и уже значительно осел на корму. Потом мы опустились на двадцать метров, и вовремя, потому как несколько секунд спустя послышался шум винтов, и глубинная бомба разорвалась достаточно близко, чтобы разлетелись стекла двух фонарей, а гирокомпас вышел из строя. Следующие пять минут экипаж был занят тем, что осушал правый аппарат и загружал в него нашу единственную запасную торпеду. Но к моменту, когда мы вновь обрели боеготовность, от кораблей конвоя остались только размытые силуэты на темнеющем горизонте, деревянные обломки, несколько мешков с углем и спасательный жилет. По мере угасания дня ледяные шквалы усиливались, поэтому мы развернулись и пошли домой.

До Бокке мы добрались назавтра к полудню, и были встречены новостью, что один из наших гидропланов видел, как некий французский эсминец затонул накануне вечером во время попытки дотащить его на буксире до Бриндизи. Во время войны я так и не узнал, как назывался корабль, а после восемнадцатого года у меня других забот было по горло. Но несколько недель назад мой юный друг Кевин Скалли посетил справочную библиотеку в Суонси и сделал несколько выписок насчет французских кораблей. Выяснилось, что эсминец «Турко», 530 тонн, был потоплен подводной лодкой в южной Адриатике 3 января 1916 г. Полагаю, это был мой.

По приходу в Каттаро нас построили на борту дивизионного флагмана, где нас поздравил с победой эрцгерцог Фердинанд Сальватор, главнокомандующий балканской группой войск, который оказался с визитом в Бокке.

– Прохазка? Как понимаю, вы чех?

Я задумался на миг. Да, родился я чехом, но пятнадцать лет был австрийским офицером, а это значит, не имел национальности. Однако эрцгерцога, похоже, национальный вопрос сильно интересовал, да и противоречить члену императорской фамилии неблагоразумно.

– Да, ваше императорское высочество. Честь имею доложить, что я чех, но офицер дома Австрии.

Впечатление создавалось такое, что этот слегка нестандартный ответ замкнул два проводка в голове у эрцгерцога. По лицу его промелькнуло выражение тревоги, но лишь на мгновение.

– Ага, ясно… Очень хорошо, э-э… Замечательно. А теперь скажите, как давно вы чех?

– Ну, ваше императорское высочество… Если честно, то с рождения.

– С рождения, говорите? Удивительно, просто необычайно. А не подскажете, когда вы решили им стать?

Тут нить разговора начала от меня ускользать.

– Хм… Я… Ну, вообще-то за меня решение принимали родители, ваше императорское высочество.

– Родители? Превосходно! Чудесно! И как они поживают?

– Честь имею доложить, что батюшка мой в весьма добром здравии, а вот матушка в одна тысяча девятьсот втором скончалась.

– В тысяча девятьсот втором? Восхитительно, рад это слышать! Так, Покорны, передайте ей мои соболезнования и пожелание скорейшего выздоровления!

Эрцгерцог и его адъютант, генерал Герман Штольп фон Клобучар, несколько позже погрузились вместе с нами на U-13. Эрцгерцог был очень впечатлен, адъютант – куда менее. Он ответ меня в сторонку, возбужденно постукивая хлыстом по полам шинели.

– Герр лейтенант, – пророкотал генерал. – Должен с глубочайшим неудовольствием заметить, что на борту вверенной вам лодки подчиненные не обращаются к командиру с уставным «разрешите покорнейше доложить» и не стоят по стойке «смирно» на расстоянии трех шагов, пока офицер не подтвердит получение доклада.

– Но герр генерал, это едва ли разумно во время погружения…

– Молчать! – рявкнул фон Клобучар. – День, когда с нижними чинами начнут обращаться как с разумными созданиями, станет последним днем нашей старой Австрии!

В завершение всего меня заставили одеть парадный мундир и позировать для фотографии. Позже из нее сделали открытку под номером двадцать семь в серии, озаглавленной «Военные герои двуединой монархии». А я с тех пор начал получать пачки писем от молодых особ с предложением руки и сердца.

И вот сижу я однажды на борту плавбазы в Гьеновиче и распечатываю очередной пакет с почтой. Открываю первое и стон срывается  с моих губ.

– О, нет, Месарош! Только не еще одна делегация патриотических венских школьниц! Эта шайка из лицея для дочерей аристократии, и прибывает сюда послезавтра исключительно ради знакомства со мной и для того, чтобы подарить U-13 вышитую скатерть.

Фрегаттенлейтенант задумчиво посасывал трубку.

– Разрешите заметить, что U-13 не помешал бы столик, который можно накрыть скатертью.

– Боже, Месарош, я ведь моряк, а не оперная дива, а это уже пятая патриотическая делегация за месяц!

Он снова погрузился в раздумья, потом просветлел.

– Вот что я вам скажу, герр коммандант, – говорит. – Я завтра утром отправляюсь в отпуск, и собираюсь навестить одну знакомую даму в Сараево. Давайте пошлем телеграмму, что я еду с целью встретить делегацию там. Заберу скатерть от вашего имени и избавлю вас от хлопот принимать гостей.

– Месарош, как вы добры! Вечно буду благодарен.

Вернулся он три дня спустя. Я сидел в кают-компании за завтраком, когда лейтенант ввалился в дверь и опустился на стул, бледный и с синими кругами вокруг глаз.

Подали настоящий кофе, реквизированный с итальянского транспорта, поэтому я налил Месарошу чашку этой почти забытой роскоши. Он с минуту смотрел тупо, потом заговорил каким-то безжизненным голосом.

– Маленькие стервы… И куда катится мир?

– Что стряслось, Месарош? Выкладывайте начистоту.

– Они назначили мне встречу в гостинице «Славия» – три школьницы и старая мымра воспитательница. Потом, едва я приехал, воспитательница вдруг заболела, и девочки препроводили меня в личные апартаменты, чтобы «можно было поговорить в тишине и уюте», как они выразились. Девчонки, кстати, ничего, всем лет по шестнадцать. И вот, едва мы оказались там, старшая из них бросает на меня какой-то странный взгляд. Тут я слышу как за спиной щелкает замок. И началось. Маленькие шлюшки не выпускали меня до самого вечера, пользуясь мной по очереди – и все время грозили, что если я откажусь, вызовут управляющего, и меня арестуют за насилие. Или начинали рыдать, что я холодное животное, не испытывающее жалости к бедным девушкам, возлюбленные которых на войне и которым теперь до конца жизни придется быть старыми девами. Должен признать, что когда меня выпустили, я имя свое едва помнил.

– Ну вы идиот, Месарош – если это дело всплывет, вас привлекут за растление малолетних. А наказание за это…

– Не переживайте – они не знают моего имени.

– Как это?

– Я назвался вашим.

– Что?!

– А, старшая озорно посмотрела на меня и заметила, что у меня нет усов и выгляжу я не таким рослым, как на фотографии. Но я пояснил, что сбрил усы, чтобы агенты Антанты не опознали и не убили меня. Мне вроде как поверили. – Месарош глотнул кофе. – Кстати, скатерть-то я забыл.

Глава одиннадцатая

Серебро в Сахару

Дело было в конце февраля 1916 г. U-13 поставили на ремонт в сухой док в Гьеновиче, а экипаж отбыл в двухнедельный отпуск, исключая машиненмайстера Легара и меня – нам пришлось задержаться на день-другой, чтобы помочь специалистам с верфи. У нас выявилась неисправность рулей глубины, и я хотел лично проследить за работами. Затем мы собирались отбыть следом за своими: Легар ехал навестить вдову торговца скобяными изделиями в Полу, а я – свою невесту Елизавету в Аграм. Облаченные в робы, мы ползали под мокрой, обросшей водорослями кормой нашей лодки, когда со стенки плавучего дока донесся вдруг оклик:

– Эй вы там, внизу, чтоб вас черт побрал!

Я выполз наружу, разогнулся и посмотрел наверх. У поручней, которыми док был обнесен по краю, стоял молоденький, лет восемнадцати от силы зеекадет.

– Ты, остолоп, смирно стоять, когда разговариваешь с офицером, не то отдам под арест! Где капитан этой лодки?

На робе, разумеется, знаков отличия не было, поэтому я, как бы между прочим, взял свою фуражку и нахлобучил на голову.

– Честь имею доложить, о высокородный, что капитан этой лодки – я. Смею ли я поинтересоваться, кто именно обозвал меня остолопом и пригрозил арестом, и чем могу быть я полезен вашей светлости?

Юнец покраснел как помидор, взял под козырек и посмотрел на меня с плохо скрываемой ненавистью.

– Герру шиффслейтенанту Прохазке с U-13 приказано немедленно явиться к флаг-офицеру Пятого тяжелого дивизиона. Адмиральский катер ждет.

– Но мне сначала нужно умыться и переодеться.

– Покорнейше докладываю, что адмирал требует от вас явиться незамедлительно – дело крайне срочное.

И вот я как был, в робе, только с запасной капитанской фуражкой в качестве уступки морскому этикету, усаживаюсь в сверкающий адмиральский моторный катер. Было сплошным удовольствием наблюдать за лицом моего юного спутника, когда я плюхнулся на белоснежную обивку сиденья – перед тем как изложить свою точку зрения по части уважительного обращения с подчиненными.

Но признаюсь, что тем солнечным утром, пока моторный катер рассекал тихие воды бухты Теодо, неся меня на встречу с адмиралом, я чувствовал себя вовсе не таким уверенным, каким хотел казаться. Меня смущал недавний эпизод.

Дело было недели за три до того. Императорская и королевская армия заняла Дураццо, и U-13 получила по беспроволочному телеграфу приказ помочь сухопутным частям, обстреляв неприятельские позиции в Кефали, километрах в двадцати по берегу в сторону мыса Лаги. Противник конкретизирован не был, а когда мы сверились с картой района, весьма скверной, то не обнаружили на ней никакого Кефали. В итоге мы остановили проходящий мимо трабакколо и спросили дорогу.

– Нет-нет, – заверили нас. – Нет такого места как Кефали. Вам, наверное, нужно в Кефрати.

Ну, Кефрати хотя бы располагалось более или менее близко от указанной точки. И вот, часов около девяти, едва рассеялся утренний туман, U-13 всплыла на поверхность и начала бомбардировку с расстояния в пять тысяч метров.

«Бомбардировка» – слишком громкое обозначение для события, имевшего место в действительности. Мы выпустили три десятка снарядов из нашей смехотворной сорокасемимиллиметровой пушчонки, не добившись ощутимых успехов, только разворотили угол одной хижины, подпалили соломенную крышу другой, да разбили в щепы вытащенную на берег весельную лодку.  Облаченные в темные мундиры защитники ответили шквалом винтовочного огня, который с такой дистанции оказался совершенно неэффективным. Однако это было хоть какое-то разнообразие на фоне монотонной патрульной службы. Матросы здорово повеселились, делая вид, что наша пукалка – главный калибр линкора: разбились на наводчиков, заряжающих и подносчиков, обслуживая орудие, которое десятилетний мальчишка мог бы заряжать одной рукой, а другой дергать шнур. Бела Месарош взял на себя роль старшего артиллерийского офицера: примостился, как жирная чайка, на верхушке опоры троса, служащего для отвода мин, и наблюдал за разрывами в бинокль. Внезапно он опустил бинокль, судорожно сглотнул, и снова приник к окулярам.

– Прекратить огонь, живо! – заорал он.

– В чем дело? – спросил я.

– Те парни на берегу – мне кажется, это наши!

Я забрался на рубку, выхватил у него из рук бинокль и впился глазами в горстку хижин на берегу. Легкий ветерок развернул флаг, до того времени безвольно свисавший. Это было красно-бело-красное полотнище с черным пятном посередине, скорее всего, австрийским орлом. А еще я заметил, что солдаты подкатывают полевое орудие! Не оставалось ничего иного как опрометью спустить наш вымпел, сделать разворот и удалиться со сцены как можно неприметнее. Когда я задраивал люк в рубку, над нами с визгом пронесся первый снаряд. По возвращении в Бокке я составил письменный рапорт в тонах, как бы это сказать, довольно расплывчатых, и сдал его в надежде, что все обойдется. Поначалу казалось, что дурацкий инцидент избежал огласки. Но утром того самого дня, о котором идет речь,  в кают-компании в Гьеновиче мне попался в руки выпуск «Армее Цайтунг». В глаза бросилась статья внизу первой страницы:

Героические свершения наших подводников

Пола, 28 января

Сегодня к.у.к. Марине оберкоммандо сообщило, что 26 числа сего месяца одна из наших субмарин, а именно U-13 под командой лшлт. Отто Прохазки осуществила дерзкий набег на албанский порт Кефали. Под покровом утреннего тумана U-13 более часа обстреливала порт, причинив серьезные разрушения военным объектам, устроив пожар на складах и потопив пришвартованный к пирсу грузовой пароход.

Неприятель в панике и беспорядке бежал, практически не оказав сопротивления, и позволил нашей подводной лодке без помех выполнить задание и уйти невредимой.

Лшлт. Прохазка – один из самых искусных капитанов-подводников нашей Монархии. В прошлом году он пустил ко дну итальянский крейсер «Коллеони» под Лиссой, а в начале этого месяца потопил французский эсминец под Валоной.

Скверное дельце, думаю, но не безнадежное – хотя в моем рапорте и был опущен ряд подробностей, но в целом-то в нем содержалась правда. Потом я переворачиваю страницу и натыкаюсь на в высшей степени неприятный заголовок:

Героическая оборона против вражеской субмарины

Мостар, 29 января.

Сегодня из коммюнике верховного командования сил в Боснии стало известно, что 26 января наши войска, занимающие прибрежную албанскую деревушку Кефрати, успешно отразили атаку крупной неприятельской субмарины.

Вражеский корабль всплыл сразу после рассвета на поверхность и начал обстреливать позиции наших сухопутных частей из двух тяжелых орудий. Вопреки ливню снарядов, Четырнадцатая рота Тридцать второго пехотного полка ландвера под командованием оберлейтенанта Дорнбергера оказала героическое сопротивление и ответным огнем отогнала трусливого неприятеля на такое расстояние, что его обстрел перестал быть прицельным. Боевой дух наших солдат был так высок, что они выскакивали из окопов, грозили вражескому судну кулаками и кричали: «Да здравствует император и фатерланд!», а также «На виселицу Асквита и Пуанкаре!». К исходу боя огонь открыла расположенная поблизости батарея тяжелых гаубиц. Субмарина получила несколько попаданий и, судя по всему, затонула.

Далее шли строки, от которых холодный пот заструился у меня по спине.

Было замечено, что в корабль неприятеля коварно поднял красно-бело-красный вымпел к.у.к. Кригсмарине».

Как можете себе представить, мне было над чем подумать, подходя на моторном катере к флагману эскадры, старому броненосцу «Монарх». Что толку ссылаться на расплывчатость полученного мной приказа и неточность карт побережья? И если дело примет скверный оборот, то сумеет ли потопление французского эсминца перевесить бомбардировку собственных войск?

Борт, на который поднялся зеекадет в сопровождении своего растрепанного с виду и в мыслях протеже, то есть меня, был покрыт безупречным слоем шаровой краски, а бронзовые поручни трапа сияли как солнце. На палубе нас встретили морские пехотинцы в синих кителях и полосатых тельняшках без единого пятнышка. При виде меня кто-то тихонько присвистнул. Сойдя вниз, вскоре я уже стоял перед обшитой панелями красного дерева дверью в адмиральскую каюту. Мне подумалось, что для мероприятия, которое может стать предварительным слушанием перед военным трибуналом, одеться стоило понаряднее.

Контр-адмирал Александр Ганза был крупным бородатым мужчиной лет шестидесяти, и производил впечатление человека, страдающего от постоянного расстройства желудка. Его компаньон, как я с некоторым облегчением заметил, был одет в штатское платье – трудно сказать кто это, но уж точно не обераудитор флотской юстиции. Гражданский был невысок, даже хлипок, лет пятидесяти пяти, с физиономией умной, но не особенно располагающей, и бородкой клинышком. На нем был черный сюртук, потертый на локтях, но относительно хорошего кроя. Адмирал представил его как барона фон Хорвата из Левантийского отделения императорского и королевского министерства иностранных дел. Барон пристально рассматривал меня, и если стоящая перед ним фигура, похожая на помесь бродяги с машинистом не совпала с его ожиданиями, выучка дипломата позволила это скрыть. Тем не менее, я чувствовал, что извиниться не помешает.

– Господа, прошу не обращать внимания на мой вид, – сказал я. – Вызов был срочный, и мне не дали времени умыться и переодеться.

Барон смерил меня взглядом светлых, круглых как пуговицы глаз.

– Забавно, герр шиффслейтенант. Весьма необычно. И часто вам приходится ремонтировать свой корабль?

– Да, герр барон. Подводные лодки просто напичканы различной техникой, а экипаж невелик. Разумеется, я не так сведущ в двигателях как мой главный механик, но кое-что смыслю, и не чураюсь испачкать руки, если понадобится.

Адмиралу подобное заявление не слишком понравилось. Он фыркнул как старый бизон и покачал головой.

– Все эти новомодные штучки… Совсем не как во времена моей молодости. В те дни офицерам полагалось вести корабль в бой, а механикам – обслуживать машины. Попомните мои слова, ничего доброго не выйдет из смешения этих двух профессий. – Ганза подумал немного, потом снова повернулся ко мне. – Кстати, Прохазка, я пригласил вас на встречу с бароном фон Хорватом по той причине, что мы намерены поручить вам особо деликатную и опасную миссию.

– Миссию, – тут же подхватил Хорват, словно актер реплику, – требующую в высшей степени способного офицера, и от успеха которой – театральная пауза, – будет в значительной степени зависеть австрийская внешняя политика в последующие после войны годы.

– А теперь, если вы будете любезны присесть, барон изложит вам суть операции. Не думаю, что есть смысл напоминать о необходимости хранить в строжайшей тайне все, что вы сегодня услышите.

– В этом вы можете на меня положиться, герр адмирал.

– Вот и отлично. Герр барон, не будете ли вы любезны…

Хорват положил на длинный, до блеска отполированный стол для совещаний толстую кожаную папку, нацепил пенсне и перешел к делу.

– Герр шиффслейтенант, вам, полагаю, известно о борьбе, которую ведет орден Санусия[34]34
  Религиозно-политический мусульманский орден, действовавший в Ливии и Судане.


[Закрыть] против англичан и итальянцев на границе Ливии и Египта?

Я не слишком хорошо был осведомлен в этих материях, но сделал вид, что восстание каких-то дикарей в Сахаре давно занимает мои мысли.

– Да, герр барон, я немало наслышан о ней в последнее время от немецких подводников, обретающихся в Каттаро. Насколько я понял, некоторое их количество совершает рейсы, доставляя оружие и боеприпасы на северо-африканский берег.

– Совершенно верно, герр шиффслейтенант – немецкие союзники немало потрудились в минувшие месяцы, вооружая сануситов против наших врагов. И вот почему императорское и королевское министерство иностранных дел всерьез намерено внести свой вклад в это дело.

Хорват сложил ладони так, чтобы кончики пальцев соприкоснулись, откинулся в кресле и впился в меня своими птичьими глазками.

– Как понимаете, дорогой мой Прохазка, мы стремимся к тому, чтобы когда война окончится, а это явно произойдет в скором времени, Средиземноморье не оказалось поделено между Англией и Германией в ущерб Австро-Венгрии. Итальянцы, разумеется, слишком слабы, и их можно не принимать в расчет во время переговоров. Также и французское присутствие в регионе существенно сократится. Однако очевидно, что в обозримом будущем в распоряжении Британии останется сильный средиземноморский флот, тогда как Германия обретет плацдарм за счет, не исключено, аннексированных у Франции Марокко или Туниса. Что нас волнует на этом этапе, так это не дать немцам получить нездоровый перевес в Северной Африке, и одновременно подготовить появление Австрии в роли ведущей державы Средиземноморья в тридцатых-сороковых годах.

Барон сделал паузу, чтобы извлечь из портфеля документ и протянуть через стол мне.

– Скажите, что вы думаете об этом, герр шиффслейтенант.

Это был лист клетчатой бумаги, на котором были изображены три восходящие линии: красная, синяя и коричневая. Коричневая начиналась значительно ниже двух других, но резко уходила вверх, пересекая сначала синюю, а затем и красную.

– На диаграмме представлены рост английского, французского и австро-венгерского средиземноморских флотов с 1910 по 1970 гг., основываясь на темпах роста 1914 года. Как можете видеть, коричневая линия, обозначающая нас, пересечет синюю, обозначающая Францию, около 1938 года, а красную, обозначающую Англию, примерно в 1963. Причиной столь стремительного в сравнении с другими флотами роста кроется, конечно, в необходимости Британии и Франции поддерживать значительное военно-морское присутствие на других театрах, тогда как двуединая монархия, являясь державой исключительно средиземноморской, может позволить себе концентрировать все построенные дредноуты в Поле.

– Чрезвычайно впечатляет, – заметил я. – Но поясните, герр барон, как связано это с восстанием сануситов?

– А вот как. Как можете видеть, наше с Англией соперничество станет особенно ожесточенным к концу пятидесятых годов. Прежде чем это произойдет, мы в министерстве хотим подготовить почву к тому, чтобы императорская и королевская монархия обрела надежную опору на южных и восточных берегах Средиземного моря. Вам наверняка известно, что одним из титулов нашего возлюбленного государя является «король иерусалимский»? Так вот, мы намерены воплотить его в реальность.