Текст книги "Австрийский моряк (ЛП)"

Автор книги: Джон Биггинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава двенадцатая

К африканским берегам

Вопреки моим дурным предчувствиям, прорыв через построенный Антантой «Отрантский противолодочный барраж» прошел на удивление легко. Впрочем, с Отрантским проливом всегда так – не ведаешь, чего ждать. За промежуток с шестнадцатого до конца восемнадцатого годов я форсировал барраж двадцать восемь раз. Иногда мы не знали передышки от Семани до острова Фано: нас гоняли эсминцы, беспокоили вооруженные траулеры, посыпали глубинными бомбами в подводном положении и поливали очередями с аэропланов и моторных катеров на поверхности. А в других случаях, даже в последние месяцы войны, мы проделывали все пятьдесят миль перехода в надводном положении при свете дня, и хоть бы кто заметил. Но думается, иного не стоило и ожидать – Отрантский пролив имеет сорок миль в ширину и глубину до восьмисот метров в середине. Это слишком глубоко для минных полей, которые так портили жизнь нашим немецким товарищам во время прорыва через Па-де-Кале. Нелегко и поддерживать эффективный противолодочный барраж, составленный из сил трех флотов: английского, французского и итальянского, которые всю войну едва ладили друг с другом.

Первые миль двадцать U-13 проделала по поверхности, полагаясь на покров темноты и пелену дождя. Вопреки риску напороться на мины, я предпочел держаться ближе к албанскому берегу, чем к середине – британцы недавно пригнали сотню, если не больше, шотландских сейнеров с задачей патрулировать пролив, и наши немецкие друзья сообщали, что рыбаки представляют собой немалую помеху. Все шло довольно неплохо до острова Сасено, где луч прожектора, опустившийся на море примерно в миле по нашему курсу подсказал, что пора погружаться. Как только мы благополучно опустились под воду, я сдал вахту Беле Месарошу, но едва покончил с этим, как в груди у меня вдруг похолодело – что-то металлическое проскрежетало по корпусу. Что бы то ни было, оно осталось позади, и мы выдохнули. Вскоре я как был, прямо в штормовке, завалился на пару часов поспать. Около двух часов ночи меня разбудил гром далекого взрыва, но поскольку нам, судя по всему, он не угрожал, я опять провалился в сон. Ко времени нашего всплытия в паре миль к югу от Фано, погода прояснилась. Первые лучи солнца касались снеговых шапок албанских гор, а U-13 покачивалась на легких волнах, подзаряжая батареи. Море было пустынным, если не считать красных в свете зари парусов нескольких рыбачьих лодок, видневшихся к востоку, на фоне холмов Корфу. Мы находились неподалеку от места, где я почти утонул вместе с UB-4 прошлой осенью. Останки ее где-то здесь, ржавеют на дне, тогда как рыбы обглодали кости… Но хватит, мало проку позволять подобным мыслям лезть в голову, ни мне, ни тем восьми, чьи жизни от меня зависят. Неотложная забота – зарядить батареи и дать ход, а не торчать на поверхности при дневном свете. И едва стрелка показала полный заряд, мы сразу продолжили путь к берегам Африки.

Следующая неделя прошла без особых происшествий. Погода держалась на удивление хорошая. Волнение было слабое, противных ветров не встретилось – напротив, те почти постоянно задували с оста, поэтому большую часть времени мы поднимали треугольный вспомогательный парус, которым комплектовались все австро-венгерские субмарины. Парус облегчал работу двигателю и позволял сэкономить несколько литров драгоценного топлива. Жизнь на борту U-13 текла в ритме, более уместном для перехода мирного времени, чем для корабля, выполняющего задание в зоне боевых действий. По большей части в нашу задачу входило стоять вахты, выдерживать курс и каждый час сверять местоположение лодки. В свободные от вахты часы мы, если позволяло море, сидели по очереди на палубе на складных стульях. Вот и все занятия, если не считать поддержания в рабочем состоянии дизеля, от исправности которого зависела наша жизнь. И в самом деле, мне кажется, что ни с одним младенцем так не нянчились, ни один племенной божок не удостаивался такого поклонения как четырехцилиндровая машина, тарахтенье которой сделалось непременным фоном нашего существования на последние семь дней и ночей. Его без конца смазывали и чистили, температуру, из боязни малейшего перегрева, то и дело замеряли, каждое нарушение пульса вызвало переполох, потребление соляры и масла рассчитывалось вплоть до грамма и записывалось на грифель в машинном отделении, чтобы сравнить расход с хитрыми вычислениями, учитывающими обороты винта и нашу относительную позицию. И «швейная машинка» Кертинга не пропустила ни единого стежка. Разве что вместо шва на ткани выстраивала череда карандашных крестиков на карте: мимо Корфу и Паксоса, Кефалонии и Занте, далеких берегов Пелопоннеса, Цериго и Цериготто, вокруг западной оконечности Крита в глубинные, синие воды центральной части Средиземного моря.

Естественно, за эту неделю мы замечали другие суда, особенно когда пересекали транспортную линию близ Цериго, а затем, через два дня, маршрут Мальта-Суэц. Ради грузовых пароходов я решил не погружаться, если только те не изменят курс в нашу сторону. Очень немногие гражданские суда имели в 1916 году радиостанцию, а даже если таковая наличествовала на борту, то представляла собой примитивный искровой аппарат, способный в час по чайной ложке выдавать сообщения в переполненный длинноволновый диапазон. Военные корабли дело другое – они оснащались быстрыми, мощными передатчиками и несли бдительных впередсмотрящих. Но военные корабли мы встретили лишь один раз за весь переход: французский линейный корабль типа «Бретань» с эскортом прошел милях в шести – слишком далеко для атаки, даже неси мы торпеды.

К середине седьмого дня, совпавшего с тридцатым моим днем рождения, U-13 почти прибыла на место. Ветер потянул с зюйда, неся причудливый сухой, мускусный аромат, словно от старого кожаного чемодана – в нем угадывался запах большой пустыни. Море стало голубее, потом появились птицы. Наконец, сразу после шести вечера, впередсмотрящий заметил на юге землю – низкую коричневатую полосу, которая по моим расчетам должна была представлять собой часть плато Киренака к югу от Дерны. По плану наше рандеву с сануситами должно было состояться в точке, расположенной примерно посередине между Дерной и городком Тобрук, чуть южнее мыса Рас-эль-Тин. Этот отрезок побережья находился в руках ордена, а если точнее, не находился ни в чьих иных руках. Итальянцы, отобравшие Ливию у турок совсем недавно, в двенадцатом году, с вступлением в мировую войну вывели оттуда большую часть и без того немногочисленных гарнизонов. Остались только незначительные английские сухопутные войска, охраняющие пустынную границу Египта, да две канонерки королевского флота, патрулирующие здешние воды. Именно по причине этих канонерок приказ предписывал мне подойти к берегу под покровом темноты и ждать когда на условленном ориентире, полуразрушенной дозорной башне, загорятся три огня. Вот только в инструкциях не содержалось ни слова о том, как долго предстоит ждать.

К берегу рядом с руинами мы подошли сразу после наступления ночи. Потекли томительные часы ожидания. Над головой сияли звезды, невидимые волны разбивались о далекий пляж. Однако ни единый проблеск не освещал темную береговую линию.

– Черт побери, где же они? – бросил я Фриденталю, стоявшему рядом со мной в рулевой рубке. – Мы прибыли точно в назначенный день, а нас никто не встречает.

Фриденталь уже облачился в полный костюм путешественника: вельветовая куртка, бриджи, сапоги до колен, шляпа со свисающими полями, рюкзак, револьвер и фляжка с водой.

– Не переживайте, Прохазка, – отозвался он. – Опыт подсказывает мне, что бедуины народ надежный – просто у них нет понятия о точном месте и времени.

Небо на востоке начало светлеть, а от наших хозяев по-прежнему ни слуху, ни духу. Я ждал, сколько мог, потом опустил лодку на песчаный грунт на глубине пятнадцати метров. День казался бесконечным. Внутри было душно, ведь запасного кислорода мы не брали, а также чертовски жарко из-за прогретого насквозь моря. Заснуть трудно, приготовить ничего нельзя, питьевой воды в обрез. Всех волновал невысказанный вопрос: неужели мы проделали весь этот путь впустую? Фриденталь, и в другое время не самый приятный компаньон, был как на иголках, и пару раз рявкал на матросов, даже если те просто осмеливались заговорить или раскинуть партию в карты. Около полудня я поднял субмарину, чтобы подышать, но втягиваемый вентиляторами воздух казался еще горячее, чем внутри. Наконец стрелка часов подползла к восьми вечера. Вскоре стемнело достаточно, чтобы всплыть и возобновить вахту. Меня грыз вопрос: когда придется нам сдаться и повернуть назад? Как ни крути, запасы провизии и воды ограничены, а раздобыть их на этом пустынном побережье весьма проблематично. Главной занозой был Фриденталь. Я командир U-13, а он мой пассажир, но разведчик на два ранга выше меня по званию, и судя по его поведению, охотно заставит нас пить морскую воду и глодать кожу от сапог, прежде чем отступит. Снова ждать, ждать, ждать… Ночь шла, и на душе у нас становилось все тяжелее. И тут около двенадцати, как раз во время смены вахт, послышался оклик впередсмотрящего.

– Свет на берегу! Десять градусов слева по борту!

Все ринулись посмотреть. И точно, крошечный огонек мерцал среди песчаных дюн. Мы ждали, когда загорятся второй и третий огни, но без толку. Наконец я взял сигнальный фонарь и трижды моргнул, как было условлено. Опять ничего.

– Ну, что скажете, герр фрегаттенкапитан? – спросил я у Фриденталя. – Возможно, это всего лишь костер обычных бедуинов.

Разведчик задумался на минуту.

– Пойду и посмотрю сам, – сказал он. – Прикажите вашим людям отвезти меня на берег.

На весла сел Кухарек, и они с Фриденталем отправились во тьму под прикрытием пулемета и двух винтовок. До берега было около километра. Минут через двадцать я разглядел в бинокль как вокруг костра замелькали фигуры, потом появились вспышки света, похожие на луч электрического фонарика. Еще десять минут спустя из мрака возник Кухарек.

– Честь имею доложить: герр фрегаттенкапитан сообщает, что все в порядке, и вам немедленно следует присоединиться к нему в вашем парадном мундире, герр коммандант.

Я внутренне застонал – выходит, насчет парадной формы все-таки не шутили. Фриденталь заставил меня взять ее с собой, вопреки недостатку места, но в тайне я лелеял надежду, что он мог про нее позабыть. Делать нечего – я спустился, скинул пропитавшийся потом бушлат и облачился в лучший свой китель. Одеваясь, я слышал в голове слова, с которыми Фриденталь обратился ко мне в Каттаро: «Крайне важно впечатлить этих арабов, герр шиффслейтенант. На мне будет костюм путешественника, но вы, как капитан корабля, окажетесь в глазах этих простодушных парней послом Его императорского величества. Вам доводилось бывать в Аравии, поэтому вы должны знать, какое значение придают тамошние жители помпе и церемониям». Поэтому десять минут спустя я появился на палубе в архаичном полном мундире морского лейтенанта императора Франца-Иосифа – костюме, который выглядел вполне уместным лет за сто до того: китель с позолоченными пуговицами, продолговатая шляпа, тяжелые эполеты с золотой бахромой и черно-желтый кушак. Главными уступками современности были пистолет «штейер» калибра девять миллиметров, засунутый за пояс брюк, да пара надежных кожаных сапог, которые я надел в предчувствии того, что из ялика до пляжа придется брести по воде. Недолгое время спустя я, чувствуя себя круглым дураком, восседал на корме крохотного ялика, зажав между колен шпагу, а Кухарек работал веслами. К счастью, долго по морю идти не пришлось, поэтому я вышел на берег относительно сухим, намочив брюки едва до колен и почти не уронив достоинства. Я шагал по песку в сторону сигнального огня, ощущал как рукоять пистолета упирается в бок и пытался угадать, что именно ждет меня впереди. Темные силуэты мелькали вокруг костра, разложенного в небольшой впадине между дюнами.

– Добро пожаловать на африканскую землю, герр коммандант! – окликнул меня из темноты голос Фриденталя. – Последователи пророка рады приветствовать в вашем лице представителя Его императорского, королевского и апостолического величества, императора австрийского и короля венгерского.

Разведчик находился в обществе пяти или шести закутанных в белое мужчин. Лица их были неразличимы, зато оружие держалось на виду. Где-то поблизости фыркали мулы. Фриденталь сложил в саляме руки и низко поклонился, я, как человек мало сведущий в арабских обычаях, снял шляпу и последовал его примеру. Фрегаттенкапитан произнес длинный, и очевидно, изысканно-красноречивый спич на арабском, из коего я не уяснил ни слова, но когда он указывал на меня, торжественно улыбался и кивал. Фриденталь закончил говорить, и я ждал не менее витиеватого ответа, поэтому можете представить себе мое удивление, когда один из арабов, судя по всему, предводитель, обратился ко мне на безупречном немецком с заметным баварским акцентом! В свете костра я разглядел невысокого, седобородого человека с суровым, непроницаемым лицом.

– Дражайший капитан фон Прохазка, как рад я принимать вас на наших берегах после столь долгого пути, который вы проделали на своей совершенно замечательной субмарине! Но разрешите представиться: Мохаммед-Амин Вазир БЛЗМБ, верховный министр нашего вождя Саид-Ахмеда, магистра ордена Сануси и вождя правоверных. Но вы можете называть меня просто визирем.

Визирь толкнул меня в бок и обдал зловонным дыханием.

– Ну, как вам нравится БЛЗМБ, герр капитан? Это меня чертов придурок, английский король наградил в прошлом году через посредство своего тупого вице-короля в Каире: «Давайте раздадим этим простакам-арабам блестящие медальки, а? Может эти тупые попрошайки утихомирятся?» Кстати, вы знаете, что означает БЛЗМБ? «Будьте любезны звать меня Богом»! – Не дожидаясь ответа, Мохаммед-Амин повернулся в сторону моря.

– Кстати, герр лейтенант. Как понимаю, ваш досточтимый император прислал некоторое количества серебра, чтобы мы могли приобрести пару полезных вещей. Но вот что не дает мне покоя, – тут визирь снова повернулся ко мне. – Ваша крошечная лодка едва ли способна привезти много. Я бы сказал, что немецкие субмарины могли бы доставить больше, они ведь гораздо крупнее.

«Хитрый старый черт! – выругался я про себя. – Целый день наблюдал за нами с дюн». Но престиж монархии нужно отстаивать любой ценой.

– О достопочтенный и многомудрый визирь, – говорю. – Причина в том, что австрийские субмарины имеют совершенно отличную от немецких конструкцию. Наши только немного выступают из воды – та часть, которая находится ниже, значительно больше.

Мне казалось, что это весьма ловкая ложь, но презрительный смешок визиря убедил меня в ошибке.

– Да-да, капитан. Всевидящий аллах да будет свидетелем правоты ваших слов. Но идемте, нельзя терять времени – скоро рассветет, а путь нам предстоит долгий.

Я подумал поначалу, что под словом «нам» Мохаммед-Амин подразумевает себя, свою свиту и Фриденталя. Но вскоре понял, что и мне тоже предстоит совершить путешествие на неизвестное расстояние вглубь Киренаики.

– Черт побери, я не могу бросить лодку и тащиться с официальными визитами в пустыню! – прошептал я на ухо Фриденталю как только визирь отошел. – И уж тем более не в этом шутовском наряде.

– Ничего не поделаешь, Прохазка, – прошипел разведчик в ответ. – Саид-Ахмед лично пригласил вас на аудиенцию. Судя по всему, дела у наших друзей сануситов идут в последнее время не блестяще, и у вождя есть важное личное послание для Вены.

– Но как далеко ехать?

– Всего лишь километров пятнадцать вглубь страны, насколько я понимаю – как раз до края плато. Вы с легкостью обернетесь туда и обратно за день, а ваш экипаж, тем временем, выгрузит серебро. Отправьте записку своему заместителю с приказом ждать вас до послезавтрашнего утра.

***

Вот так я отправился в пустыню Сахара в обществе трех десятков вооруженных всадников, натирая зад седлом предоставленного сануситами коня. Подобно большинству моряков, наездник я никакой, и после окончания поверхностного курса верховой езды в Военно-морской академии был бы рад никогда в жизни не перекидывать ногу через круп лошади. И даже так поездка оказалась еще хуже, чем я ожидал. Седло было высоким и жестким, арабского образца, а скакун шел размашистой рысью, которая со стороны наверняка выглядела впечатляюще, но причиняла массу неудобств. Окружающий ландшафт тоже не помогал отвлечься от забот и мозолей. С рассветом перед нами открылось обширное пространство красноватых камней, нарушаемое кое-где зарослями чахлого кустарника или торчащими валунами. Пустыня ступенчато поднималась от побережья к невысокому плато, по вершине которого мы теперь ехали.

Наконец к семи утра, когда я начал уже подозревать, что умер этой ночью и подвергаюсь некоему неизвестному способу адских мучений, наша колонна втянулась в вади – неглубокое, извилистое дефиле, разделяющее небольшое возвышение посреди плато. Все кончилось – грохнул выстрел, закутанные в белое люди словно материализовались из скал, обрамляющих овраг. Мы спешились – я скорее на манер жертвы инквизиции, снятой с дыбы, – и пошли по вади пешком, таща коней в поводу. Валясь с ног от боли и усталости (я не спал и почти не ел в течение последних двух дней), я почти не заметил как мы входим в укрепление, хитро примостившееся в блюдцеобразной ложбинке на вершине холма. Ложбина была глубиной всего в несколько метров, и в пару сотен шагов в диаметре, но в ней умещалось три десятка бедуинских шатров, совершенно не заметных, разве что сверху.

Хозяева наши, похоже, испытывали недостаток провизии – лошади были тощими, в глазах у осунувшихся людей читался голод. Зато оружия имелось в избытке: почти у каждого мужчины на плече висела винтовки Маузера и патронташ. Неподалеку стояли три или четыре полевых орудия, а по кромке впадины, замаскированные среди камней, располагались пулеметы Максима. Фриденталь сказал мне после, что сануситы претерпели недавно жестокую трепку от англичан – эскадроны бронеавтомобилей герцога Вестминстерского в клочья разнесли их основные силы под Соллумом, что сразу за египетской границей. Уцелевшие отошли в это потайное убежище для переформирования.

После небольшого перерыва на скудный завтрак из перепачканных в песке фиников и затхлой воды – днем, разумеется, костры не жгли – меня препроводили к великому магистру ордена Санусия, Саид-Ахмеду. Аудиенция была краткой. Вождь, величественный старикан в роскошном одеянии, ограничился парой формальных приветствий, которые перевел на немецкий визирь, затем изложил несколько просьб о помощи со стороны Австрии и Германии. Он поблагодарил за серебряные доллары, вручил запечатанную шкатулку с посланиями к верховному командованию Австро-Венгрии и напоследок объявил, что мне предстоит передать императору особый дар. Мне пришлось подняться с подушек, на которых я сидел, скрестив ноги, и выйти вслед за визирем и Фриденталем из шатра. Снаружи меня ждал молодой, молочно-белый верблюд размером с жеребенка-подростка. Постепенно весь ужасный смысл происходящего стал доходить до моего отупевшего от усталости ума.

– Боюсь, тут ничего не поделаешь, – зашептал Фриденталь, угадав мои мысли. – Придется вам взять его с собой. Нельзя оскорбить араба сильнее, чем отвергнуть подарок.

Поэтому я улыбнулся любезно как мог, и попросил визиря передать магистру благодарность за щедрый дар. Визирь улыбнулся в ответ, как мне показалось, скорее злорадно.

– Магистр братства сануситов рад преподнести вашему императору и королю сего породистого бегового верблюда. Верблюжьи скачки – спорт достойных монархов, даже такой крепкий здоровьем государь как ваш достопочтенный Франц-Иосиф не откажется продлить годы и укрепить силы таким упражнением.

Вопреки ситуации, я едва удержался от смеха, вообразив нашего престарелого кайзера, наслаждающегося утренней прогулкой по поросшей каштанами центральной аллее Пратера верхом на верблюде. «Не грусти, Оттокар, – подбодрил я себя. – У тебя есть шанс потерять верблюда на пути назад к побережью.

***

Остаток дня в лагере сануситов тянулся бесконечно. Я пытался поспать, но даже в такое время года жара в нашей дыре в земле была почти нестерпимой. Пока я бродил беспокойно между шатрами, вокруг роились тучи мух. Мне удалось перемолвиться парой слов с Фриденталем, который после высадки с U-13 сделался более дружелюбным, и свести знакомство с парой обитателей этой пылевой ванны. Соседний с моим шатер служил обиталищем для муллы Юсуф-Акбара, странствующего имама, сопровождавшего этот отряд сануситов в качестве своего рода капеллана при великом магистре. Это был спокойный, добродушного вида старикан с длинной седой бородой, очками в стальной оправе и полным набором золотых зубов – воплощенный портрет духовного наставника и пастыря, если бы не длинноствольный револьвер, который прилип к правой его ладони так же крепко, как мухобойка к левой. Это оружие не было данью моде – мулла имел тревожную привычку то и дело палить из него, шаловливо и без предупреждения, во все, что попадется на глаза: камешек, скорпиона, верблюжью лепешку. Факт, что тишина лагеря каждые несколько минут нарушалась треском выстрела, смущала обитателей не больше кашля или чиханья. К счастью, стрелком мулла был хорошим, иначе раненых и убитых было бы не перечесть.

Еще я обнаружил, что в рядах сануситов сражается немало турок. Часть из них осталась здесь со времен войны с Италией несколько лет назад, другие прибыли посредством кораблей немецкого флота. Одним из этих турок был выученный в Берлине доктор Бешти-Фуад – уродливый, с изъеденным оспой лицом детина, зато человек умный и не великий почитатель братства Санусия. Он целовал руку Саид-Ахмеду и раскланивался с прочими, но вернувшись в шатер, плевался, и обзывал их кровожадной шайкой дикарей.

Часы тянулись, и мне все сильнее хотелось закурить. Я вовсе не страдаю пристрастием к никотину, но прошло дня три с последней порции табака, и портсигар в кармане жилета все сильнее и сильнее заявлял о себе с течением времени. Я вышел из шатра, удалился на край лагеря и закурил. С удовлетворением затянувшись, я выпустил дым и снова вставил сигару в рот. Ба-бах!  Сигара разлетелась в клочья. Не знаю, пролетала у вас когда-нибудь револьверная пуля в дюйме от носа, но ощущение такое, будто вам врезали по лицу. Ошарашенный и наполовину ослепший, я отпрянул.

– Himmelherrgottsakra! – сорвалось с моих губ. – Что за…

Когда глаза снова обрели способность видеть, я разглядел старого муллу, сидящего на пологе своего шатра метрах в двадцати от меня, с дымящимся револьвером в руке. Он снисходительно улыбнулся мне и погрозил пальцем. В крайнем возмущении я вернулся к себе и пожаловался Фриденталю. Присутствовавший Бешти-Фуад мрачно рассмеялся.

– Вы еще легко отделались, герр лейтенант, благодаря статусу посла австрийского императора. Сануситы ненавидят алкоголь и табак. Наказание за пьянство – тысяча плетей, за курение же отрубают руку – пот должным медицинским наблюдением, разумеется. Бог мой, видели бы вы последнего бедолагу, который попался на выпивке – употребил полбутылки из разграбленного итальянского грузовика. Мне приказали оказывать врачебную помощь, да куда там – уже после двухсот плетей у несчастного содрали со спины кожу до позвоночника и ребер. Думаю, он умер после четырех сотен, но ему всыпали всю положенную тысячу. Говорю вам, эти скоты чокнутые. Мне пришлось ампутировать три руки курильщикам, а я приехал сюда только в прошлом году.

– Но как же клятва Гиппократа?

– Да кому до нее дело! Мне было сказано, что если я не стану резать, руку отрубят мне – под моим собственным медицинским надзором!

Некоторое время спустя Фриденталь и Бешти-Фуад ушли, неся какой-то ящик, лопату и моток проволоки. Пояснений они не дали. Но по возвращении Фриденталь сказал:

– Думаю, нас ждут скорые проблемы, Прохазка. Разведчики засекли приближение итальянского туземного ополчения. Враг нападет скорее всего вечером, поэтому вам надо быть готовым к отъезду сразу после наступления темноты. Я организовал вам двух проводников до побережья.

Однообразие остатка дня нарушил только обед из отварного риса без соли, зато обильно приправленного какими-то темными комочками, которые могли оказаться как изюмом, так и дохлыми мухами. Я приготовился к отъезду – проверил пистолет и наполнил водой большую алюминиевую флягу, которую раздобыл для меня Фриденталь. Когда начали опускаться быстротечные пустынные сумерки, вдали послышался сухой треск винтовочных выстрелов. Вооруженные мужчины высыпали из шатров и стали взбираться на край впадины.

– Вот и они, – промолвил Фриденталь. – Это, скорее всего, только разведчики. Но будьте готовы отчалить едва эту атаку отобьют, потому как главные силы где-то поблизости. Пока же можете полюбоваться зрелищем.

Я захватил «штейер», наверняка совершенно бесполезный в данных обстоятельствах, и последовал за фрегаттенкапитаном к нагромождению валунов, расположенному на некотором удалении от ложбины. Мимо камней, как я заметил, шла едва заметная грунтовая дорога. Бешти-Фуад уже скрючился за валунами, держа на коленях жестяной ящичек. Мы нырнули к нему как раз в ту секунду, когда первая волна одетых в белое всадников устремилась через наполовину погрузившуюся во тьму пустыню в нашем направлении. Из скал поблизости застрочил пулемет, затем второй. Конные развернулись, ломая строй, метрах в ста от нас, потом растворились как дым, оставив лежать на земле несколько тел. Затем послышался ровный, низкий гул, и на нас через пески стало надвигаться облако пыли, поливающее огнем. Это был бронеавтомобиль, едущий по грунтовой дороге. Выпускаемые им пули свистели над головой. Мы все вжались в землю, кроме Бешти-Фуада, который невозмутимо сидел, прикидывая расстояние. Потом доктор соединил контакты. У передней оси броневика взметнулся земляной столб. Оторванное колесо покатилось по дороге. По инерции автомобиль двигался еще пару секунд ровно, потом сошел с колеи и врезался в скалу, перевернулся и вспыхнул. Мы кинулись вперед, чтобы помочь выжившим, если таковые остались, но были встречены огнем из кабины экипажа. Покидая сцену я заметил, что на радиаторе бронеавтомобиля красуется эмблема фирмы «Ланча», и что рядом лежит труп, внешне невредимый, если не считать повернутой под неестественным углом шеи. Это был европеец, облаченный в хаки. Рядом с убитым валялась перевернутая каска. Едва мы вернулись в укрытие, темноту снова разорвали сполохи винтовочных и пулеметных выстрелов. Похоже, вторая атака грозила начаться с опережением графика. Что до меня, то я не имел ни снаряжения, ни подготовки для сухопутных операций в африканской пустыне. А еще мой корабль и семь членов экипажа ждали, когда я отведу их в родной порт. Да, самое время уходить, подумалось мне. Я разыскал двоих проводников-бедуинов, дожидающихся у лошади, торопливо распрощался с хозяевами и вскарабкался в седло. Вскоре наше трио уже спускалось по вади. Бой разгорелся всерьез: стук пулеметов и ружейная пальба заполнили все вокруг, осветительные ракеты висели над лагерем. Внезапно вади перед нами заполнилось конными. Я помню только, что пришпорил лошадь и выхватил шпагу – жалкую игрушку для парадов, толку от которой как от канцелярского ножа. Двое наездников преградили мне путь. Загрохотали выстрелы. Я сделал инстинктивный выпад, услышал стон и ощутил, как клинок входит во что-то мягкое. Потом шпага сломалась, в ладони  у меня остались эфес и пара сантиметров лезвия. Кто-то замахнулся темноте и задел кончиком сабли мою шляпу. Но мне каким-то чудом удалось увернуться. Пока я улепетывал по вади, над головой свистели пули. Моим провожатым повезло меньше. Я проложил себе путь, но остался один.

***

По виду ситуация казалась почти безвыходной: я один, ночью, посреди Сахары, окруженный врагами, без карты, без компаса и в запасе всего литр воды. Но на деле все обстояло не так скверно – мне удалось вырваться из лагеря, в котором продолжал кипеть бой, и нужно было только найти дорогу к побережью, для чего достаточно сориентироваться по звездам и спуститься по череде террас. А главное, я избавился от бегового верблюда, причем при обстоятельствах, не позволяющих обвинить меня в отказе от подарка. Когда небо начало сереть, передо мной вдалеке открылась темная гладь Средиземного моря. Все что оставалось, это найти идущее вдоль берега шоссе, дорогу Великого хедива, и следовать по ней, пока не замечу полуразрушенную сторожевую башню, рядом с которой отлеживается на дне U-13. Дорога была в безраздельном моем распоряжении.

Башню я обнаружил после того как проделал километров двадцать по шоссе. Измотанный, с занемевшим до бесчувствия телом, я сполз с седла, сильно шлепнул коня по крупу и тот, заржав, ускакал в дюны. Теперь оставалось последнее – установить контакт с U-13, вероятно залегшей близ берега после выгрузки серебра минувшей ночью. Только я начал напрягать затуманенные усталостью мозги в поисках решения, как услышал за спиной знакомую немецкую речь.

– Доброе утро, герр коммандант! Как поживаете?

Это был визирь. Он ухмылялся в своем привычном злорадном стиле и потирал руки. Двое помощников держали под уздцы коней.

– Надеюсь, герр лейтенант, путешествие не было ужасным? Что до меня, то мне посчастливилось покинуть лагерь накануне вечером, перед самым началом заварухи. Я рассудил, что у вас могут возникнуть трудности с доставкой, поэтому потрудился привести его сюда сам.

К своему ужасу я понял, что слово «его» относится к белому беговому верблюду. Животное, даже в такой ранний час уже норовило выказать дурной характер, и одному из слуг приходилось удерживать его.

Контакт с U-13 я попытался установить, зайдя по пояс в море и стуча рукояткой пистолета по алюминиевой фляжке, в надежде, что звук получится достаточно резким, чтобы разнестись по воде. Помнится, я отстучал азбукой Морзе сообщение: «U-13 – поверхность» раз двадцать и уже терял надежду, когда метрах в восьмистах от берега началось некоторое шевеление. К безграничной моей радости маленькая субмарина поднялась из волн, словно неуклюжая Афродита. С борта спустили ялик, и через несколько минут я уже обменился рукопожатием с Белой Месарошем. Выяснилось, что моих сигналов на лодке не слышали, зато с рассвета каждый час поднимали перископ и осматривались.

Прощались как можно быстрее, так как мне не хотелось, чтобы субмарина долго стояла у берега при свете дня. Но оставалась серьезная проблема. Ну, визирь как никак человек с европейским образованием, обладатель диплома инженера-электрика Мюнхенского технического университета, если верить Фриденталю. Неужели он не внемлет голосу рассудка?