Текст книги "Австрийский моряк (ЛП)"

Автор книги: Джон Биггинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Держа в руке чадящую свечу из бараньего сала, Йонел проводил меня в мою каморку. Изъяснялся этот трансильванский саксонец на средневековом германском диалекте, который я с трудом понимал. Старик проскрипел "der gute Herr Leutnant" и с поклоном удалился, захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь. Я, как мог, умылся, обнаружив дохлую летучую мышь на дне умывального таза, разделся и забрался в пахнущую сыростью постель. Выкурил сигару, потом задул свечу и провалился в сон.

Я устал от двухдневной поездки и последующего за ней многочасового разговора за обеденным столом на языке, на котором я не понимал почти ничего. Поэтому я заснул весьма быстро, хотя матрас кровати, казался набитым обломками кирпичей. Не могу сказать, сколько я проспал; возможно, около часа, но вскоре меня разбудил осторожный скрип двери. Командование подводной лодкой сделало мой сон чутким, поэтому я проснулся через несколько секунд. Я не суеверен, но атмосфера замка казалась далеко не дружественной, и возникло неприятное ощущение, что кто-то или что-то находится со мной в комнате.

Потом в голове промелькнула мысль, что, возможно, приемная семья Елизаветы вздумала отделаться от проблемы с женихом решительными и прямыми средствами… Я вытащил из-под подушки пистолет, затем бросился к ночному столику за спичками. Держа пистолет в правой руке, я протянул назад левую и чиркнул спичкой об стену. Вообразите мое удивление, когда вспыхнувшее пламя осветило коренастую деревенскую девушку лет семнадцати-восемнадцати. Она стояла перед закрытой дверью совершенно голая, неловко прикрываясь руками и уставившись в пол, с лицом, лишенным всякого выражения.

Полагаю, её ни в коей мере нельзя было назвать непривлекательной: с тяжелой грудью и широкими бедрами, с густой порослью лобковых волос под стать плотно заплетенным, темно-каштановым косам. Но было что-то настолько несчастное и по-коровьи отталкивающее в её бледной, уже довольно пухлой плоти, что меня охватила смесь смущения и жалости. Я зажег свечу, выпрыгнул из постели и помчался, чтобы открыть дверь и вывести ее в коридор, пытаясь принести извинения. Она не сопротивлялась, когда я выставил её в коридор. Но потом я увидел снаружи свет: это был старый Йонел, пытавшийся втолкнуть девушку обратно.

– Как? Разве наши деревенские девы не нравятся герру лейтенанту? Посмотрите, какая прекрасная грудь у девахи – еще девственница, и сам бейлиф гарантирует, что у неё нет инфекции. Возможно, прекрасный господин передумает?

– Черт подери тебя и твоих деревенских дев, старый сводник!

– Ага, возможно, у прекрасного господина другие предпочтения? Я слышал, что так часто случается у господ офицеров. Возможно, деревенский юноша более…

– Убирайся, мерзкий старый плут, и забирай своих деревенских дев и юнцов, пока я не свернул твою грязную, старую шею!

Я хорошенько наподдал Йонелу по заднице, толкая вместе с его протеже по коридору. Потом вернулся в кровать, но слишком разозлился и уже не мог заснуть до рассвета.

Я лежал в полудреме и наблюдал сквозь бойницу в стене, как черная трансильванская ночь сменилась на серый рассвет. Раздался лёгкий стук в дверь, потом ещё раз. Я поднялся, чертыхаясь, и подошел к двери почти с уверенностью, что там окажется Йонел с целым табором обнаженных цыганок.

– Какого дьявола?

С другой стороны раздался знакомый мелодичный смех.

– Дьявол – это я, Елизавета.

– Матерь божья, Лизерль, какого черта тебе нужно в такой час?

– Позволь мне войти, мы не можем так разговаривать.

Я надел халат, а потом со всей осторожностью открыл дверь. Передо мной стояла она, улыбающаяся и свежая как утренняя роса, в элегантном зеленый жакете из лодена и плотной твидовой юбке, фетровой шляпе с пером и прогулочных ботинках.

Несмотря на неурочный час, не стану отрицать, она выглядела чрезвычайно привлекательно. Она вошла, и я закрыл за ней дверь.

– Лизерль, это такая изысканная шутка с твоей стороны? Пожалуйста, скажи мне, потому что ночью я очень плохо спал, и боюсь, что мое чувство юмора слегка притупилось.

Она положила холщовый рюкзак на стол.

– Давай, Отто, дорогой, одевайся. Мы идем на прогулку.

– На прогулку? Ты в своем уме? Который час, бога ради?

– Половина пятого утра, и мы идем в горы. – Она улыбнулась, и её темно-зеленые глаза сверкнули. – Правда, герр командир, я и подумать не могла, что выдающийся капитан австро-венгерской подводной лодки будет так волноваться, что его разбудили до рассвета.

– Но прогулка по горам, в такой час...

– Дорогой, или прогулка, или проведешь остаток дня с моими родственниками. Теперь ответь мне честно, что бы ты предпочел?

Я согласился, что предпочел бы гулять по горам, если понадобится, и босиком. Попросил ее выйти, вымылся и побрился, оделся и натянул подбитые гвоздями форменные ботинки. Она вручила мне охотничье ружье "на случай, если встретим медведя", и мы прошли через ворота, как раз когда поднимались слуги, чтобы начать дневную службу в замке. Они нас не заметили.

Должно быть, мы производили странное впечатление, когда взбирались по горной тропе через лес: стройная, симпатичная молодая женщина, но с венгерско-латинской внешностью, возможно, английская гувернантка на отдыхе в Швейцарии, в сопровождении военно-морского лейтенанта в галстуке-бабочке и накрахмаленной рубашке. Но поблизости не было никого, кто бы мог заметить несоответствие в нашем облике. Тропа уходила высоко вверх по склону горы, и не прошло и часа, как мы уже сидели под кронами деревьев, ели на завтрак бутерброды с салями и варили кофе в армейском котелке над костром из хвороста. Я обнял Елизавету за талию. Мы сидели под первыми лучами утреннего солнца, наблюдая, как клочья тумана рассеиваются со склонов под нами. Далеко внизу виднелся замок Келешвар, взгромоздившийся на уступе скалы.

– До чего же они ужасны, правда? – через некоторое время сказала она.

– О ком ты, любимая?

– О Келешваях, глупыш. О ком же еще?

– Прости, не могу согласиться с тем, что приемная семья моей будущей жены ужасна, даже если это правда.

– Весьма дипломатично. Да, отдаю им должное, они взяли меня и Ференца, когда погиб папа, и сделали для нас всё, что могли. И я даже люблю их по-своему, по крайней мере, тетю Шари и дядю Шандора. Но все-таки каждый вечер благодарю Господа, что выросла за границей, а когда началась война, сумела удрать в Вену, потому что если бы я провела всю жизнь здесь, то стала бы такой же кошмарной, как и они.

Она резко повернулась ко мне, ее горящие глаза встретились с моими.

– Скажи-ка, вчера вечером они прислали тебе девушку?

– Что?.. Да, нечто подобное произошло.

– И что же, ты...

– Боже ты мой, конечно же нет! Да за кого ты меня принимаешь?! Я выставил бедняжку за дверь и грозился сломать шею дворецкому твоего отца. Но скажи ради бога, это что, традиция замка Келешвар – присылать гостям посреди ночи обнаженных девиц?

Елизавета вздохнула.

– Да, боюсь, что так. И не только гостям. Болван Миклош называет это "попользоваться деревенскими девицами".

– Ясно. А как на это смотрят деревенские мужчины? Надо думать, у девушек есть отцы, братья и возлюбленные.

– Они ничего не могут с этим поделать. По крайней мере, так было раньше, но теперь, похоже, всё начинает меняться. Ты знаешь, что у Миклоша был старший брат?

– Нет. И что с ним сталось?

– Это было года четыре назад. Он "попользовался" одной деревенской девушкой, и ее жених однажды вечером набросился на него из засады с лопатой. Подкрался сзади и рассек голову пополам до самого подбородка.

– Блестяще. Жаль, что он не поступил так же и с Миклошем. Его схватили?

– Нет, он сбежал. И поэтому жандармы схватили его брата и повесили в тюрьме Кронштадта после десятиминутного суда на венгерском без переводчика. Дядя Шандор и другие судьи сказали, что даже если бы он этого не делал, то вполне мог бы, только дай ему малейшую возможность. И конечно, это правда.

– Чудесно. Теперь я понимаю, почему ты не хочешь здесь находиться.

Мы затушили костер и продолжили взбираться через лес. Елизавета шагала впереди, изящно покачивая бедрами, я шел за ней следом с карабином и рюкзаком. Мы поднимались вверх, пока дубовый и буковый лес не сменился сосновым и березовым. Затем совершенно неожиданно мы оказались на краю большого луга на вершине горного хребта, думается мне, на высоте около двух тысяч метров.

– Великолепно, не правда ли? – сказала Елизавета, немного задыхаясь в разреженном воздухе. – Мы с Ференцем раньше часто приходили сюда детьми, когда убегали из замка. Давай отдохнем немного. Становится теплее.

На солнце было удивительно жарко. Я постелил свой китель, а она сняла жакет, легла на спину и закрыла глаза, наслаждаясь солнечным теплом. Я прилег рядом на локте, восхищаясь безмятежным совершенством ее лица: такого изящного, но без всякого намека на хрупкость. Она приоткрыла один глаз и улыбнулась мне.

– Расскажи мне что-нибудь. Я так люблю, когда ты со мной разговариваешь.

Она взяла мою руку и положила себе на грудь, маленькую и упругую под блузкой. Нравы царили пуританские, и это было самое большее в плане физической близости, на что мы отваживались до сих пор.

– Ах, Отто, почему не всегда так? Никакой войны, подводных лодок, никаких ран, которые нужно бинтовать; только мы вот так навечно.

– Да. Но полагаю, это желание никогда не сбудется. В мире всегда предостаточно боли, и нам обоим придется вернуться в него послезавтра.

Она помолчала некоторое время, потом вдруг спросила.

– Скажи мне, Отто... почему ты должен вернуться?

Вопрос прозвучал так прямолинейно, что потребовалось время, чтобы до меня дошел смысл.

– Что значит – почему я должен вернуться? Черт возьми, да если я не вернусь, то меня арестуют как дезертира, даже не посмотрят на офицерское звание и, скорее всего, расстреляют. Даже если я опоздаю на день без серьезного основания, меня отправят под трибунал.

Она посмотрела на меня хитрым и проницательным взглядом из-под строгих черных бровей.

– Отлично, тогда стань дезертиром, если ты это так называешь. Конечно, ты не единственный. Я разговаривала с доктором Навратилом в госпитале как раз перед отъездом, и он сказал, что в лесах Богемии их полно. Если власти хотят расстрелять тебя за то, что ты не хочешь воевать за них в этой проклятой войне, то думаю, они в любом случае тебя не заслуживают.

На некоторое время я потерял дар речи, настолько возмутительно, почти кощунственно прозвучало это для человека, прослужившего всю сознательную жизнь офицером Австрийского императорского дома. Наконец ко мне вернулась способность говорить.

– Елизавета, ты совсем спятила? Я офицер императорского и королевского флота с двенадцатилетней выслугой, а не какой-нибудь полоумный русинский крестьянин, удирающий к русским окопам...

– Да, а я любящая тебя женщина, и не дам больше и медного гроша за Австрию, военно-морской флот и войну после всего, что видела. Послушай, недалеко отсюда есть хижина пастуха, там, в соседней долине. Он у меня в долгу. В детстве я приносила ему кое-какие лекарства, чтобы вылечить его жену от лихорадки. Я отправила ему записку, прежде чем мы отправились сюда, и он согласен тебя спрятать. Там тебя ни за что не найдут до конца войны, а я всегда смогу наплести какую-нибудь историю и сказать, что ты упал с утеса. Если солдаты могут удрать с войны, почему не могут офицеры?

– Но Елизавета, будь благоразумна, ради бога. Я командир подводной лодки, воюющий с врагами императора...

– ...и скоро отправишься на тот свет и сгниешь на своей ужасной лодке на дне моря, в то время как все графы и князья пристроили своих жалких сынков на безопасные места на заводах по производству боеприпасов.

Её бездонные зелёные глаза наполнились слезами.

– ...а княгиня Эрленди-Братиану станет военной вдовой во второй раз, только на этот раз, даже не успев выйти замуж.

Она притянула меня к себе и сжала в объятиях, на удивление крепких для такой изящной женщины.

– Ах, Отто, угрюмый трудолюбивый чех, разве ты не понимаешь? Ты один из лучших командиров подводной лодки, и тебя будут по-прежнему посылать в рейды, и однажды ты не вернешься… Нет, дорогой, ты – единственный человек, которого я полюбила, и я никому не позволю тебя отнять.

Мы начали целоваться: не соблюдая этикет, приличествующий обрученным, а дикими, опьяняющими поцелуями. Она притянула меня к своему гибкому телу и начала расстегивать мою одежду.

– Отто, займемся здесь любовью... не ускользай от меня.

– Лизерль, ты с ума сошла? Мы должны пожениться в июле...

– Да, и к июлю ты можешь отправиться на корм рыбам. Случится что-то ужасное... Я чувствую... Я не хочу остаться старой девой.

– Старой девой? Но ведь ты вдова?..

– На бумаге – да. Но брачная ночь оказалась неплодотворной: князь был слишком пьян и к тому же оказался жутким извращенцем: я и то лучше в этом разбиралась, чем он. – Она снова меня поцеловала. – Давай же, покажи мне, как это делается. Ты пятнадцать лет развратничал во время путешествий по всему миру, поэтому, уж конечно, одна маленькая медсестра не доставит тебе хлопот.

Что ж, любопытный поворот событий, это уж точно: обольститель с большим стажем, профессионал в искусстве укладывания женщин в горизонтальное положение, теперь столкнулся с восхитительной юной особой, умоляющей его использовать свои способности, но при этом по необъяснимой причине он отказывается выполнить требования. Но прошу, поймите, что помимо наших собственных чувств существовали еще и другие соображения.

Старая Австрия была любопытным обществом, весьма чопорным в некоторых отношениях и чрезвычайно распущенным в других, но с очень строгими неписанными правилами поведения. И в то время считалось, что не состоящий в браке офицер может вполне свободно расходовать свою энергию на актрис и продавщиц, или даже дочерей либеральной интеллигенции, но к добрачным отношениям с дворянкой, с которой помолвлен, относились немного по-другому. Помимо чести женщины не стоило забывать про её семью – если не хочешь закончить как мой старый друг Макс Гаусс, которого последний раз я видел рано утром в венском парке. Он скрючившись лежал в тачке садовника, и тонкий кровавый след тянулся в траве, пока его везли к фургону гробовщика. Может, я и похож на хладнокровную расчетливую скотину, но я знал, что Келешваи очень бы хотели от меня избавиться; да и Миклош слыл превосходным стрелком…

Но в конце концов тем утром на высоком, усыпанном цветами горном лугу, пока над нами кружили орлы, эти колебания накрыло нахлынувшее цунами нашей страсти. До той поры меня любили многие женщины – и, к сожалению, многие будут любить и впоследствии – но как любила она в тот день – никто. Когда все закончилось, мы лежали рядом. Я обнимал ее, а она, улыбающаяся, но печальная, положила прелестную голову мне на плечо. И все же, как раз когда я пристально посмотрел на нее, у меня не выходили из головы ее слова: "Случится что-то ужасное – я чувствую...".

Вечером мы возвратились в замок, где меня как обычно демонстративно не замечали. На следующий день разразился дождь. При таком количестве слуг вокруг не было никакой возможности для дальнейших любовных приключений. Мы нашли убежище в библиотеке, единственной комнате, где, как мы правильно предположили, никто из семьи Келешваев нас не побеспокоит. Ничего стоящего для чтения там не оказалось, только изъеденные жучком и полуистлевшие тома по геральдике и пораженные плесенью теологические труды. Как Бела Месарош и многие представители венгерского дворянства, Келешваи являлись дебреценскими кальвинистами.

Не то чтобы это было заметно, однако доктрина выбора через благодать, казалось, значила для них не что иное, как укрепление презрительного высокомерия к крестьянам, конечно же, православным, и поэтому их так удобно проклинать на том и этом свете. Мы сидели рядом, а дождь на улице лил ручьями, пузырясь и булькая в сточных канавах замка. Мы жаждали друг друга, но желание теперь казалось более глубинным, чем простое физическое вожделение. В конце концов, что есть любовные ласки для истинно любящих, как не символ единения? Её объятия были сладкими и обещали стать еще слаще в будущем. А сейчас было вполне достаточно находиться вместе, греясь в тепле и близости друг друга.

Мы уехали на следующее утро в карете, после холодного прощания с семьей Келешвай. Когда будапештский поезд отъехал от станции Германштадт, Елизавета оглянулась на долину Марош. Она немного помолчала, потом заговорила.

– Я никогда не вернусь туда... никогда.

Мы прибыли в Вену поздно вечером следующего дня. Когда поезд, грохоча по равнинам Бургенланда, подъезжал к столице, Елизавета заговорила со мной.

– Отто!

– Что, дорогая?

– Отто, ты обдумал сказанное мною в горах насчёт... насчёт того, чтобы оставить войну?

Мы оба помолчали немного: встал деликатный вопрос.

– Да, Лизерль, я подумал об этом, прости, что оказался таким болваном. Я могу понять твою точку зрения, но ради бога, попытайся понять мою. У меня восемнадцать человек, и их семьи зависят от меня, не только ты. Под моим командованием и с большой долей везения они смогут дожить до конца войны. Но если я их покину, невозможно предсказать, какого недоумка поставят ими командовать. Нет, дорогая, боюсь, что это невозможно. Нравится тебе это или нет, я останусь с ними до конца войны.

Она вздохнула.

– То же самое и у меня: я не могу бросить своих пациентов. Так или иначе, похоже, эта проклятая война держит нас обоих за загривок.

***

Наш первый боевой патруль после ремонта U13 начался 5 июня. Теперь мы базировались в Бриони, и районом проведения операций являлось итальянское побережье к югу от Анконы. Нам приходилось болтаться там в течение дня в подводном положении и подходить в сумраке, чтобы досадить каботажному судоходству. Шестого июня мы поднялись на поверхность примерно в половине девятого вечера, провентилировали лодку, а потом лениво отправились вдоль побережья, держась в открытом море милях в пяти от берега. Настало идеальное время для подводной лодки: достаточно света, чтобы видеть противника, но сама она оставалась незаметной в темноте. Солнце садилось за горизонт, и лёгкий запах сена доносился с лугов от низкого берега. Вскоре к югу показалось большое облако дыма, которое быстро двигалось по направлению к нам. Мы подождали, и на горизонте появились корабли: два больших судна впереди в сопровождении трех-четырех миноносцев

Мы изменили курс, чтобы подойти к ним со стороны моря – так их силуэты будут выделяться на фоне заката, потом погрузились. Это были два лайнера, один из них пакетбот компании «Апулия Лайн». Оба шли на север на скорости около пятнадцати узлов. Нелегко было идти на такой скорости, но результат стоил затраченных усилий. U13 сблизилась с конвоем, пронырнула почти под носом лидирующего миноносца, резко развернулась правым бортом и выпустила обе торпеды в идущий впереди лайнер. Затем мы развернулись и помчались прочь, при этом нас чуть не потопил следующий миноносец.

Вокруг сыпались бомбы, но мы выполнили свою работу: примерно через тридцать секунд раздался громкий взрыв, одна из наших торпед попала в цель, потом последовала серия странных, грохочущих взрывов, это, как я полагаю, взорвались котлы. U13 пришлось уйти на глубину и маневрировать в течение следующих двадцати минут, чтобы уклониться от рыщущих миноносцев, но стало темнеть, и мы избавились от них без излишних трудностей. Когда опасность миновала, я позвал Штайнхюбера на центральный пункт и поздравил его. Электрическая система наведения вышла из строя непосредственно перед атакой, и его отправили вперед, чтобы запустить торпеды с помощью ручных рычагов. Это была сложная задача, требующая мгновенной реакции, но он блестяще выполнил свой долг.

Около десяти вечера мы поднялись на поверхность и спокойно направились назад. Военные корабли сопровождения ушли, но там светили прожекторы, и во тьме до нас донеслись звуки голосов у воды. Вокруг плавали обломки и несколько тел погибших в скрюченных позах. Мы не могли включить прожектор, чтобы заняться расследованием, поэтому лишь выудили несколько плавающих обломков для подтверждения нашей победы: солдатскую расчетную книжку, принадлежащую капралу Антонио Батистелле из Двенадцатого полка берсальеров [36]36
  Берсальеры (итал. Bersaglieri, от berságlio – «мишень») – стрелки в итальянской армии, особый род войск, элитные высокомобильные пехотныe части.


[Закрыть], и спасательный жилет с надписью «Читта ди Таранто».

Мы прибыли обратно в Бриони рано утром 9 июня, не увидев ничего, заслуживающего оставшейся торпеды. Как только лодка причалила, команду отправили в гостиницу "Нептун" для столь необходимых ванн и бритья. Я же сел в кабинете, чтобы написать рапорт о рейде. Я всегда терпеть не мог документы и предпочитал избавляться от этой задачи как можно скорее. Около половины десятого, когда рапорт уже печатали, меня неожиданно вызвали к командиру базы подводных лодок, риттеру фон Тьерри. Он пригласил меня к себе в кабинет, сердечный и доброжелательный как всегда.

– Ну, Прохазка, "Глюклише Драйцейнер" [37]37
  Везучая тринадцатая (нем.)


[Закрыть] снова подтвердила свое название: только, кажется, это не принесло удачу итальянцами. Шестого числа вы потопили транспорт: как вы знаете, «Читта ди Таранто». На нем находился целый полк берсальеров из Албании для подкрепления в Асиаго. – Он сделал паузу, неловко замявшись и избегая глядеть мне в глаза. – Судно затонуло за три минуты, взорвался котел или боеприпасы. В общем, есть значительные человеческие жертвы.

У меня пересохло во рту.

– Могу я поинтересоваться, насколько значительные, герр командир?

– Мы полагаем, около двух тысяч, судя по перехваченной телеграмме. Один из наших агентов сообщил о многочисленных телах, выброшенных на берег.

– Но почему? Вода была теплой, там нет сильного морского течения, и это произошло всего в нескольких милях от берега. Почему на корабле сопровождения ничего не предприняли?

– Мы не знаем. Как я говорил, лайнер потонул очень быстро. К тому же уже темнело, и конвой был занят тем, что пытался вас потопить, а также сопровождал другое судно. Мы не знаем. – Он поднялся из-за стола и стал вышагивать вокруг меня. – Ваши чувства понятны, Прохазка: мы военные моряки, а не мясники. Но поймите, вы поступили совершенно правильно и в соответствии всем принятым правилам и обычаям Это был военный конвой с военно-морским сопровождением, и "Читта ди Таранто" был вооруженным торговым крейсером. Все утонувшие тоже были вооружены...

(Вооружены, подумал я: большое утешение – иметь винтовку, чтобы обороняться от подводной лодки) ...и вы не знали, сколько людей на борту. Возможно, это был грузовой пароход, забитый пустыми мешками. (...Или судно с беженцами, женщинами и детьми, подумал я). И, во всяком случае, вы сделали с ними то же, что и они, окажись на вашем месте. Ради бога, Прохазка, чем хуже убить тысячу человек, а не одного? Если бы они оказались в траншеях, их бы разнесло на куски при утреннем артобстреле, и никто бы не заметил. Вы всего лишь справились за пять минут вместо нескольких часов. Генералы называют это «обычными потерями».

– Да, да, герр командир, прошу меня простить. Мне просто трудно привыкнуть к мысли, что я убил две тысячи человек.

– Знаю, это все ужасно. Гнусное дело эта современная война; уж как по мне, куда лучше сабли и дульнозарядные ружья. Одни небеса знают, какую дьявольщину изобретут ко времени моего ухода на пенсию.

– Герр командир?

– Да, Прохазка?

– Могу я обратиться с просьбой – сохранить число жертв в секрете? Если об этом станет известно, то может плохо повлиять на моральный дух личного состава.

Тьерри на мгновение задумался.

– Очень хорошо: это останется в строгой тайне. В любом случае, здесь, в Бриони, об этом в курсе лишь вы, я и дежурный офицер-связист. Сообщение поступило по телефону из Полы, таким образом, никто здесь не видел телеграмм.

На следующее утро команда U13 выстроилась на палубе эсминца "Пеликан", и её поздравили с потоплением итальянского вооруженного торгового крейсера "Читта ди Таранто", шесть тысяч двести тридцать тонн. Прозвучало привычное троекратное "ура!", потом все приступили к своим обязанностям. Остался лишь Штайнхюбер, пристально вглядывающийся через поручни в воду. Он казался необычайно тихим, и я подошел к нему.

– Привет, таухфюрер, что-то вы невеселы сегодня утром. В чем дело?

Он резко обернулся и поприветствовал меня.

– Покорнейше докладываю, ни в чем, герр командир.

– Бросьте, Штайнхюбер, мы слишком долго проплавали вместе, чтобы поверить этому. В чем проблема?

Мгновение он колебался, рассматривая доски палубы, потом заговорил.

– Мне все известно, герр командир. Я возился с распределительным щитом, оставшись за оператора, когда тот вышел покурить, и тут как раз поступило донесение. Я подслушал разговор – об итальянском лайнере и всех тех людях, которые потонули вместе с ним.

– Ясно. Ну, Штайнхюбер, только мы вдвоем и командующий базой об этом знают. Скажу прямо, меня точно не переполняет чувство гордости и удовлетворения от хорошо выполненной работы, но ничего не поделаешь: в войнах погибают люди, что сделано, то сделано. Так или иначе, никому об этом ни слова, понимаете?

– Прекрасно понимаю, герр командир.

Штайнхюбер сдержал слово. Но с этого дня его как будто подменили: одинокий, молчаливый, уставившись в никуда, он все свободное время проводил за изучением томика Библии, которую повсюду носил в вещмешке. Он по-прежнему был надёжным и компетентным, но за крепким щитом дисциплины, учений и службы он с пугающей скоростью претерпевал душевный надлом. Я надеялся, что со временем это пройдёт, но вместо этого становилось только хуже, и мне пришлось побеседовать с врачом базы.

Через две недели после этого наступило прекрасное воскресное утро. Мы все отправились по воскресным делам и на мессу в маленькую церквушку за гостиницей "Нептун" – все, за исключением Белы Месароша и Штайнхюбера, которые были протестантами и не посещали мессу. Мы, подводники, были людьми светскими и не относились к ней с особой серьезностью. Однако я задумался, когда получал благословение от корабельного священника. "Читта ди Таранто" занимал мои мысли гораздо больше, чем мне хотелось признать даже самому себе. Но месса закончилась, и я прогулялся вдоль пристани на июньском солнце.

Благоухали лимонные деревья, военно-морской оркестр давал воскресный концерт перед гостиницей, и война, казалось, была на другой планете. А у меня в кармане лежало письмо от Елизаветы, полное нежностей. Я прошел мимо цеха №6 (деревянный сарай на пристани, используемый электриками для хранения гальванических элементов), дверь была приоткрыта, и дул теплый полуденный ветерок. Я пошел закрыть сарай (электрики ушли на обед), но что-то заставило меня сначала его осмотреть. На редкость неприятный, кислый запах гари заполнил воздух. Я оглядел длинное, уставленное скамьями помещение и заметил дым и пар, струящийся за полками. Подозревая пожар, я вбежал в сарай проверить. Потом я увидел фигуру, скрючившуюся за скамьей. Это был Штайнхюбер, обнаженный по пояс, видимо, ищущий что-то в фарфоровом гальваническом элементе. Он, казалось, не видел меня. Я понял: что-то не так, и шагнул к нему, а потом отскочил в ужасе.

– Штайнхюбер, какого дьявола?..

Гальванический элемент испускал пар и пузырился, как ведьмин котел. Грязная коричневая пена уже выплескивалась по краям и сочилась по полу, дымясь.

– Быстро! Охрана! Ради бога, быстрее, вызовите врача.

Штайнхюбер, казалось, опомнился и стоял с безучастным взглядом. Его лицо исказилось почти до неузнаваемости. Он попытался отдать честь, и тошнота подступила к моему горлу, когда я увидел, во что превратилась его правая рука: расплавленная культя: обрубок кости, сочащаяся кровь и пена. На несколько секунд ужас происходящего лишил меня всякой воли. Потом я пришёл в себя, схватил Штайнхюбера за руку и потащил без всякого сопротивления, как овцу, через сарай, чтобы окунуть культю в ведро с раствором извести для нейтрализации брызг кислоты. При этом Штайнхюбер что-то бессвязно бормотал, как будто это совсем его не касалось.

– Покорно сообщаю, что проклят, поднявший руку на своего брата… "И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее…[38]38
  Новый Завет. От Матфея. 5:30 И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.


[Закрыть] Эта рука запустила торпеды, как вы знаете, герр командир… Ну, это больше не повторится, так ведь?

Двое часовых вбежали в сарай с винтовками наизготовку. Следом торопился доктор Едличка с черным саквояжем, недовольно бормоча, что его оторвали от еды, чтобы помогать всяким недоумкам, которые... Увидев жуткую культю, он отпрянул. Один из молодых матросов отвернулся, и его вырвало. Что касается меня, как только врач и несколько санитаров начали накладывать жгут на запястье Штайнхюбера, я, слегка пошатываясь, вышел на свежий воздух. Я не мог унять дрожь в коленях, а изнутри меня колотил смертельный холод. Нещадно палило полуденное солнце, а из-под лимонных деревьев раздавался вальс Легара "Губы молчат".

Конечно, началась заварушка. Военная прокуратура сделала всё, чтобы обвинить Штайнхюбера в преднамеренном нанесении вреда здоровью в попытке уклониться от военной службы, преступлении, которое в военное время означало смертную казнь или, как минимум, смерть заживо на каторжных работах в течение двадцати пяти лет в тюремной крепости. В итоге, после постоянного апеллирования к безупречной службе Штайнхюбера, нам с Тьерри удалось отклонить обвинение и вместо этого объявить его сумасшедшим.

Мы утверждали , что если бы человек просто не хотел больше участвовать в войне, то отрубил бы несколько пальцев, вместо того чтобы сознательно заполнить гальванический элемент концентрированной серной кислотой и затем держать в ней руку около пятнадцати минут, пока она чуть не растворилась, не обращая внимания на боль. Но в Австрии 1916 года даже признанного безумным ждала незавидная судьба. Беднягу отправили в сумасшедший дом для военных в Брюнне, вдали от жены и детей. Нам с Легаром удалось навестить его несколько месяцев спустя, после многочисленных взяток, но он не узнал нас. Он умер от отчаяния в канун Рождества 1917 года. Милосердный Боже, упокой его душу с миром.