Текст книги "Австрийский моряк (ЛП)"

Автор книги: Джон Биггинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

– Совсем неплохо, так ведь, Прохазка? На флоте уже четыре "Марии-Терезии", и три из них – у подводников. Награждение состоится в Вене, девятнадцатого.

– Но герр адмирал, девятнадцатого у меня свадьба...

– Вот те раз. Отлично – значит, двойное представление для публики. Свадьбу лучше отложить до следующей субботы.

Я вернулся, в Бриони, чтобы собрать вещи, прежде чем отправиться на поезде в Вену. Я как раз укладывал багаж, когда постучали в дверь. Оказалось, это мой старый знакомый Тони Штрауслер, теперь линиеншиффслейтенант, ожидавший в Бриони назначения на подводную лодку.

– Привет, Прохазка. Прости за беспокойство. Не возражаешь, если я войду?

– Нет, Штрауслер, вовсе нет. Всегда рад тебя видеть. Какие новости?

– Да ничего особенного, только вот UC-8 задерживается.

– Немецкий минёр? Тот тип... ээ... Брайсхаупт, это его лодка?

– Да, его. Они должны были вернуться четыре дня назад. Ты ничего про них не слышал?

– Боюсь, что нет. Но опоздание на четыре дня – это долгий срок, если речь только о поломке машин. Может, лодку разорвало на куски их же собственными минами.

– Боюсь, Прохазка, у меня для тебя плохая новость – на борту UC-8 находился твой будущий шурин.

Некоторое время я молчал, потрясённый этими словами.

– Фрегаттенлейтенант граф Ференц де Братиану. Он прибыл сюда через день после твоего выхода в море и сумел уговорить Брайсхаупта взять его вторым помощником. – Штрауслер помолчал. – Да не волнуйся так, Прохазка, мы же не знаем, что случилось. В конце концов, это может быть поломка двигателя, или они сели на мель у Лидо, и итальянцы взяли их в плен.

Путешествие в Вену оказалось омрачено этой новостью. Думаю, Елизавета приняла её довольно хорошо, полагаясь на мои доводы (в которых я был далеко не уверен), что ее брата, вероятно, взяли в плен. В этих обстоятельствах, решил я, ей лучше не знать, что она чуть не потеряла в том же море и жениха. У нас было очень мало времени, чтобы побыть вместе ближайшие десять дней. Свадьбу перенесли на 21 июля, чтобы освободить день для награждения в Шёнбрунне самим императором.

В общем, настала нескончаемая, утомительная череда интервью с журналистами – немецкими, швейцарскими, турецкими, даже американскими, и фотосъемки, встречи с портными и художниками-портретистами. Проносились дни, и я все меньше чувствовал себя самим собой, а все больше портновским манекеном для ныне проеденного молью одеяния Габсбургской империи. Не последней из моих проблем была необходимость придумать как теперь называться, поскольку кавалер Рыцарского креста немедленно возводился в бароны.

Но тут и возникала проблема, бароном чего я должен быть. В конце концов я решил стать бароном фон Штрахницем, немецкой производной от моего родового села Стрхнице. Но канцелярия ордена даст мне титул только условно, потому что они считали, что барон фон Штрахниц наверняка уже существует; так что я остался просто бароном на то время, пока канцелярия и департамент императорского двора спорят между собой. Как я понимаю, к 1918 году, когда рухнула монархия, вопрос еще не решился.

Меня должным образом наградили перед дворцом в Шёнбрунне утром 19 июля в присутствии огромной толпы аплодирующих, размахивающих флажками венских школьников и почетного караула от военно-морского флота и полка Дойчмайстер. Стоял погожий день, последняя, дерзкая демонстрация довоенного блеска и праздничности среди разрушающей, голодной серости войны. Наш древний император прикрепил белый эмалированный крестик к моему мундиру, узловатые от артрита пальцы неуклюже пытались пробить булавкой плотную синюю ткань.

Внезапно я почувствовал острую боль: через китель и манишку он вонзил булавку прямо в грудь. Мне удалось не дрогнуть, а потом его гориллоподобный болван флигель-адъютант, видя трудности его императорского величества, прибыл ему на помощь и вонзил булавку еще глубже на добрых два сантиметра! Тем не менее, я не выказывал признаков беспокойства, а стоял, улыбаясь, пока император говорил мне, что ему очень приятно; он явно был доволен собой. Но несмотря на боль, я не мог не чувствовать глубокую жалость к этому иссохшему старому существу, похожему на старую, потрепанную жизнью заводную обезьянку в голубом кителе, дергающуюся почти семьдесят лет, и ржавая пружина раскручивала последние несколько оборотов. "Старый Прохазка", так раньше называли его в Вене – ведь у меня одна из самых распространенных чешских фамилий. Его глаза по-прежнему ярко синели, но стали водянистыми и покрылось пленкой, как у мертвой рыбы.

А что касается знаменитых бакенбард (которые, должен сказать, всегда напоминали мне бабуина), они, очевидно, держались на изрядном количестве парикмахерского клея. Мы стояли в солнечном свете, кровь пропитала мою рубашку: император и герой войны; правитель и подчиненный; мы оба теперь ненамного больше, чем мужчины на рекламном щите министерства пропаганды. Когда император и его окружение уехали, а я задумался, когда прилично вытащить булавку из груди, то заметил, что два адъютанта императорских германских военно-морских сил остановились позади процессии и рассматривают меня с явным неодобрением. Один прищурился и сказал другому: "Да, тот самый тип…". Потом они ушли.

После церемонии я вернулся в Военное министерство, и дежурный врач приложил тампон с йодом на рану в моей груди. Вошел ординарец.

– Герра шиффслейтенанта барона фон Прохазку срочно вызывают в кабинет помощника начальника военно-морского штаба.

Я торопливо оделся и проследовал за ординарцем через лабиринт коричневых коридоров и лестниц на третий этаж. Меня сопроводили в комнату для переговоров, и я оказался лицом к лицу с вице-адмиралом бароном фон Либковицем, тремя или четырьмя другими старшими военно-морскими офицерами и оберстаудитором из юридического департамента военно-морского флота. Я понятия не имел, какова цель встречи, но инстинкт командира подводной лодки подсказывал мне, что это не предвещает ничего хорошего. Меня елейно вежливо пригласили сесть, что совсем не обнадеживало. Адмирал заговорил.

– Господин шиффслейтенант, вы, несомненно, будете удивлены, почему вас вызвали сюда в такой спешке и так скоро после награждения высшим военным орденом нашей монархии. Вы не должны относиться к этому как к формальному судебному расследованию. За два последних дня открылись некоторые факты в связи с вашей двойной победой в Венецианском заливе в ночь со второго на третье июля: факты, которые, боюсь, могут иметь серьезные последствия в отношениях нашей монархии с германской империей.

Я слушал в оцепенении, совершенно сбитый с толку и неспособный даже думать. Но оберстаудитор вскоре привел меня в чувство.

– Нам бы хотелось, герр шиффслейтенант, чтобы вы ответили на несколько вопросов относительно потопления вами неустановленной подводной лодки к востоку от Кьоджи утром третьего июля. Я получил ваш рапорт, но хотел бы уточнить несколько мелких деталей.

– Пожалуйста, спрашивайте что хотите.

– Благодарю. Наш первый вопрос касается точного положения в момент погружения. Вот, вы указываете его здесь... – (поправляя пенсне), – как 45°9' северной широты и 12°31' восточной долготы. Скажите, как вы определили позицию?

– По береговому пеленгу, герр оберстаудитор.

– Ага, по береговому пеленгу. А когда именно вы проводили наблюдения? Как я понимаю, вы недавно всплыли в темноте, почти тридцать шесть часов проведя на дне и чуть не погибнув от удушья; кроме того, менее чем два часа назад вас бомбил итальянский дирижабль, который вы впоследствии сбили. Мне кажется, у вас было не так много возможностей для навигации.

– Вы совершенно правы. Пеленг был взят на церковную колокольню Кьоджи, на маяки в устье Адидже и вход в лагуну непосредственно перед погружением первого июля. Очевидно, что мы всплыли на том же месте и почти не сдвинулись оттуда за следующие несколько часов, потому что, как отметил герр оберстаудитор, мы были слишком заняты подзарядкой батарей, а затем отражали воздушную атаку.

– И там нет течения?

– Совсем небольшое. Но прошу, герр оберстаудитор, могу я поинтересоваться, к чему все это? Меня вызвали сюда, чтобы обвинить в небрежном ведении бортового журнала, или за всем этим стоит какая-то более серьезная цель?

В разговор вмешался адмирал.

– Да, Прохазка, думаю, справедливо сказать вам, что произошло и почему вы здесь. Вы знаете, как я понимаю, что пропала императорская германская подводная лодка-минер UC-8?

– Не знал, герр вице-адмирал, но перед тем как покинуть Полу, я слышал, что она задерживается.

– Так вот, дело в том, что у немцев теперь есть веские основания подозревать, что третьего июля вы по ошибке потопили их лодку. Говоря прямо, Прохазка, они требуют вашу голову: спрашивают, что же мы за союзники, раз награждаем высшим военным орденом людей, которые топят их подводные лодки.

– Но герр вице-адмирал, это невозможно, – возразил я. – Корабль, который мы торпедировали, был итальянским, возможно типа «Фока», и уж точно не германская лодка. Когда мы добрались до места, в воздухе воняло бензином, и, во любом случае, это было юго-восточнее зоны действия UC-8.

– Да, герр шиффслейтенант, я понимаю ваши доводы. Но как ни жаль это признавать, у немцев есть чертовы доказательства, с которыми трудно убедить их в неправоте, – тихо прошептал он.

Мне сунули папку с фотографиями. На них были несколько расщепленных досок с надписью MARINE VERSORGUNGSABTEILUNG 30, WILHELMSHAVEN [40]40
  Морской отдел снабжения. Вильгельмсхафен, 30 (нем.)


[Закрыть], сморщившаяся от воды расчетная книжка, выписанная на имя боцмана Питера Ганца, шелковая ленточка с бескозырки с вышитой готическими буквами надписью UNTERSEEBOOTS FLOTILLE [41]41
  Подводный флот (нем.)


[Закрыть]. Эти улики подобрала три дня назад UC-15 очень близко к тому месту, где вы потопили лодку. Кроме того, оказывается, на поверхности оказалось много нефтяных пятен. Ганц, кажется, был ведущим минером UC-8.

– Герр вице-адмирал, позвольте заметить, что это неубедительные доказательства. Лодки UC-типа нередко взрывались на своих же минах, и течение довольно легко могло принести эти предметы с того места, где затонула субмарина.

– Но вы сказали, что там не было течения, – произнес оберстаудитор.

– Достаточное для перемещения легких объектов на несколько миль в день.

Адмирал снова ринулся в атаку.

– Герр шиффслейтенант, кто-нибудь кроме вас видел борт подводной лодки?

– Да, мой старшина-рулевой находился со мной в боевой рубке. Можете допросить его, если вам угодно. Подводная лодка была длинной и низкой, и мигнула нам навигационными огнями.

– Разве вам не приходило в голову, что это могла быть немецкая субмарина? По вашему собственному признанию, вы не спали почти тридцать часов и плохо себя чувствовали после пребывания на дне и из-за волнений в сражении с дирижаблем. И скажу вам ещё, что бензин, запах которого вы почувствовали сразу после потопления, был на самом деле парами от рухнувшего неподалеку дирижабля.

– Конечно, я не исключал такую возможность, герр вице-адмирал, но я отклонил это предположение, потому что, во-первых, подводная лодка была явно не немецкой по внешнему виду; во-вторых, мы находились вдали от зоны действия UC-8; в-третьих, потому что мигающие навигационные огни – глупая выходка, совершенно не характерная для немцев.

Либковиц обхватил руками подбородок.

– Вы ставите меня в сложное положение, Прохазка. С одной стороны, мы доверяем вашему огромному опыту и обоснованному мнению как командира подводной лодки. Но с другой стороны, наши германские союзники потеряли одну из своих субмарин и совершенно убеждены, что это сделали вы. Они утверждали в течение почти двух лет, что австрийская процедура сигналов не упорядочена и что наши военно-морские офицеры не так хорошо обучены. Теперь, похоже, у них есть какие-то веские доказательства, и они собираются пустить их в ход. После награждения вас орденом Марии-Терезии они просто жаждут вашей крови. И откровенно говоря, после летней катастрофы нашей армии мы едва ли имеем возможность в чем-либо им отказать.

В этот момент я взбунтовался.

– Могу я тогда почтительно спросить членов этой группы, как предполагается поступить со мной? Меня отдадут под трибунал? Поскольку в противном случае я буду его требовать, чтобы восстановить своё доброе имя.

– Боже ты мой, да вы с ума сошли! – воскликнул Либковиц. – Какими же дураками мы бы смотрелись, награждая вас "Марией-Терезией" в один день и отдавая под трибунал на следующий! Нет, Прохазка: боюсь, что для большей пользы двуединой монархии и ее союзников вам придётся… так или иначе удалиться со сцены. Теперь, будьте любезны, подождите в коридоре. Боюсь, мы должны обсудить это конфиденциально.

Когда я шагнул в коридор, у меня в голове возникла картина: приемная со стоящей на столике бутылкой шнапса и пистолетом. Нет, думал я, забери их всех дьявол – пусть лучше посадят меня в тюрьму или сами выполняют грязную работу, если хотят меня убить. Какое они имеют право требовать у невинного человека покончить с собой, только чтобы успокоить немцев? Я бы ещё сотню раз отдал свою жизнь за Австрию, столкнувшись с врагом, но самоубийство для спасения государственной репутации – дело другое… Мысленно репетируя дерзкую речь перед этим неофициальным трибуналом, я с удивлением увидел сводного брата Елизаветы – Миклоша, шаркающего по коридору в своей неуклюжей манере. Я знал, что он находится в Вене в составе венгерской парламентской делегации, но понятия не имел, зачем он притащился сюда. Миклош остановился и посмотрел на меня, как на кучку грязи на паркетном полу.

– А, герр шиффслейтенант, – ухмыльнулся он, – я слышал, наконец-то вы получите то, что заслужили. Я всегда говорил, что непозволительно венгерской дворянке мешать кровь с простым чешским свинопасом. Теперь, когда вы убили ее брата, возможно, она мне поверит.

– Откуда это вам известно?

– Скажем так, – улыбнулся он, – Будапешту нравится поддерживать собственные контакты с Берлином. Так или иначе, можете считать, что брак отменен, и если я снова увижу вас около графини Эрленди-Братиану, то с превеликим удовольствием застрелю. Желаю хорошего дня.

– Ах ты, грязная венгерская вошь, я…

Дверь открылась.

– Герр шиффслейтенант барон фон Прохазка приглашается в переговорную.

Я вошел и понял, что предстал перед комиссией по расследованию. Либковиц встал, чтобы огласить вердикт.

– Герр линиеншиффслейтенант, неофициальная комиссия считает дело против вас… недоказанным. Однако моя прискорбная обязанность перед лицом сильнейшего и непреодолимого давления со стороны наших германских союзников информировать вас об отстранении от командования субмариной U-13. Относительно вопроса вашего… поступка чести, мы решили, что вовсе не в интересах монархии толкать на самоубийство человека, накануне получившего Рыцарский крест военного ордена Марии-Терезии. Поэтому мы пришли к следующему благоразумному решению: с завтрашнего дня вас переводят в качестве наблюдателя в имперский и королевский воздушный флот на фронт Изонцо.

Я покинул здание мрачным и решительным, как никогда в жизни: я увижу Елизавету перед отъездом в Италию или умру, пытаясь с ней повидаться. И тысяча Келешваев, вооруженных тридцатисантиметровыми гаубицами, не остановят меня, когда я с грохотом подъеду в фиакре к зданию Рейхсрата, где она работает медсестрой. Я прихватил с собой саблю и был исполнен решимости проткнуть Миклоша, если он попытается меня остановить.

Прохожие толкались, чтобы поглазеть на меня, когда я вышел из здания Морского департамента; школьники попросили автограф; симпатичные девочки, казалось, чуть не падают в обморок, восхищенно глядя на небольшой белый крестик, прикрепленный к кителю. Откуда им было знать, бедным, введенным в заблуждение дурачкам? Завтра ленты "Виват" внезапно и загадочно исчезнут из продажи, и для них появится другой герой войны. Потом через пару недель газеты опубликуют краткий отчет о моей доблестной смерти в воздушном бою над Альпами: "…добровольцем вызвался на летную службу, поскольку это единственный путь вновь продемонстрировать несравненный героизм в служении императору и отечеству".

Но о чем я думал, когда взбегал по ступеням здания парламента, превращенного в больницу? Я добрался до вестибюля, ожидая, что мне откажут в разрешении увидеть её, и приготовился демонстрировать свою награду всем подряд, чтобы добраться до её палаты. Но Елизавета стояла у подножия главной лестницы, бледная и усталая, с покрасневшими глазами, но по-прежнему прекрасная даже в бесформенном медицинском халате. Она улыбнулась, как будто ожидала меня.

– Дорогой, как я рада тебя видеть. Ты не хочешь меня поцеловать?

– Я пришёл попрощаться.

Она выглядела странно невозмутимой.

– Почему попрощаться?

– Разве тебе не сказали?

– Да, мне сказали. После возвращения из Шёнбрунна сегодня утром я наткнулась на этого шута Миклоша. Он бормотал какую-то чушь, что ты убил Ференца, и свадьба отменяется.

– Что ты ответила?

Она рассмеялась.

– Послала его к дьяволу, но не так вежливо: теперь я независимая женщина и выйду замуж за кого пожелаю.

– А Ференц?

Ее глаза затуманились.

– Я не верю, что ты имел к этому отношение. И в любом случае, даже если и так, я по-прежнему думаю, он бы хотел, чтобы я вышла за тебя замуж. Это мировая война, а не игра, а люди во все времена гибли от несчастных случаев.

– Но тебя лишат наследства, отрекутся от тебя...

Она отвела меня в сторону, за колонну, и обняла, глядя в глаза.

– Отто, ты слишком порядочный человек, себе же во вред. Разве ты не видишь? Старая Австрия умирает, истекая кровью среди грязи и колючей проволоки. Я не знаю, что останется после нее, но так или иначе не думаю, что титулы и разрушенные поместья в Трансильвании принесут пользу хоть кому-то. Всё, что я хочу – провести жизнь с тобой: остальное не имеет никакого значения.

– Ты по-прежнему уверена в этом?

Она улыбнулась и сжала мою руку.

– Да, уверена. И я уверена еще кое в чем. Я уже два месяца ношу под сердцем твоего ребенка.

Мы поженились 21 июля, как и планировалось, в регистрационном бюро Восьмого округа, с доктором Навратилом и Белой Месарошем в качестве свидетелей. Состоялась небольшая церковная церемония, главным образом, чтобы угодить моей тете, а затем краткий медовый "месяц" в гастхаусе, перед тем как я на следующее утро отправился на фронт Изонцо. Но это уже другая история.

Но все же спустя годы, в моей голове живет призрачное сомнение о потоплении UC-8 и смерти моего шурина. Неужели немцы были правы? Возможно, я видел то, что хотел увидеть, одурманенный углекислым газом и усталостью? Недели две назад, одним солнечным днем я сидел в саду. Внезапно звук шагов заставил меня обернуться. Это был Кевин в сопровождении крепко сложенного брюнета в джинсах и майке. Он представился как Кен Уильямс, в прошлом – старшина в водолазной команде королевского военно-морского флота и старый флотский товарищ Кевина, теперь собственник водолазного бизнеса, выполняющего все виды спасательных и строительных работ. Нас представили друг другу, и мы приятно поболтали какое-то время. Потом он сказал:

– Кевин тут рассказывал мне, что в 1916-м вы командовали субмариной на Адриатике неподалеку от Венеции.

– Да, верно. Когда я был капитаном австро-венгерской лодки U-13. Мы много патрулировали в тех водах. За несколько недель я уже надоел Кевину со своими приключениями, но он вежливый парень и притворяется, что верит мне.

– Любопытно, потому что я сам работал там в позапрошлом году, расчищая морское дно для нового нефтяного терминала неподалеку от Маламокко. У меня есть фотографии, которые могут вас заинтересовать.

Он полез в задний карман и достал картонный пакет с фотографиями. Я надел очки и внимательно рассмотрел их. Сначала было трудно понять, что же там: снимки кучи ржавых, перепутанных, обросших тиной обломков, лежащих на причале под гигантским плавучим краном. Потом я понял, что это: остов небольшой субмарины типа UB или UC. Кожух боевой рубки и палуба поддались времени, но форма корпуса осталась узнаваемой. Развалину разрезали пополам, чтобы облегчить подъем. Корма осталась неповрежденной, но носовая секция состояла из едва опознаваемых беспорядочно искривленных листов.

– Очень интересно, – проговорил я наконец. – Я сам командовал весьма похожей подлодкой в 1916-м. И вы говорите, что подняли это со дна к югу от Венеции?

– Да, примерно в четырех милях, как раз на месте нового фарватера для танкеров, который тогда углубляли. Местные рыбаки посчитали, что сетями наткнулись на что-то древнее, но пока мы не спустились, никто не знал, что это. Она плотно застряла, чтобы вытащить, пришлось наваривать рым-болты и резать ее на части.

– Скажите, у вас есть какие-либо идеи о принадлежности этой лодки?

– Не особо, мы водолазы, а не археологи, и нам платят за результат. Но когда мы подняли развалину, ВМС Италии послали парочку человек, чтобы выяснить, что это. Внутри оказалось много мусора и костей. Мы помогли итальянцам отсортировать их на брезенте, и в итоге собрали восемь скелетов, плюс парочку фрагментов. Пришли ребята из службы западногерманских воинских захоронений и упаковали их в коробки, чтобы забрать для погребения. Я разговорился с одним из них перед уходом. Он хорошо говорил по-английски и сказал, что это немецкая подлодка-минзаг, подорвавшаяся на одной из своих же мин. Вот, – он указал пожелтевшим от никотина пальцем, – видите, как вывернуло наружу эти листы стали? Что бы ее ни потопило, это произошло изнутри, а не снаружи, – сказал он. – Торпеда вдавила бы их внутрь.

Перед уходом он показал мне несколько сувениров с той подлодки: проржавевший железный крест, датированный 1914 годом, пуговицу германского императорского флота и кое-что еще.

– Вот, я не знаю, что это. Парень из службы германских воинских захоронений тоже не знал: сказал, что никогда не видел подобного.

Странно было держать его на ладони: простой значок из белого металла, состоящий из якоря, переплетенного с буквами UB. Мы, австрийские подводники, раньше с гордостью носили такие значки на левой стороне кителе, как и Ференц, должно быть, прикрепил этот, совершенно новый значок в то утро, когда отправился в свой первый и последний рейд. Той ночью я спал крепко. Пусть через семьдесят лет, но, по крайней мере, один призрак упокоился с миром.

Продолжение следует…

Книга «Австрийский моряк» – первая по времени написания, но вторая по хронологии действия. в дальнейшем Джон Биггинс написал третью книгу – «Двуглавый орел», которая описывает период в 6 месяцев, уместившийся между 14й и 15й главами «Австрийского моряка». Для удобства чтения и сохранности хронологии повествования, данные главы перенесены в следующую книгу "Двуглавый орел“.